Светкины приключения. История 13. Часть 3

 Хроники одной королевы случайностей

В студии звукозаписи

Часть третья

---

Прошло полгода.

Я записала ещё несколько песен. В других студиях. С другими звукорежиссёрами. Выступала на маленьких сценах, в клубах, на квартирниках. Я пела «Птицу» — ту самую, которая была записана в подвале. И каждый раз, когда я брала первую ноту, я вспоминала его руки на своей талии. Его «дыши сюда». Но я не звонила ему. Не искала встречи. Я просто жила. И пела. И иногда думала о том, как он там, в своей деревне, среди полей и тишины.

Однажды вечером я шла по городу. Уже почти ночь. Я возвращалась с концерта пешком, не на такси, идти от клуба было недалеко. Шла уставшая, счастливая, всё в тех же туфлях на каблуках. И вдруг я остановилась.

Я стояла у того самого дома. У того самого подъезда. Свет в окне подвала горел.

Я не планировала заходить. Не думала об этом. Ноги сами понесли меня вниз, к знакомой двери. Сердце колотилось где-то в горле. Я постучала.

Дверь открылась.

На пороге стоял Венечка.

Он постарел. Или просто устал. Под глазами были круги глубже, чем раньше. Но в них было что-то новое — свет, которого я не видела в тот наш вечер. Он посмотрел на меня — мои серьги-кольца, моё платье, мои туфли на каблуках. И усмехнулся.

— Света, — сказал он. — Ты опять в блёстках. Ну когда ты уже перестанешь?

— Никогда, — сказала я. — Это мой стиль.

— Я заметил, — он улыбнулся той самой кривой, почти детской улыбкой. — Заходи.

Я зашла. Всё было как раньше — тот же поролоновые пирамидки  на стенах, тот же пульт, та же фотография лысого мужика из девяностых. Но было чище. Уютнее. На столе стояла кружка с чаем, рядом лежала раскрытая книга. В углу — сумка, похожая на ту, что была у него в день нашего знакомства.

— Ты вернулся, — сказала я.

— Вернулся, — кивнул он. — Месяц назад. Мама... умерла. Я похоронил её и вернулся. Здесь моя жизнь, Света. Здесь я нужен.

— Ты нужен, — сказала я. — Я слушаю твою работу каждый день. «Птица» — она звучит так, как я хотела. Лучше, чем я себе представляла.

— Я знаю, — сказал он. — Я слышал, что ты выступаешь. Мне рассказывали. Ты — талант, Света. Я всегда знал это.

Мы стояли друг напротив друга. Я — в своём платье с блёстками. Он — в том же старом свитере с катышками, в тех же джинсах с дыркой на колене. Между нами был пульт, кружка с чаем, пыльный воздух подвала и полгода молчания.

— Чаю хочешь? — спросил он.

— Хочу, — сказала я.

Он пошёл в маленькую подсобку — я и не знала, что там есть плита. Вернулся с заваркой, с двумя кружками, с печеньем на блюдце. Мы сели на старый диван, который я раньше не замечала — он стоял в углу, заваленный какими-то коробками. Венечка сгрёб их на пол.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально, — сказала я. — Работаю. Пою. Живу.

— И как там, на сцене?

— Страшно, — честно сказала я. — Но я дышу. Как ты научил. Сюда, в живот. И становится легче.

Он улыбнулся. Отхлебнул чай. Я смотрела на его руки — те самые, которые учили меня дышать. Те самые, которые лежали на моей талии. Те самые, которые гладили меня по голове. Они дрожали слегка, когда он подносил кружку к губам.

— Ты не звонила, — сказал он.

— Ты тоже, — ответила я.

— Я думал, ты не захочешь.

— Я думала, ты не захочешь.

Мы замолчали. Тишина была такой, как в тот вечер — густой, глубокой, почти осязаемой. Я слышала, как тикают часы на стене. Как за окном проезжает машина. Как он дышит — тяжело, с хрипотцой.

— Венечка, — сказала я. — Спасибо тебе. За всё. За ту ночь. За песню. За то, что ты есть.

Он посмотрел на меня поверх кружки.

— Ты — лучшая, Света. Я серьёзно. Я много раз за эти полгода слушал твою запись. И каждый раз думал: я сделал что-то хорошее. Я помог. Это важно. Это единственное, что у меня есть.

— Ты сделал больше, чем просто помог, — сказала я. — Ты дал мне крылья.

Он усмехнулся — той самой кривой улыбкой.

— Я просто звукорежиссёр, Света. Я не даю крыльев. Я только настраиваю звук, чтобы он был чистым. А летать ты умеешь сама.

— Нет, — сказала я. — Не умела. Ты научил.

Он замолчал. Потом поставил кружку на стол и взял мою руку в свои. Его пальцы были холодными, но под холодом была теплота — та самая, человеческая, которую не спрятать ни за какими слоями кожи.

— Света, — сказал он. — Я старый дурак. Я не умею говорить красиво. Но я хочу, чтобы ты знала. Ты изменила мою жизнь. Ты заставила меня вспомнить, зачем я делаю это. Зачем я здесь. Ты — живая. И ты — настоящая.

Я смотрела на него. На его лысину. На его старый свитер. На его уставшие глаза, в которых горел свет. И я поняла: я не жалею ни о чём. Ни о том вечере. Ни о том минет. Ни о том, что он не взял денег. Ни о том, что я пришла сюда снова. В этом не было стыда. Была только жизнь.

— Венечка, — сказала я. — Я хочу, чтобы мы остались друзьями.

Он кивнул.

— Я тоже.

— И я хочу записать ещё одну песню. У тебя. Если ты согласен.

— Согласен, — он улыбнулся. — И я сделаю тебе скидку. Как старым друзьям.

— А если я заплачу не деньгами? — спросила я, улыбнувшись.

Он засмеялся — впервые за вечер. Громко, открыто, так, что эхо разнеслось по подвалу.

— Света, — сказал он. — Я старый дурак. Мне хватило одного раза на всю жизнь. Давай просто чай пить. И песни записывать. Идёт?

— Идёт, — сказала я.

Мы пили чай до полуночи. Говорили о музыке, о жизни, о том, какое оно — летать. Он рассказывал о своей матери, о деревне, о том, как трудно возвращаться, когда внутри пустота. Я рассказывала о своих выступлениях, о страхе перед сценой, о том, как он всё ещё живёт во мне — его голос, его «дыши сюда».

Когда я уходила, он стоял в дверях и смотрел мне вслед.

— Света, — крикнул он.

Я обернулась.

— Сними серьги, когда будешь записываться, — сказал он. — Они звенят.

Я засмеялась. Махнула рукой. И ушла в ночь.