Обманутые Крымом. Глава 13. Столб - литератор

Миша Гринчук в очередной раз достал всех своей беспросветной тупостью. Лично меня это раздражает так, что хочется двинуть ему хорошенько, чтобы у него было время полежать, подумать о своем поведении. Вдруг что-нибудь из этого да выйдет? Но нельзя, а, то непременно вылечу из училища. Но злости выход дать нужно, поэтому я пишу рассказ про Гринчука.
– Пацаны, – привлек я внимание взвода. – Послушайте, что я накропал!
– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовались ребята, и, отложив свои дела, повернулись ко мне.
Я был рад возможности продемонстрировать взводу свое творчество. На душе было радостно, как это бывает в предчувствии чего-то хорошего. Я вышел к доске и начал с чувством читать.
– «Миша Гринчук ликовал. Это и впрямь был настоящий праздник – впервые Мише доверили заступить в караул, несмотря на козни и сопротивление, ока¬занное замкомвзводом Ежевским. Помня о том, что караул является выполнением боевой задачи, Миша, преисполненный достоинства и собственной значимости, топтался на вышке, по-бычьи наклонив голову.
Он поминутно щупал рукой автомат, убеждаясь, что как это ни странно, но он все еще здесь. Хмуря брови и пытаясь придать своему лицу несвойственное ему умное выражение, он грозно погля¬дывал по сторонам, терпеливо поджидая тех, кому не спалось в эту чудес¬ную ночь, и кто по глупости мог забрести туда, где Миша выполнял боевую задачу.
Он застенчиво улыбался, припоминая, как его провожали в караул: стол, накрытый красным сукном, торжественные речи, духовой оркестр, пио¬неры с цветами и слезы товарищей. От этих ностальгических воспоминаний слегка щемило сердце.
А в это время за углами складов, вблизи Мишиного поста, залегла от¬дыхающая и бодрствующая смена караула во главе с начальником караула старшим сержантом Ежевским. Они на всякий случай страховали Мишу во время его смены, чтобы чего не вышло из ряда вон выходящего. Миша был талантливый чувак в смысле того, чтобы совершенно неожиданно не подсунуть товарищам какое-нибудь западло. Надо заметить, что Миша и западло были закадычные друзья, что называется «не разлей вода».
Миша по натуре был коллективист, и не мог быть один, и как-то так вышло, что его натурой стало западло. Западло тоже полюбил Мишу как брата за его непо-средственность, простоту и крестьянскую наивность. Так они и жили вдво¬ем – спали в одной постели, ели из одной тарелки. И если, где случалось западло, то все знали – там и Миша. Ну а где был Миша – все были уверены, что там и западло. Вполне естественно, что и в караул, и на пост они заступили вдвоем.
Но вырвавшись на оперативный простор, западло растерялся. Какое широкое поле деятельности, сколько перспектив раскрылось перед ним! И руки к тому же развязаны. Западло поглядывал по сторонам, прикидывая, с чего бы начать на сей раз свою деятельность. Он был в восторге – перед ним были неограниченные возможности.
Мише он пока не сказал ни слова, и тот как-то не догадывался, что замышляет его братан. Размышления продолжались довольно долго: минут пять или даже шесть.
Старший сержант Ежевский уже начинал волноваться из-за непредвиденной задержки. Но кипучая натура западла вырвалась наружу, и он решил действовать. Ну а поскольку западло и Миша были неразделимы, как одно целое, то и Миша заметно активизировал свою мыслительную деятельность.
В коре его головного мозга торопливо пробежала какая-то мысль и затухла, так и не дойдя до Мишиного со¬знания. Как всегда, ибо очень редко какая мысль посещала Мишу. Что поде¬лаешь, не всем же философами быть, кому-то надо и фантастику писать.
В открытую оскорбить окружающих Миша не решался, могли произойти различные эксцессы на его голову, поэтому он писал фантастические рассказы, повести, романы, в которых он в замаскированной форме, грубо и пошло смеялся над своими товарищами.
Читая его произведения, самые стойкие и уравновешенные гуманисты становились вампирами, а самые отпетые импотенты превращались в сексуальных маньяков. Один из таких маньяков, слепой поклонник Мишиного таланта, однажды даже имел с Мишой близость. Правда, об этом случае Гринчук до сих пор не любит вспоминать, а тем более рассказывать.
Но вообще Миша был мировой чувак, если бы не его слишком уж деятельная, живая, кипучая натура, не дававшая покоя, ни ему самому, ни всем окружающим. Натура его была девка развратная, гулящая, совершенно не терпящая принципов социалистического общежития.
А расплачиваться за все ее проделки приходилось почему-то Мишиному лицу. На этом его суровом и мужественном лице нашли постоянную прописку самые разнообразные синяки. Они были у Миши всегда, и никто уже и не замечал, когда одни его синяки сходили, а другие появлялись.
Поделиться своими невеселыми думами Мише было не с кем. Разве что иногда, только, когда появлялся вдруг на какую-то минуту-другую вечно спешащий, вечно бегущий Генка Чернов, Мише удавалось немного излить ему ду¬шу на бегу. Но от бега и разговора Миша быстро задыхался и безнадежно отставал, а Чернов бежал все дальше и дальше. Если жизнь – это движение, то Чернов, видно, хотел прожить долго. Но он не подозревал, что друг его друга, западло, уже готовится подсунуть тому большую свинью.
Чу! В той стороне, где залег в дозоре в густой траве начальник караула, напрасно пытавшийся разглядеть что-либо в темноте, послышался неопределенный шум. Миша расправил плечи и гордо поднял голову. Удача! Он не прозевал, не упустил момента проявить себя! Сдавленным голосом западло пискнул что есть мочи: «Стой! Стреляю!» Миша мыслями уже был в отпуске, а может даже с медалью на груди! Но он не привык долго предаваться бесплодным мечтаниям. И Гринчук крепче сжал автомат.
«Все, – обреченно подумал Чеслав, – конец...» Он почувствовал, как по ногам потекло что-то теплое, липкое, неприятное. Ежику стало, до слез, жаль еще не прожитых им лет, девушки, так и не ставшей его женой, офицерских погон, которые он так и не одел.
А Миша уже дослал патрон в патронник и, удобно пристроив автомат на поручнях вышки, целился в темноту. Однако какой-то черт дернул его еще раз крикнуть: «Стой! Кто идет?» «Начальник караула», – всхлипывая, ответила ему темнота. «Подойди ближе, остальные на месте», – разочарованно крикнул Миша. «Да я один...» «Не разговаривать», – взвизгнул Миша.
Широко расставив в стороны полусогнутые ноги, из темноты под луч прожектора выплыл Ежевский с высоко поднятыми руками. Холодно блеснули на свету его цейсовские очки. Миша узнал их, и смертельный страх сковал его мужественное сердце.
Разводящий, младший сержант Бахтин, один из ближайших Мишиных со¬ратников и сподвижников, один сидел в пустом караульном помещении в полном неведении, тяготясь неизвестностью и вскакивая при малейшем шуме. Он очень переживал за друга, оставленного на вышке, забытого богом и людьми.
Бахтин был, конечно, немного фальсификатором, потому что не знаю как бог, не знаком, но люди о Мише не забыли, во всяком случае, отдыхающая и бодрствующая смена того караула. Даже напротив, все они очень уж хоро¬шо помнили о нем.
Бахтин томился, его угнетала напряженность, словно где-то рядом был Васька Россошенко из третьего взвода, только, что подзарядивший батарейки. Что ни говори, а одному намного труднее, лучше бы оказаться там, вместе со всеми, где в любую минуту могут засвистеть Мишины пули.
Славе хоте¬лось все бросить и бежать, бежать туда, к вышке, чтобы закрыть собой Мишу от всех неожиданностей и неприятностей.
Но Бахтин был иногда добросовестным и даже военным, и раз ему приказали сидеть в караулке, то тут он и будет сидеть, даже если ноги отнимутся. Чего-чего, а упрямства у Бахтина хватало, этим он очень походил на одно животное, почему-то все еще не занесенное в Красную Книгу. Есть основания думать, что Бахтин был из Джанкоя. Очень было похоже на это.
А Еж медленно шел вперед, досадуя в душе. Каждый шаг ему давался с трудом, слов¬но он ступал босиком по раскаленным углям или по битому стеклу. Он шел и ждал автоматной очереди. Чеслав знал, что промаха не будет. На свою голову он сам научил Мишу стрелять без промаха и на лету, и на скаку.
«Стой!» – закричал западло голосом Миши. Ежевский рухнул наземь. Откуда-то со стороны, причем откуда-то слева, появился курсант Калугин и самоотверженно бросился вперед, пытаясь прикрыть собой Чеслава. Позже он так и не смог объяснить, зачем он совершил эту глупость. Вероятнее всего, это была горячка. Впрочем, к его счастью, выстрела не последовало.
Миша испуганно оглядывался по сторонам. Его автомат исчез совсем бесследно и совершенно незаметно! Западло догнал, что здесь он переиграл, он сел на асфальт и заплакал, размазывая кулаком слезы по щекам. Ему жаль, что из-за этого поступка их нечаянная дружба с Гринчуком может прекратиться.
Миша торопливо шарил руками вокруг себя, пытаясь отыскать утерянное оружие. В кустах что-то тихо зашуршало. Это караульный бодрствующей смены курсант Григораш разворачивал вторую пачку печенья.
И вдруг случилось такое, что сразу все изменило, заставило всех забыть обо всем. Прямо с неба, рядом с вышкой, на которой, разинув рот и замерев от восторга и восхищения, стоял Гринчук, опустилась летающая та¬релка неземной цивилизации типа «Керо Газ», ну, или что-то в этом роде. Об этой встрече Миша мечтал всю свою короткую, но замечательную жизнь, и вот оно, (чудо-то!) свершилось!»
– Это все не правда, – чуть не плача говорит Гринчук. – Это все белибурда!
– Отчего же? – удивляется Ежевский. – Надо признать, что некоторые черты абсолютно тождественны.
– Чего? – переспрашивает Гринчук.
– Одинаковы! Чего… – с чувством собственного достоинства отвечает Чеслав.
– По-моему, по стилю – откровенное подражание Иванову, – произнес Бахтин.
– О! Оказывается у Иванова уже и свой стиль есть! – сунул свой нос в дела четвертого взвода КорС.
– А мне не понравилось, – растягивая слова, сказал Рокотов. – И кто такой западло? Ты кого-то конкретного имеешь в виду?
– Ну, нет же, – сержусь я, – это так, образно!
– Образ яркий, но непонятный, – хмыкнул Ежевский.
– Слышишь, Столб, рано тебе еще писать. Но ты пробуй, тренируйся, может, что-нибудь из тебя когда-нибудь и выйдет, – резюмирует Рокотов под дружный смех взвода.
До самого последнего момента я надеялся, что кто-нибудь похвалит мой рассказ, но так этого и не дождался. После таких отзывов писать дальше мне расхотелось. Правду говоря, после такой реакции взвода захотелось послать всех куда подальше. Но я не смог.
Вот Толик Иванов тот бы смог, он на каждом шагу пренебрегает существующими правилами. Он, если бы захотел, смог бы, а я нет. Слухи о моем рассказе дошли до третьего взвода, и ко мне пожаловала добрая его половина.
– Столб, дай почитать твое сочинение, – попросил Толик Иванов.
– Нет, я уже его порвал.
– Зря ты так, дружище, в следующий раз не горячись, – говорит Лео. – И пожалуйста, дай нам прочесть, договорились?
– Глубоко, а равно широко и высокоуважаемый товарищ Столб, – широко улыбаясь, говорит Иванов, – не рви больше того, что написал. Обещай!
А потом на самоподготовку пришел наш замполит роты, которому Гринчук рассказал про мой издевательский рассказ. Хлопец долго разглядывал нас, а потом сказал:
– Хлопцы, вы замполиты, и я замполит, но оба мы люди. Товарищ Столбовский, вы все здесь замполитовская семья, и некрасиво насмехаться над своим товарищем в такой циничной форме, даже если вы и умнее своего товарища. И тем более, сильнее, и он не может ответить вам адекватно. Вам, товарищ Столбовский, нужно обязательно посмотреть фильм «Дума про Ковпака».
– Зачем? – вырвалось у меня.
– Там очень хорошо показано, каким должен быть настоящий комиссар, и как к нему должны относиться подчиненные.
– Обещаю, товарищ старший лейтенант, что как только увижу в каком-нибудь видеосалоне фильм «Дума про Ковпака», брошу все дела и посмотрю!
– Ну, вот и славно, – расцвел Хлопец, – будем считать, что мы договорились. Кстати, хлопцы, завтра в нашем клубе будет фильм «Человек не сдается». Кто-нибудь видел его?
– Я видел, – отозвался Иванов, – хороший фильм. Кстати, про младшего политрука, который спасает боевое знамя дивизии. Рекомендую посмотреть, кто не видел.
– Вот, – довольно сказал Хлопец.
И он удалился с чувством выполненного долга.