Светкины приключения. История 13. Часть 2

 Хроники одной королевы случайностей

В студии звукозаписи

Часть вторая

---

Я делала это не спеша.

Я знала, что делаю. Я чувствовала, как он твердеет у меня во рту, как его дыхание становится глубже, как его пальцы сжимают мои волосы — осторожно, почти робко, будто он боялся испортить то, что происходило. Я двигала головой в ритме, который сама задавала — то ускоряясь, то замедляясь, прислушиваясь к его стонам. Они были тихими, сдавленными. Он не привык, чтобы кто-то делал это для него. Он привык делать всё сам. И сейчас он просто позволил себе быть.

Я слышала, как скрипит его кресло. Как гудит старый пульт. Как где-то наверху, над подвалом, проезжает машина. Но всё это было где-то далеко. Здесь, в этом подвале, в этой пыли, среди старых проводов и треснутых микрофонов, существовали только мы. И его член у меня во рту. И мои пальцы, сжимающие его бёдра. И мои колени, которые уже начали болеть от жёсткого пола. Но я не хотела останавливаться.

Он кончил с тихим стоном — почти беззвучным, как будто не хотел, чтобы кто-то услышал. Сперма выстрелила мне в рот — горячая, терпкая, с металлическим привкусом. Я не проглотила сразу. Я подержала её на языке. Почувствовала. Потом проглотила, подняла глаза и посмотрела на него.

Он молчал. Его пальцы всё ещё лежали на моей голове. Он дышал тяжело — как после марафона, хотя бегали только мы.

— Спасибо, — сказал он наконец. — Ты — настоящая, Света. Знаешь это? Ты — живая.

Я встала с колен, вытерла губы тыльной стороной ладони. На тыльной стороне остался след алой помады — той самой, что я наносила с такой тщательностью три часа назад. Теперь она была размазана, стёрта почти до конца. Я выглядела так, будто меня только что поцеловали и бросили. Или будто я сама бросилась в омут и вынырнула другой.

— Я хочу записать песню, Венечка, — сказала я. — Хорошо.

Он смотрел на меня так долго, что я начала нервничать. Потом кивнул.

— Мы запишем. Мы сделаем её идеальной. Я обещаю.

---

Мы работали ещё три часа. Он перезаписывал вокал пять раз. Снова и снова я пела «Птицу» — пока не перестала думать о технике, о дыхании, о том, как я выгляжу со стороны. Я просто пела. И он слушал.

Где-то на середине второго часа я сняла туфли. Они жутко натирали, и я стояла босиком на холодном кафеле. Чёрное платье с блёстками уже не казалось таким нарядным — оно промокло от пота, прилипало к телу, блёстки осыпались на пол и поблёскивали в тусклом свете, как маленькие звёзды, упавшие в подвал. Мои волосы, уложенные с такой любовью, превратились в растрёпанную гриву. Стрелки поплыли, и я выглядела как панда — но уже не «в сексуальном смысле», а просто уставшая панда, которая хочет допеть и упасть.

Венечка не делал замечаний. Он просто работал. Поправлял эквалайзеры, что-то крутил на пульте, иногда подходил к микрофону и советовал: «Здесь возьми дыхание», «Здесь чуть тише», «Здесь — пауза». Он не смотрел на моё платье, не смотрел на мои размазанные стрелки. Он слушал голос.

Когда мы закончили, было уже далеко за полночь. Я сидела у пульта, он стоял за моей спиной и слушал сырой материал. В наушниках играла моя песня — «Птица». И даже без сведения она звучала так, как я хотела. Лучше, чем я себе представляла.

Я сняла наушники. Повернулась к нему. Он стоял, опершись рукой о спинку моего кресла, и смотрел на меня с чем-то тёплым — тем самым, что я видела в его глазах несколько часов назад.

— Всё, — сказал он. — Готово. Запись есть.

— Когда можно будет забрать готовую песню? — спросила я.

Он посмотрел на часы. Потом на меня.

— Через три дня. Я всё сведу, сделаю микс. Придётся поработать ночами, но я успею. Сведение — это самое долгое, Света. Чистка, эквалайзеры, компрессия. Ты не представляешь, сколько мусора мы записали вместе с голосом. Дыхание, шумы, скрипы. Всё это надо убрать, оставить только суть.

— Я заплачу, — сказала я. — За сведение. У меня есть ещё немного денег.

— Не надо, — он покачал головой. — Я же сказал: ты уже заплатила.

— Венечка, это дорого. Я знаю. Сведение стоит больше, чем запись. Ты теряешь деньги.

— Я не теряю, — он усмехнулся. — Я делаю инвестицию.

— В меня?

— В твой голос. В твой вдох. В то, что ты — настоящая. В это стоит вкладываться. Иногда, Света, деньги — не главное. Иногда важнее то, что остаётся после. А после тебя останется песня. Хорошая песня. И я хочу, чтобы она звучала так, как должна.

Он говорил это, и я видела, что он не врёт. В его глазах не было корысти. Только усталость, только одиночество, только желание сделать что-то хорошее. Для меня. Для себя. Для той самой «Птицы», которую я написала полгода назад в своей комнате в коммуналке.

Я опустила взгляд на себя. Моё чёрное платье с блёстками, мои идеальные когда-то туфли, которые теперь валялись под пультом, мои серьги, которые лежали на столе — яркие, блестящие, такие неуместные в этом подвале. Сейчас я была не «звездой». Я была просто девушкой. Уставшей, потной, с размазанной помадой и поплывшими стрелками. И впервые за весь вечер я чувствовала себя настоящей.

— Венечка, — сказала я. — Можно я ещё раз?

Он поднял брови. Потом понял. Кивнул.

— Если ты хочешь…

— Хочу.

Я опустилась на колени во второй раз. Медленно. Без спешки. Моё платье снова распахнулось на коленях, и я почувствовала, как холодный пол касается моей кожи. Я уже знала его тело. Я знала, как он вздрагивает, когда я касаюсь языком головки. Как он дышит чаще, когда я ускоряюсь. Как он кончает — тихо, почти беззвучно, будто боится, что его услышат.

Во второй раз я не спешила. Я изучала его. Каждую вену, каждую складку кожи, каждый звук, который он издавал. Я слышала, как его дыхание становится всё глубже, как его пальцы сжимают мои волосы, как он шепчет моё имя — тихо, почти беззвучно. Я чувствовала, как его тело расслабляется под моими руками, как он перестаёт контролировать себя, как он просто позволяет этому случиться.

Когда он кончил, я проглотила всё. Без остатка. И подняла на него глаза.

Он смотрел на меня так, будто я была не просто девушкой, которая сделала ему минет. А кем-то, кто вернул ему веру в людей.

— Света, — сказал он, поглаживая меня по голове — так, как гладят детей, когда они болеют. — Ты — самая добрая женщина, которую я встречал. Запомни это.

Я встала, поправила платье — оно уже не блестело так ярко, блёстки осыпались, ткань помялась. Нашла свои туфли, надела их. Посмотрела на себя в маленькое зеркало на стене — и увидела незнакомку. Размазанная помада, поплывшие стрелки, растрёпанные волосы. Я выглядела так, будто только что пела концерт. Или плакала. Или любила. Или всё вместе.

— Через три дня я приду за записью, Венечка.

— Я буду ждать, — сказал он.

Я подошла к нему, поцеловала в лысину — сухую, тёплую, пахнущую табаком и старым свитером.

— Спасибо за всё.

— Ты — лучшая, Света. Я серьёзно.

— Ты тоже, — сказала я. — Ты — лучший.

Я вышла в ночь. Город спал. Фонари горели тускло. Я шла по пустым улицам и улыбалась. У меня была песня. У меня была флешка с сырым материалом. У меня было обещание, что через три дня я услышу её готовой.

Моё платье с блёстками больше не блестело. Оно было мокрым от пота, помятым, с осыпавшимися пайетками. Мои стрелки превратились в грязные разводы. Помады почти не осталось. Но я чувствовала себя красивой. Не той красивой, которую я пыталась нарисовать утром. А настоящей. Той, которая может петь. Той, которая может любить. Той, которая может стоять на коленях в пыльном подвале перед старым одиноким мужчиной — и не чувствовать стыда.

Потому что в этом не было стыда. Была жизнь.