Созрела

Она сидела на краю его дивана, обхватив колени руками, и говорила о музыке. Говорила так, будто открывала душу, выкладывая на стол самые сокровенные свои карты. Он слушал, поглаживая её округлое плечо, и улыбался.

— Раньше я слушала Земфиру, — сказала она, глядя в сторону.

Он хмыкнул. Это вырвалось раньше, чем он успел подумать.

— Земфира? Серьёзно? Это же днище. Музыкально — убого, тексты — просто уродство какое-то. Ну послушай: ни рифмы, ни мысли, один садомазохизм под гитару.

Она медленно повернула голову. Взгляд стал стеклянным, а голос тихим.

— Знаешь… так откровенно, как она, никто не писал. — Она замолчала, покусывая губу. — Песня «Девушка созрела»… Она была мне очень близка.

Она встала, прошла к окну. За стеклом чернел вечерний город.

— Я была в гораздо более худшей форме, чем сейчас. — Она говорила, не оборачиваясь. — У меня никого не было. Я слушала это и чувствовала, что кто-то понимает меня. А ты… — она резко повернулась, и в её глазах блеснули слёзы, — ты любишь не мою душу, где есть место и Земфире. Ты любишь только моё тело.

Он открыл рот, чтобы возразить, но она уже натягивала пальто. Щёлкнула застёжка, хлопнула дверь. Он остался один в тишине.

***

Он сидел перед монитором. Гуглил. Нашёл текст. Пробежал глазами — кривые строчки, корявые рифмы, никакой образности. Жалкое зрелище. «Ну и хлам», — подумал он, но рука не закрывала вкладку.

Он начал читать внимательнее.

И вдруг представил: её. Лет пять-шесть назад. Она — ещё полнее, ещё неуклюжее, с вечно опущенными глазами. Стоит в пустой комнате, где нет никого, кто бы её ждал. Никто не звонит, никто не пишет. Она включает эту песню и сжимается от строк:

«Кого-то ждёт вокзал, кого-то ждут домой.
Её никто не ждёт, не хочет её тело!»

Он почувствовал, как в груди что-то сжалось. Будто удар. Он видел её — страдающую, одну, никому не нужную. И ей было тогда не двадцать и не тридцать — она просто была девочкой, которая хотела, чтобы её обняли. А никто не обнимал. Потому что форма… потому что вес… потому что дураки вокруг.

Ему захотелось закричать. Он хотел прорваться сквозь время, встать рядом с той, прежней, и сказать: «Я здесь. Я хочу тебя. Всю. И душу с Земфирой, и тело твоё круглое — оно прекрасно». Ему казалось, что он видит, как она плачет в подушку, заедая горе печеньем, и ненавидит себя.

Ему хотелось спасти её. Подарить ей своё желание.

Но тут же мозг — его вечный скептик — включил заднюю передачу: «Погоди. Это же тупой текст. Ущербный, кривой, плохо срифмованный. Там нет ни единой здравой мысли, ни одного образа. Что ты вообще чувствуешь?»

Он понял вдруг, чётко и ясно. Это не текст вызывает у него отклик. Это не Земфира. Это — мука одиночества, сквозь которую прошла она. Мука, которую она впитывала в себя тогда, упиваясь не словами, а своим страданием. Мучительным и сладким, как ожидание любви. Как больной зуб, который хочется трогать языком снова и снова.

И она тогда, в той комнате, думала не о высоком. Она думала о теле. О близости. О том, чтобы кто-то прикоснулся к её коже. Годы одиночества сформировали в ней это желание. Но оно же сделало её тёплой, отзывчивой, благодарной. Любящей. И разве это плохо для них обоих? Он — слишком серьёзный, вечно в своей голове, начитанный и правильный. Она — живая, страстная, горячая... Они же уравновешивают друг друга. Это не недостаток. Это — дар.

Он вскочил, нащупал ключи. Ему хотелось спасти её. Прямо сейчас. Подарить ей своё желание, своё тело, свою душу. Всё без остатка.

***

Он заскочил в круглосуточный. Красное вино, сладкое и тёплое, как кровь. Рядом — ювелирный отдел. Взял кулон — крошечных влюблённых, сплетённых в одно целое. Серебро блеснуло под лампой.

Через час он стоял у её двери.

— Ты зачем? — прошептала она открыв. Было видно, что она недавно грустила.

Он шагнул внутрь, сгрёб её в охапку, прижал к себе.

— Прости, — сказал он в её волосы. — Я хочу тебя. Не тело. Не душу. Всё. Я хочу быть тем, кто ждёт тебя. Вокзалом. Домом. Всегда.

Она всхлипнула, уткнулась в его плечо.

Вино разлилось в два бокала. Кулон защелкнулся у неё на шее. А потом они упали в постель, и ночь была безумной, огненной, влажной. Он шептал ей на ухо всё, что не говорил никому, — глупое и корявое, как та песня. Но гораздо более искреннее.

Утром она проснулась раньше. Лежала, глядя, как он спит, и улыбалась.

Она больше никогда не включит Земфиру. Она больше не будет одинокой.