Светкины приключения. История 11

Хроники одной королевы случайностей.Коля-мопед.

У меня был секс на автобусной остановке. Вернее, за ней. В кустах бузины, если быть точной. Но начиналось всё совсем не весело.

Это был август — душераздирающе жаркий, с плавящимся асфальтом и вялыми мухами. Я гостила на даче у родителей моей подруги Лерки — той самой, что помешана на свадебных фотографиях и лазанье. Три дня мы жарили шашлыки, купались в речке, обгорали, мазались сметаной и снова жарили шашлыки. Но в среду мне нужно было возвращаться в город — завтра на работу, утром совещание, начальник звонил уже дважды и голос у него был, прямо скажем, не ласковый.

Изначально меня обещали подбросить Леркины соседи — семейная пара на белой «Ладе». Но у них, как это часто бывает, что-то не сложилось: то ли карбюратор забарахлил, то ли тёща внезапно приехала, то ли они просто забыли. Лерка развела руками: «Светик, прости, давай на автобус?»

Автобус! До остановки — километр по просёлочной дороге, пыльной и без единого деревца. Я натянула сарафан, схватила сумку и побежала. Шлёпанцы хлопали по пяткам. Пот заливал глаза. Где-то на полпути я поняла, что ремешок на правой босоножке предательски треснул и держится на честном слове. Настроение стремительно катилось в пропасть.

Добежала. Успела? Нет. Автобус — старый, облупленный «ПАЗик» — как раз скрывался за поворотом, обдав меня на прощание облаком сизого дыма. Я стояла на пустой остановке, смотрела на удаляющийся зад автобуса и чувствовала, как внутри закипает та самая, знакомая каждой женщине, смесь ярости и бессилия. ПМС, жара, лопнувшая босоножка. Следующий автобус — через полчаса. Если повезёт. Если он вообще придёт. Если...

Я пнула ни в чём не повинную урну. Урна ответила печальным звоном. Босоножка окончательно развалилась. Я села на скамейку под навесом, закусила губу, и чуть не заплакала. Остановка была пустой — середина недели, дачный сезон уже затухал, комары начинали вечернюю смену. Ни души. Ни машины. Ни надежды. Чёрт! Чёрт! Чёрт побери!

И тут — звук. Стрекот. Не насекомный — механический. Из-за поворота выкатился мопед. Старенький, синий, с облупившейся краской на бензобаке и трещиной на сиденье, заклеенной изолентой. На мопеде сидел парень — лет двадцати, худой, в выцветшей футболке с надписью «Отдых», в линялых шортах и сандалиях на босу ногу. На голове красовалась бейсболка козырьком назад. Он ехал, подпрыгивая на кочках, и что-то напевал.

У самой остановки мопед чихнул, закашлял и заглох.

— Вот зараза, — сказал парень беззлобно, слезая с мопеда. — Опять карбюратор шалит. Привет, красавица! Чего грустим? Автобус упустила?

— Упустила, — буркнула я, вытирая пот со лба. — И босоножку упустила. И настроение упустила. В общем, полный комплект на сегодня.

Он присел на корточки, осмотрел мою босоножку — та лежала рядом, жалкая и беспомощная, с болтающимся ремешком.

— Ну, это дело поправимое, — сказал он деловито. — Сейчас организуем.

— Чем? У вас есть суперклей? Иголка с ниткой?

— Лучше. Изолента. Красная. Будет дизайнерская вещь. Эксклюзив. Все модницы обзавидуются.

Я не удержалась и фыркнула.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно. Я, знаешь, вообще специалист по женской обуви. У меня три сестры. И все три что-то ломают регулярно. Я без изоленты из дома не выхожу.

Он порылся в бардачке мопеда — а там, похоже, была пещера Аладдина: гаечные ключи, отвёртки, моток верёвки, пара яблок и, конечно, изолента. Целых три мотка: красная, синяя и чёрная.

— Выбирай цвет, — предложил он галантно.

— Красную, — сказала я, всё ещё не веря в происходящее.

Он присел на корточки передо мной — прямо как Золушка перед принцем, только вместо хрустальной туфельки у него была изолента, а вместо бала — пыльная остановка. Его пальцы ловко обмотали ремешок, закрепили, и босоножка снова была готова к носке. Ну, почти.

— Готово. Можешь танцевать.

Я встала, сделала пару шагов. Босоножка держалась. Красная изолента блестела на солнце, и в самом деле как дизайнерский аксессуар.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как настроение чуть-чуть оттаивает. — Я Света.

— Коля, — он протянул руку и улыбнулся. Улыбка у него была обаятельная — простая, открытая, с ямочкой на левой щеке. — Коля-мопед. Можно просто Мопед. Меня тут все так зовут.

— Почему Мопед?

— Потому что я везде проезжаю. Даже там, где не надо. Даже там, где нельзя. Особенно там, где нельзя.

Он засмеялся, и я засмеялась. Что-то в нём было — не красота, не брутальность, а какая-то невероятная лёгкость. Как будто все проблемы мира отскакивали от него, как горох от стенки. Он не пытался казаться крутым. Не пытался произвести впечатление. Он просто был собой — смешным, простоватым, с изолентой в кармане и мопедом, который глох через каждые пять километров. И это было настолько  непохоже на всех тех напряжённых, озабоченных своей мужественностью мужчин, с которыми я частенько имела дело — что я вдруг поняла: я больше не злюсь. Ни на автобус. Ни на жару. Ни на босоножку. Ни на ПМС.

— А куда едешь-то? — спросил Коля, копаясь в своём мопеде.

— В город. На работу завтра. Если честно, всё висит на волоске. Следующий автобус через полчаса, если он вообще придёт, а потом ещё от вокзала до дома как-то доковылять надо.

— Автобус — это скучно, — заявил он, вытирая руки какой-то тряпкой. — Автобус — это для тех, у кого нет мопеда. А у меня есть мопед. Почти на ходу. Давай я тебя домчу? С ветерком.

— Ты серьёзно? До города? На этом?

— До города, до дома, до самой двери. Я сегодня всё равно собирался к тётке в город. Она меня пирогами кормит по средам. А тут такой повод — спасти прекрасную незнакомку от тоски и одиночества на автобусной остановке.

— Прекрасную незнакомку с настроением ниже плинтуса.

— Тем более! Значит, миссия вдвойне ответственная.

Он говорил это с такой искренней, мальчишеской убеждённостью, что я не удержалась и улыбнулась. Потом засмеялась. Потом расхохоталась в голос.

— Что? — спросил он.

— Ты... ты вообще нормальный?

— Ненормальный, — согласился он легко. — А что, это минус?

— Это плюс, — сказала я. — Жирный  плюс.

Коля недолго поковырялся в мопеде и уверено заявил с обаятельной улыбкой:
— Все готово!

Места для пассажира было ровно столько, чтобы прижаться к спине водителя и обхватить его за талию — что я и сделала.

— Крепче держись, — сказал он. — И не бойся. Мопед надёжный. Почти.

— Почти — это как?

— Ну, глохнет, конечно. Иногда. Но ты не переживай. Я его уговаривать умею.

Мы поехали. Мопед тарахтел, как старый холодильник, но двигался. Ветер трепал мои волосы, солнце клонилось к закату, и по пыльной просёлочной дороге мы катили вдвоём — случайная девушка и случайный парень на случайном мопеде. И в этом было столько свободы, столько лёгкости, что я забыла обо всём. О работе. О начальнике. О лопнувшей босоножке. О ПМС. Обо всём, что ещё полчаса назад казалось катастрофой.

— Останови! — крикнула я вдруг.

— Что? — он обернулся. — Опять заглох?

— Нет! Останови, говорю!

Он затормозил как раз у следующей остановки,  каких-то кустов бузины — пыльных, разросшихся, с тяжёлыми чёрными ягодами. Вокруг — поле, за полем — лес, над лесом — закатное небо. Ни души.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего, — я слезла с мопеда. — Просто я хочу тебя поцеловать.

— Прямо здесь?

— Прямо здесь. Ты против?

— Я? — он ухмыльнулся. — Я только «за». Я, знаешь, вообще почти всегда «за». Кроме понедельников. И, может быть, четвергов. Но сегодня среда. Среда — мой любимый день.

— Заткнись, — сказала я и поцеловала его.

Его губы были мягкими, чуть сухими, с привкусом яблока — он грыз одно, пока возился с мопедом. Он ответил на поцелуй не сразу — сначала как будто опешил, а потом его руки легли на мою талию, и он притянул меня ближе. От него пахло бензином, потом, травой — запахами лета, дороги, свободы.

— Я думал, ты в город спешишь, — прошептал он, отрываясь от моих губ.

— Автобус только через полчаса, — напомнила я. — А следующий — ещё через час. У нас куча времени.

— У нас куча времени, — повторил он и засмеялся. — Ты слышишь, мопед? У нас куча времени! Не глохни!!

Я потянула его за футболку — ту самую, с надписью «Отдых» — в заросли бузины. Кусты были высокими, пыльными, но густыми — надёжное укрытие от случайных глаз, хотя какие уж тут случайные глаза, когда кругом ни души. Только поле, только закат, только мы.

Он стянул футболку через голову. Его тело было худым, жилистым — не накачанным, а таким, какое бывает у людей, которые много работают руками. Я провела ладонями по его груди, чувствуя, как бьётся сердце. Он снял с меня сарафан — просто потянул вверх, и ткань соскользнула с плеч, упала на траву. Я осталась в трусиках. Он — в шортах. Мы стояли босиком, в пыли, под кустом бузины, и смотрели друг на друга.

— Ты красивая, Света, — сказал он тихо. — Я ещё там, на остановке, подумал: «Вот это да». Только боялся ляпнуть что-нибудь не то. Я вообще часто ляпаю не то. У меня язык раньше головы работает. А голова вообще иногда не работает.

— Заткнись, — повторила я, но теперь это прозвучало нежно. — Просто будь здесь. Просто сейчас. Хорошо?

— Хорошо, — сказал он. — Это я умею. Быть здесь и сейчас — это мой профиль. Можно сказать, единственное, что я умею. Ну, ещё мопед чинить. Иногда.

Он опустился на траву, увлекая меня за собой. Я легла сверху, чувствуя, как его тело прижимается к моему — горячее, живое, настоящее. Его пальцы скользнули по моей спине, по бёдрам, стянули трусики. Мои пальцы нащупали молнию на его шортах. Мир вокруг исчез — только шелест листьев, только закатное солнце, пробивающееся сквозь ветки, только его дыхание и моё.

Он вошёл в меня — не так, как те, кто хочет доказать свою силу. По-другому. Как будто спрашивал разрешения. Как будто хотел, чтобы мне было хорошо в первую очередь. Его движения были глубокими, размеренными, но не механическими — он смотрел мне в глаза, и в этом взгляде было что-то такое, чего я не видела давно. Простота. Честность. Никакой позы, никакой игры. Только человек. Только момент. Только жизнь.

Я двигалась на нём, чувствуя, как его ладони сжимают мои бёдра. Закатное солнце золотило его лицо. Где-то далеко кричала какая-то птица. Пахло бузиной, пылью, бензином — запах мопеда смешивался с запахом лета, и это было странно и прекрасно одновременно.

— Света... — прошептал он. — Я сейчас... я...

— Давай, — сказала я. — Вместе.

И мы кончили вместе — с разницей в несколько секунд. Сначала он, с глухим стоном, зажмурившись, как от яркого света, потом я — с тихим вскриком, который растворился в шелесте бузины.

Мы лежали на траве, тяжело дыша. Солнце уже почти село. Небо стало лиловым, потом синим. Где-то далеко — наверное, в деревне — залаяла собака. Комары начинали вечернюю смену, но нам было всё равно.

— Ну что, — сказал он, переводя дыхание, — теперь точно в город?

— Теперь точно, — сказала я.

Мы оделись. Вернее, попытались. Мои трусики куда-то запропастились — словно их унесло ветром — и мы искали их в кустах, смеясь, как два идиота. Он нашёл их на ветке бузины — они висели там, как флаг, как знак того, что жизнь удалась. Мы снова смеялись, и он галантно подал мне их, как будто это было бриллиантовое колье, а не запылившиеся трусы.

Потом мы сели на мопед и поехали в город. На этот раз мопед не глох. Наоборот — он тарахтел бодро, как будто тоже был доволен жизнью. Ветер свистел в ушах. Я обнимала Колю за талию, прижималась щекой к его спине и думала: вот оно. Счастье — это не что-то большое и сложное. Это мопед, который не заглох. Это изолента, которая спасла босоножку. Это парень, который говорит глупости и смешит тебя до колик. Это секс в кустах бузины под закатным небом. Это момент — простой, нелепый, случайный. И он стоит больше, чем все планы, графики и расписания вместе взятые.

Он довёз меня до самого дома. До подъезда. Я слезла с мопеда, поправила сарафан и повернулась к нему.

— Спасибо, Коля-Мопед, — сказала я.

— За что? — спросил он.

— За всё. За остановку. За изоленту. За ветер. За бузину. За то, что ты есть.

— Ого, — сказал он. — Это самая длинная благодарность в моей жизни. Обычно говорят: «Спасибо, Коля, дальше я пешком».

— А я говорю: спасибо, Коля. Ты чудо!

Он улыбнулся — своей обычной, простой, с ямочкой на щеке.

— Заезжай как-нибудь, — сказал он. — У меня ещё синяя изолента есть. И чёрная. Можем под цвет платья подобрать.

— Обязательно, — сказала я. — У меня как раз платьев много.

Он махнул рукой, завёл мопед — тот, конечно, чихнул, но завёлся — и укатил в закат. А я стояла у подъезда, смотрела ему вслед и улыбалась, как дура.

Следующий день начался с совещания. Я сидела в душном кабинете, слушала начальника, который говорил что-то про дедлайны и KPI, и думала: интересно, а у Коли есть KPI? Наверное, нет. У него, наверное, есть только мопед, изолента и способность появляться там, где не ждали, и говорить то, что не ждали. И быть при этом лучшим.

А вечером я открыла сумку и нашла там яблоко. Обычное зелёное яблоко. Он, наверное, сунул его туда, пока я не видела. На яблоке был приклеен кусочек красной изоленты — как знак. Как подпись. Как признание в том, что ничего случайного не бывает.

Я откусила яблоко. Оно было сладким. И грядущий день перестал быть серым. Потому что где-то там, за городом, ездит Коля-Мопед. И, может быть, когда-нибудь я снова опоздаю на автобус. И это будет лучший день в моей жизни.