Как женщина, умершая 4000л. н. ,изменила мою жизнь

Как женщина, умершая четыре тысячи лет назад, изменила мою жизнь

Я не искал Энхедуанну. Она сама нашла меня.

Когда она вошла в мою жизнь, я приближался к своим семидесяти годам. К тому времени я уже знал, что моя жизнь окончательно выбрала своё направление и вела меня в ту тихую гавань, после которой от каждого из нас остаётся горстка пепла и, может быть, то, что мы называем светлой памятью близких.

Я получил инженерное образование. Мой мир был построен из расчётов и измерений, где у каждой задачи были свои определённые решения. В этом измеряемом мире каждая балка моей жизни, в прямом и переносном смысле, несла свою определённую нагрузку, позволяя мостам моей судьбы либо выстоять, либо разрушиться от неправильно выбранных мною решений.

К литературе я относился как любитель, для поколения которого она была единственным способом мечтаний и путешествий.

 Всё моё поколение задолго до американцев побывало на Луне с Уэллсом.

Мы совершали кругосветные и подводные путешествия с Жюлем Верном.

 Каждый из нас был не только пятнадцатилетним капитаном, но и Морским Волком моего любимого Джека Лондона, с которым мне пришлось намыть немало золота в Клондайке и пережить судьбу Мартина Идена с вопросом — ПОЧЕМУ? — тогда ещё не совсем понятным моему мальчишескому уму.

Моё безмятежное детство, когда герои Агаты Кристи соревновались в изощрённости с Шерлоком Холмсом, когда Том Сойер мог встретиться с детьми Гекльберри Финна, когда нас согревала теплота Хижины дяди Тома, при этом спокойно помыв ноги в широкой Миссисипи, а не в маленьком тазу, в котором наша мама мыла нам ( моей сестричке и мне) ноги каждый вечер, поливая из чайника тёплой водой — нет, это была не вода из чайника, это воды Миссисипи журчали среди наших пальчиков, напоминая то нежное прикосновение к телу, обладающее только материнской рукой.

Трилогию «Три мушкетёра», которую я перечитал несколько раз и которая учила нас не только гасконской отваге, но и, как мне тогда казалось, некоторым «взрослым сторонам жизни», а также тому, что не различать бургундское от бордо для настоящего француза, как Портос, было истинным преступлением.

И как я мог знать в те времена, бегая по нашему тбилисскому дворику, что моя судьба поселит меня в районе города Дьепп, откуда наш гасконец плыл за подвесками…

И эта дружба, с такой силой описанная в «Трёх товарищах» Эриха Марии Ремарка, с которым мы не могли не возлюбить ближнего, не могли не пройти через Триумфальную арку, и, гуляя по Парижу, не могли не встретить в многочисленных барах Хемингуэя… И, разумеется, раз встретившись с американцами, нам пришлось пройти через ужас «Американской трагедии» и пожать «Гроздья гнева», которые не могли показать всю безысходность ситуации «Великого Гэтсби».

Я знаю, что надо остановиться, так как если мы войдём в бесконечные истории Голсуорси, пройдём «Войной и миром» по всей Европе — то нам останется просто сойти с ума с Достоевским: то ли от нашего «Преступления и наказания», то ли стать вровень с «Идиотом», если сумеем пережить «Братьев Карамазовых».

И разве мог я тогда знать, что пролитая детская слеза Достоевского вызовет такое землетрясение в сознании, когда ты уже не сможешь промолчать,

не сказав, что


                «империя, которая требует слёз своих детей, уже проиграла в глазах вечности».



 Но это уже случится намного позже.

И тем не менее — несмотря на бесконечные работы по литературе в школьной программе — само искусство письма для меня принадлежало другим людям.

И так же как история, любовь к которой мне привил отец, принадлежала учёным-историкам, древняя Месопотамия для меня принадлежала музеям.

Или это было то, во что в те времена я верил.

Моим идеалом инженера был инженер Смит из «Таинственного острова», и поэтому идею родителей стать врачом, после того как на карьере музыканта-скрипача был поставлен крест, я отверг при одной только мысли, что мне может быть, придётся пришивать головы, как в «Профессоре Доуэле».

Мой отец часто говорил мне: «Лишних знаний не бывает».

Думаю, это изречение уходит корнями в сократовское
 
                «Я знаю, что я ничего не знаю».


И вот, на фоне этой литературной эклектики, в один тихий день, не спросив моего мнения и разрешения, женщина, которая была мертва уже более четырёх тысяч лет, начала задавать мне вопросы. Не об истории. Обо мне самом.

Я не могу объяснить, почему это произошло. Моё прошлое не позволяло мне ответить на вопрос — каким образом человек, решивший писать, впервые услышал голос, сказавший: ты должен это сделать! Я не знаю, сможет ли писатель по-настоящему объяснить тот миг, когда голос начинает звучать откуда-то из-за пределов книг.


Для меня всё началось с банального желания помочь моему сыну.

И началось с его подарка на Рождество на нас троих — для мамы, для папы и его самого.

 Нужно ли сегодня это вспомнить — но поначалу мы восприняли это как
                «кадо эмпуазонне».
Билеты в театр в Гавре на пьесу «Ла Дистанс» Тиаго Родригеса!

Да — всё началось с этой пьесы, и тема Энхедуанны, которая уже давно занимала мои мысли, была естественным способом одновременной реализации этих двух целей — помочь моему сыну и помочь Энхедуанне.


Сначала я думал, что я просто пишу о первом известном авторе в истории человечества. Но вскоре я понял, что я скорее слушаю, чем пишу. Затем, не заметив, когда именно это случилось, я обнаружил нечто ещё более странное — я перестал слушать.

Я начал отвечать.


Большинство людей знают Энхедуанну как дочь Саргона Аккадского, первого великого строителя империи. Историки помнят её как верховную жрицу бога Луны Нанны. Учёные изучают её гимны, потому что они представляют собой самые ранние подписанные литературные произведения, известные человечеству.

Всё это правда.
Но ничто из этого не объясняет, почему она отказывалась покидать меня.
Биография сама по себе не может объяснить присутствие.


Библиотеки хранят факты.
Театр ищет дыхание.


И я постепенно понял, что мне не интересно реконструировать жизнь Энхедуанны.
Я хотел узнать, жив ли ещё её голос.
 Написание исторической пьесы вдруг превратилось в нечто совершенно иное.
Оно стало разговором сквозь четыре тысячи лет.
Каждое утро я задавал себе один и тот же вопрос:
 
                «Как бы она заговорила сегодня?»

Не то, как она говорила тогда.
Сегодня.
Как женщина, пережившая изгнание, унижение, политическое насилие и крушение определённости, посмотрела бы на наш собственный век?
Узнала бы она нас?
Или она просто узнала бы в нас людей?
Этот вопрос изменил всё.
Потому что мало-помалу я перестал писать об Энхедуанне.
Это она начала писать обо мне моей же рукой.

Её языком я говорил Нараму о завоеваниях его деда и о цене, которую эти завоевания требовали от простых людей — и так родилась моя собственная формула, ставшая осевой для всей пьесы:


 «Империя, которая требует слёз своих детей, уже проиграла в глазах вечности.»


Эта мысль — не цитата, а мой собственный вывод из истории Нарам-Сина, первого императора в истории человечества.
Но она невольно перекликается с той же нравственной интуицией, что жила в моём любимом Достоевском: ни одна цель, ни одна победа не стоит ни единой слезы замученного ребёнка.


     «Помни это —
         и тогда ты будешь обречён стать великим…
                ибо так мы вместе выковали оружие твоих будущих побед!»

 — так говорила Энхедуанна Нарам-Сину.


Но за всеми словами стоял неуловимый образ — который приходил ко мне по ночам, но который я был не способен описать уже утром!
Бывали утра, когда я часами пытался описать её внешность.
Ничто не казалось правдой.
Каждый костюм выглядел театральным.
Каждое украшение выглядело декоративным.
Каждая попытка словно запирала её внутри археологии.

Но однажды утром она явилась мне, одетая полностью, вся только в белом!
И ничего больше.
Никакого королевского величия.
Никаких драгоценностей.
Только белое.


В тот миг я понял то, о чём мне не рассказывала ни одна историческая книга.
Ей никогда не суждено было походить на власть.
Ей суждено было походить на свет.
Этот единственный образ оставался со мной на протяжении всего письма.


Белое одеяние… открытые рукава… и ветер на вершине зиккурата.

С этой минуты я больше не видел историческую царицу.

Я видел лебедя.

Не потому, что она была хрупкой.
А потому, что она несла тишину так, как лебедь несёт воду.
Без усилий.
Без шума.
И вдруг родилась ещё одна фраза.
Впоследствии она стала одной из главных идей всей пьесы:


         «Мы единого дыхания,
                единой глины,
                единой вечности».



Я не выдумывал эту фразу как лозунг.
Она пришла как узнавание.
Прежде чем обрести язык, каждый ребёнок дышит.
Прежде чем обрести национальность, каждая рука касается земли.
После смерти каждое тело возвращается в глину.
Всё остальное приходит позже.
Империи.
Границы.
Флаги.
Победы.
Поражения.
Имена.

И только дыхание идёт первым.


И, возможно, именно поэтому я больше не мог писать историческую драму.
Я обнаружил, что пишу о чём-то бесконечно более древнем, чем сама история.
Я писал о человеческом голосе.
Да — о человеческом голосе, который, звуча во мне, заставлял моих персонажей говорить и спорить, любить и плакать, обнимать и целовать!
Этот нежный поцелуй сквозь слёзы на вершине зиккурата.

Когда твоя любовь — это «нежнейший священный сосуд», за который ты готов пойти
                «в огонь и в воду».


Как он напоминал мне тот первый поцелуй с моей женой, тоже в ночи, но только в заснеженной столице одной из балтийских стран.


И слова, сказанные Нарамом Жрице: 


     «…как женщина,
                которая втайне ждала этого так же давно,
                как я не решался это сказать».



Да...

          — иной раз даже без священной Сикары

                — священного храмового напитка

                каждая женщина - жрица -

             ждёт скинуть свою святую вуаль,
                как мы готовы скинуть
                наше «ученическое» послушание.



 Я и сейчас помню, как после поцелуя мы молча шли, и как я сжимал её руку в своей руке.


Человеческие руки.

Учёные ещё долго будут спорить, что стало определяющим в становлении Человека — Рука или Язык.

В этой пьесе вопрос решился по-другому.

Язык, то есть Слово, и Руки — это два краеугольных камня пьесы.

 И если о Слове вопрос не стоял — оно было очевидно сразу, то, независимо от меня, руки постоянно проникают и присутствуют в пьесе.

И, независимо от меня, руки стали одним из её главных символов.


И это правда: я нигде заранее не решал — «сейчас я сделаю символ рук».

Он родился сам.

 Не знаю, каким образом этот символ родился, но я вдруг обнаружил, что символ существует.

Он появляется практически в каждой сцене.


Не война.

Не власть.

Не любовь.

Руки.

 У Энхедуанны.

 У Лугаль-Ане.

У Нарам-Сина.

 У Элиссы.

 Руки совершенно бессознательно стали главным символом пьесы.


И это правда:
   
         человек определяется тем, что делают его руки.

 Руки тех, кто принимает его при первом появлении на свет из чрева матери.

 Руки родителей, когда они нянчат его так долго, как ни одно другое существо на земле.

Рука отца, в которой сын чувствует, что он в этом мире защищён.

Рука матери, от которой в душе младенца покой.

Руки бабушки, в которых время передаёт память предков.

Рука сестры, передающая радость детства и верность сердца.

Руки твоих детей, через которые для меня, как отца, прошла вся эволюция их взросления, чтобы прийти к вечной проблематике «Отцов и детей».


            Пусть эта рука никогда не забывает, что мы:


            ЕДИНОГО ДЫХАНИЯ!
                ЕДИНОЙ ГЛИНЫ!
                ЕДИНОЙ ВЕЧНОСТИ!


Рецензии