А Диккенса вы читали?

  После полуночи я был в маленькой комнате, где пересмотрел книги своего детства, лежащие внизу в стенном шкафу. Маршак, Марк Твен, Гауф, Катаев... А вот Диккенса тут нет - он из буккроссинга, лежит где-то в другом месте.
  Я вернулся в большую комнату на звук тихих шагов и шуршанье платьев.
  Что же на этот раз я увидел за своим столом? Если вчера за ним сидела мужская компания - бравые мушкетёры, не чуждые античности, то сейчас здесь расположились три дамы. Одна - в чёрном платье, другая - в синем, третья - в белом. Дама в синем, судя по всему - самая старшая, держала в руках увесистую книгу. Я разглядел на ней фамилию Диккенса и какое-то название из двух слов. "Тяжёлые времена"? "Большие надежды"? Нет, что-то другое. "Дав..." - различил я первые буквы. Понятно - "Давид", то есть "Дэвид Копперфильд"!
 - Ольга, ты придумала, конечно, побеседовать о романе Диккенса, который мы читали давным-давно...
 - А что в этом такого, Маша? Мы же взрослели со многими книгами, и не в последнюю очередь - с этой. Ирина, вон, гляди, только оживилась, когда я её достала.
 - Я хорошо помню, как воздействовала на меня история Копперфилда...
  (Да это же чеховские три сестры, сёстры Прозоровы, ни дать ни взять! Трём мушкетёрам уж точно не уступят... А "Дэвид Копперфилд" - как же, помню - читали этот роман с мамой три месяца, когда мне было одиннадцать лет. И тогда же - одновременно! - по нашему телевидению был показан новый английский сериал).

Ольга: У нас есть серебряный самовар, который нам зачем-то подарил господин Чебутыкин. Сперва, вы помните, он казался мне ужасным...
Ирина: Но потом все мы свыклись.
Ольга: Маша, принеси варенье из нашей книги - крыжовенное, от Зинаиды Савишны, и вишнёвое - от госпожи Раневской.
 (Через минуту сёстры расставили на столе блюдца и чашки и расположились вокруг книги)
Ольга: Насколько я помню, полное название романа - "Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим.
Ирина: А я помню, что есть и такой вариант - «История жизни, приключений, переживаний, наблюдений Дэвида Копперфилда — младшего из бландерстонского Грачевника, которую он ни за что и никогда не хотел публиковать». Грачевником назвал усадьбу отец Дэвида, там были только грачиные гнёзда без птиц - до того запущенную усадьбу он смог купить.
Ольга: То есть как будто бы эта книга написана её героем, ставшим в конце-концов известным писателем.
Маша: Когда-то отец давал нам детский пересказ Архангельской, но там было только до того, как у мальчика кончилось детство.
Ольга: Вот начало романа в переводе госпожи Бекетовой: "В самом начале своего жизнеописания я должен упомянуть о том, что родился я в пятницу, в полночь. Замечено было, что мой первый крик раздался, когда начали бить часы. Принимая во внимание день и час моего появления на свет, сиделка и несколько мудрых соседок, живо интересовавшихся моей особой еще за много месяцев до возможного личного знакомства со мной, объявили, что мне суждено быть несчастным в жизни. Они были убеждены, что такова неизбежно судьба всех злосчастных младенцев обоего пола, родившихся в пятницу, в полночь".
Ирина: Между прочим, в английском оригинале есть отступления, пропущенные в переводе.
Маша: Не особо это интересно. Мы знаем много лишнего.
Ирина: И тем не менее наш брат Андрей сам переводит с английского...
Маша: Чай стынет! Пейте чай!
Ольга: Оттого, что я каждый день в гимназии и потом даю уроки до вечера, у меня постоянно болит голова и такие мысли, точно я уже состарилась. Но уж учителям-то надо знать эту книгу. В ней много об обучении и воспитании детей. А многие ли в моей гимназии этот роман как следует читали?
Маша: Говорят: Шекспир, Вольтер... Я не читал, совсем не читал, а на лице своем показал, будто читал.
Ирина: Но Диккенс! Как можно его не знать? Я помню вот что: "Школа доктора Стронга была прекрасным учебным заведением и так же отличалась oт школы мистера Крикля, как добро oт зла. В ней царил порядок, дело велось серьезно, благопристойно. В основе была здоровая система доверия к добросовестности и чувству чести учеников, и это делало просто чудеса".
Ольга: А знаете, доктор Фрейд подарил своей невесте к помолвке именно эту книгу.
Ирина: Я помню, что мало кто так подробно описывает первые детские впечатления, как Диккенс в этой книге. Вот, я вижу, здесь отчёркнуто: "Первое, что рисуется передо мной, когда я оглядываюсь на далекие дни моего раннего детства, это матушка с ее красивыми волосами и юным видом. Потом;—;Пиготти; она какая-то бесформенная, глаза у нее так темны, что бросают тень на лицо, а руки и щеки до того тверды и красны, что я удивляюсь, почему птицы не клюют их вместо яблок". Отец Дэвида умер до рождения сына, и его в первые годы жизни окружают исключительно мать и няня.
Ольга: "Может быть, это только иллюзия, но кажется мне, большинство людей хранит воспоминания о давно минувших днях, гораздо более далеких, чем мы предполагаем, и я верю, что способность наблюдать у многих очень маленьких детей поистине удивительна - так она сильна и так очевидна. Мало того, я думаю, что о большинстве взрослых людей, обладающих этим свойством, можно с уверенностью сказать, что они не приобрели его, но сохранили с детства".
Маша: Я помню, что родной дом и двор воспринимались маленьким Дэвидом, как целый мир. Вот это место:
"Вот длинный коридор;—;какой бесконечный! Он ведет из кухни Пиготти к входным дверям. В этот коридор выходит темная кладовая, откуда, когда открывается дверь, несет затхлым запахом маринадов, мыла, перца, свечей и кофе. Мимо такого едва освещенного места вечером надо пробегать как можно скорее, ибо совершенно неизвестно, что может оказаться между всеми этими кадками, кувшинами и старыми ящиками от чая, когда там никого нет с тускло горящей лампочкой. Помню две гостиных: одну, в которой мы сидим вечерами;—;матушка, я и Пиготти,;—;ведь она, когда кончает работу и никого нет, наш неразлучный компаньон; другую;—;парадную гостиную, где мы проводим время по воскресеньям, Она более пышна, но менее уютна и кажется мне унылой, вероятно потому, что Пиготти, рассказывая мне о похоронах отца,;—;уж не знаю когда, но, видимо, целую вечность тому назад,;—;упомянула о том, что в этой самой гостиной тогда собрались гости, все в черном".
Ирина: А потом первое путешествие маленького Дика - в приморский Ярмут, где живут родственники его няни, где он знакомится с малюткой Эмли.
Ольга: А вот меня всегда привлекала Пигготти - её простота и нежность к малышу, а затем решение обрести мужа. Маша, прочти, вот здесь.
Маша: "Баркис простой, хороший человек, и если я не стану выполнять мой долг относительно него, то сама буду виновата, если… если мне не будет с ним «довольно удобно».
Ольга: И я бы вышла без любви. Кто бы ни посватал, все равно бы пошла, лишь бы порядочный человек. Даже за старика бы пошла...
Ирина: Но как свежо, с какой поэзией описана природа Восточной Англии, ветра и морской прибой, быт рыбацких деревушек. Как наивно живут Пигготти, к которым приезжает юный Дэвид.
Маша: Пейте чай! И вот варенье.
Ольга: Но потом в жизни мальчика появляется этот Мордстон... "человек в чёрном", действительно как мрачное наваждение! И его сестра... жизнь в родном доме превращается в заточение.
Маша: Я бы в детстве тоже укусила бы этого мерзавца, если бы он меня ударил.
Ирина: И как вспоминает Дэвид, единственной его отрадой были книги отца, которые он беспрепятственно читал. Не пришло в голову отчиму запретить, как запретил он проводить время с Пигготти. "Каждый соседний амбар, каждый камень в церкви, каждая пядь земли на кладбище, помню, имели в моих глазах какую-то связь с тем, что я читал в книгах, и напоминали мне какую-нибудь местность, описанную в них".
Маша: Но такое бывает у всех читающих детей, устраивающих где-нибудь на лужайке прерии Майн Рида или отыскивающих во дворе пещеру Али-бабы.
Ольга: А потом эта школа Крикля... Вот на что не должны походить те, кто обучает детей. Представьте: если бы на меня по наущению начальства жаловались бы ученицы, чтобы меня выгнать!
Ирина: Что могли дети вынести из заведения, где били тростью в качестве знакомства, постоянно надзирал этот тип с деревянной ногой, и где начальник выгнал собственного сына, заикнувшегося о его неподобающем поведении?
Маша: Я и не удивилась, когда Крикль в конце-концов стал начальником тюрьмы. Слава богу, мой муж и его директор в гимназии отличаются от него и его подручного как небо от земли. И всё же - и не доктор Стронг. Ну разве он способен на такую любовь ко мне, как тот к Анни?
Ирина: Но, обратите внимание - среди своих однокашников Копперфильд оказался самым начитанным! Поэтому он, хотя был новеньким, младшим по возрасту да ещё - эта доска на спине  "Он кусается" - не стал изгоем. И отводил душу, рассказывая товарищам по ночам содержание книг, причём на этом настоял самый старший и аристократичный - Стирфорт. Тот, который донёс на учителя. Но он встретится ещё Дэвиду и будет некоторое время его другом. Настоящий же друг ему тоже встретился - Томми Трэдльс.
Ольга: И вдруг - смерть матери. Тут всё совсем переворачивается - Дэвида разорившийся отчим отсылает на свою фабрику в Лондон, где тот моет бутылки с вином.
Маша: И там его отрада - любоваться грудами ананасов на Ковентгарденском рынке и просить у продавцов налить ему пенного эля...
Ирина: Трущобы, дно - об этом много написали в Англии.Писал ранее тот же Диккенс - в "Оливере Твисте".
Маша: Хотя, конечно, в других странах и в нашем отечестве этого хватает не меньше.
Ирина: Наверное, в Англии более думают об унижении человеческого достоинства.
Ольга: Помните, что дальше - мальчика удерживает в Лондоне лишь семья Микоберов, дающая таким, как он, жильё, а когда они оказались сами в долгах и уехали, Дэвид уходит в Дувр к двоюродной бабушке.
Ирина: И пришёл туда в рваной обуви, полуодетый, ограбленный, но нашёл бабушку. Хотя говорили, что она улетела на метле в Дувр - помните?
Маша: Я помню, что в этом месте сильно подозревала, что миссис Тротвуд не примет мальчика. Она же хотела воспитывать не его, а девочку! Но всё сложилось хорошо. И мистер Дик такой чудесный тут. Он так похож на Дон-Кихота - его тоже некоторые принимали за сумасшедшего, а он советует всё просто и по существу. "Я вымыл бы его. Я бы уложил его спать".
Ирина: Всё-таки есть же на свете добрые сердца!
Ольга: Ирина, прочитайте это место, тут тоже закладка.
Ирина: "Комната, где меня уложили, была в верхнем этаже, с видом на море, залитое в это время лунным светом. Помню, после того как огарок погас, я, прочитав вечерние молитвы, долго еще сидел и смотрел на освещенное луной море, словно стремясь прочесть в нем, как в волшебной книге, свою судьбу. Помню затем, с каким благодарным, спокойным чувством смотрел я на свою кровать с белым пологом и как это благодарное чувство еще усилилось, когда я улегся, словно в гнездышко, на мягкую перину и укрылся белоснежной простыней. Помню, как тут рисовались передо мной все уголки, где я дорогой ночевал под открытым небом. Помню, как я молил Бога, чтобы никогда больше не быть бесприютным и самому никогда не забывать о таких же бездомных. Помню, как мне все казалось, что я уношусь по этому великолепному, светящемуся в море лунному пути в какой-то мир грез..." Я так и представляю себе этот лунный свет, море и настроение мальчика, который начинает жить новой жизнью. Но, главное, он не забудет о таких же обездоленных, каким ещё утром того дня был он сам, и протянет им руку помощи!
Маша: В то время как Стирфорт думает прежде всего о себе и своей значимости. Для него ведь и Дэвид - только ассистент.
Ольга: А уж простые люди ему откровенно неинтересны. И когда Дэвид познакомил его с Пигготти и другими рыбаками, его увлекла только интрижка с Эмли, нужной ему, чтобы развлечься.
Маша: Я скажу вам, что Стирфорт хочет предстать этаким светским фатом, наподобие нашего Печорина, а получается из него Свидригайлов из Достоевского.
Ольга: И как увлекательно, занимательнр обо всём читать!
Ирина: Я прочитала по-английски такое признание Диккенса об этом его романе: «Из всех моих книг я больше всего люблю эту. Есть один ребенок, который мне особенно дорог, и, подобно многим нежным отцам, я лелею его в глубочайших тайниках своего сердца. Его имя — „Дэвид Копперфилд“».
Ольга: А я нашла отзыв об этом романе Шарлотты Бронте, совсем незадолго до него представившей на суд читателей "Джейн Эйр". "Я читаю "Д. К." Книга кажется мне очень хорошей, а в некоторых частях даже превосходной. Вы говорите, что она похожа на "Jane Eyre". Иной раз - да, однако сколько преимуществ имеет Диккенс в своем разнообразном знании людей и вещей!"
Маша: Всё-таки какие образцы были у сэра Диккенса при работе над этой книгой? Она явно выделяется среди других его созданий - нигде так подробно не говорится у него о семье, о впечатлениях ребёнка, о любви...
Ольга: И детской влюблённости в малютку Эмли, и юношеской страсти к Доре, и зрелому чувству к Агнессе...
Ирина: Ну, конечно, была "История Тома Джонса", одна из книг, упоминаемых, как чтение Дэвида. Это ведь тоже о сироте, проложившем нелёгкую дорогу в общество. Была "Исповедь" Руссо, был "Вильгельм Мейстер" великого Гёте.
Маша: Но то, что назвали "роман воспитания", укоренилось уже в девятнадцатом столетии. Ну-ка, попробуйте ещё крыжовенного варенья.
Ольга: Иногда роман этот вообще называют автобиографией не Копперфилда, а самого Диккенса. Родился он, правда, не вблизи Ярмута - где, кто помнит?
Ирина: В Портсмуте, на юге Англии, я уточняла, но это тоже море.
Ольга: Потом семью Диккенса перевели в Лондон, где они жили в крайней нужде. 12-летний Чарльз подрабатывал на фабрике ваксы, что потом долго скрывал. Вскоре он устроился в адвокатскую контору переписчиком бумаг. Как и Дэвид, он не миновал парламент, где работал стенографом, а потом стал газетным репортёром - здесь всё очень похоже. И в 24 года, примерно как его герой, Диккенс выпустил свои первые литературные очерки.
Маша: И всё же много и отличий. У Диккенса много лет оставались живые родители, были братья и сёстры. Он не ходил пешком из Лондона в Дувр.
Ольга: Кое-кто замечает, что родители его стали прототипами четы Микоберов - они тоже жили в долг.
Ирина: И всё же Дэвид - самостоятельный человек, это придуманная версия жизни на основе жизни автора. Не так ли?
Маша: Но и Диккенс, и Копперфильд состоялись, сделали себя. Не исключительные ли это случаи? Вот хотя бы мы, и Андрей, и Вершинин... Не получилось ни у кого так сделать себя. Что нам ещё остаётся?
Ирина: Что нам остаётся? У меня в книге лежит закладка, дайте-ка я открою это  место... Это Трэдльс говорит Дэвиду, найдя себе невесту. "Помните, я говорил вам, что отлучаюсь из Лондона?.. Это я был у нее. Туда и назад я шел пешком. Как мне было там хорошо! Правда, нам долгонько придется ждать свадьбы, но у нас с ней девиз: "Жди и надейся". Да, мы часто себе это повторяем: "Жди и надейся", И она ради меня, Копперфильд, готова ждать и до шестидесяти лет и больше".
Ольга: Да, и Бетси Тротвуд говорит... постойте, вот: "Дорогой мой! Человек самостоятельный и уверенный в себе стойко отражает удары рока и не подставляет под них свою голову. Будем играть свою роль до конца, не обращая внимания на превратности судьбы".
Маша: И вот мы воспитаны на этом и играем, играем роли, но превратности судьбы иногда слишком не дают нам шансов принести максимальную пользу.
Ирина: Зато использует малейшие шансы Урия Гип.
Маша: А вы помните, как о себе говорит Урия Гип? "Я прекрасно сознаю, что я человек совсем маленький и ничтожный по сравнению с другими".
Ольга: Вот у нас в традиции преподавания словесности часто говорят о сочувствии "маленьким людям", о том, что жизнь обошлась с ними жестоко и несправедливо. Но маленькие люди - это ведь не только Акакий Акакиевич Башмачкин и Макар Девушкин. Это - и Хлестаков, и Чичиков... И Урия у Диккенса тоже.
Маша: И более того, гофмановский крошка Цахес - это тоже маленький человек! Маленький человек - сын мясника - может стать Шекспиром, а может стать Бонапартом... Иногда может быть просто страшен маленький человек, дорвавшийся до "степеней известных". Так, кажется, у господина Грибоедова о Молчалине?
Ольга: А ведь Дэвид долго был под гипнозом Урии, считал его товарищем, пытался помочь в образовании. И отец Агнессы был под воздействием своего молодого компаньона. Да тот ещё его и спаивал! И присваивал его деньги.
Ирина: Получить местечко, жениться на дочери начальника, а там развернуть ещё дела!
Маша: Махинации почище Чичикова... Ограбить в конце концов банк Англии...
Ольга: Такое и в начале викторианской Англии было очень возможно. Вот, я прочитаю, каково кредо этого Урии. "С утра до вечера нас обучали смирению и больше ничему. Мы должны быть смиренны и перед этой особой, и перед той особой, здесь мы должны ломать шапки, там отвешивать поклоны и всегда обязаны знать свое место и всегда унижаться перед высшими..."
Маша: И как это похоже на Молчалина!
Ольга: Поразительно похоже. И Чичиков-отец у господина Гоголя то же проповедовал своему сыну...
Ирина: Помните, Урия при этом обвиняет других в том, чем отмечен сам - в лицемерии и притворстве, и обзывает своих критиков подонками.
Маша: У лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том... Златая цепь на дубе том...
Ирина: А Дэвид пробивает себе честную дорогу в тени предприятий Гипа. Работает секретарем у доктора Стронга, изучает скоропись, практикуется вместе с Трэдлсом и вскоре он уже - парламентский репортёр для газеты. И как добрый ангел, с ним рядом Агнес.
Олга: Правда, политикой он заниматься не хочет, говоря, что знает, что за этим стоит.
Маша: Но, замечу я, счастливый исход испытаний в жизни Дэвида - в романе скорее исключение из правил. Недаром ему, ещё совсем юному, говорит мистер Дик: "Мир сошёл с ума". Ведь рядом - трагедия Эмли.
Ирина: Ну да, и гибнут во время одной катастрофы Хэм и Стирфорт, да ещё на глазах Дэвида.
Ольга: Да, совсем всё не так благостно.
Ирина: А помните Розу Дартл? Автор пишет о ней, что она выглядела, как бронзовая статуя. Вот кто крайне отрицательно воздействовал на Стирфорта, больше, чем его матушка! Она чуть не погубила Эмли.
Ольга: Роза ведь тоже возвысилась снизу до степеней известных  всякими делишками, и презирает, как сказал бы господин Гюго, отверженных.
Маша: И знаете, я вам скажу, негодяи, такие, как Урия и Роза Дартл, выглядят у Диккенса, как мне кажется, даже убедительнее, чем некоторые положительные персонажи. А Дэвид может думать о них лучше, чем они есть, а потом говорит себе: «Слепец, слепец, слепец!»
Ольга: А знаете, о чём я ещё подумала? Имена Давид и Урия - что-то напоминает?
Маша: Ветхий Завет, царь Давид и его военачальник Урия...
Ольга: Но там Давид совершил грех - возжелал жену Урии и послал того на верную смерть.
Ирина: А господин Диккенс,я думаю, нарочито всё перевернул. Здесь Урия мнит себя царём Давидом, строя козни против Копперфильда.
Маша: Точно!
Ирина: Много лет поддерживает Дэвида Агнесса, они постоянно рядом - ведь Дэвид живёт у её отца, юриста бабушки Бетси мистера Уикфилда, практикуясь в юриспруденции.
Ольга: Он защищает Агнессу от притязаний на неё Урии, даёт тому пощёчину, но считает её своей сестрой. А влюбляется в дочь владельца фирмы, где работает - Дору Спенлоу.
Ирина: И вот Дэвид женат на Доре, он счастлив? Я помню вот это: «Но от поваренной книги у Доры разболелась голова, а цифры заставляли ее плакать. Они никак не хотели складываться, говорила она, и потому она их стирала, а вместо них рисовала букеты, меня и Джипа».
Маша: Ну зачем ему нужна была эта Дора? Хотя и у меня от поваренной книги иногда болит голова...
Ольга: Неужели вы не поняли? Дора напоминала молодому человеку его по-прежнему любимую мать. Как я по-прежнему люблю нашу мать.
Ирина: Кажется, Диккенс изобразил Дору похожей на девушку, которой сделал в совсем молодом возрасте предложение. Но та не ответила на него согласием.
Маша: А как вам Агнесса?
Ольга: Она учит девочек, прямо как я... Да что тут скажешь, Дэвид сразу признался ей, вернувшись из странствий после того, как потерял Дору: "Всегда вы мне указывали ввысь, всегда вели меня к добру, всегда старались направить меня к благородным целям". И ведь Дора, умирая, как выясняется, завещала Агнессе стать женой Дэвида.
Ирина: Она любила Дэвида всю жизнь... Если бы я могла так кого-то полюбить!
Маша: И в конце романа у них уже шестеро детей... Больше, чем у Пьера и Наташи Ростовой.
Ольга: Но тут Диккенс взял за основу собственную семью, любящую жену и десять, как я слышала, детей.
Маша: Но аналогий получается много. И "Гамлет" - фабула со смертью отца и неприятным отчимом. И "Том Джонс". И "Война и мир".
Ольга: Как же я не подумала... Это у меня точно с головой. Ведь "Капитанская дочка" изучается в гимназии! Дэвид - Урия Гип. Гринёв - Швабрин. Всё ведь похоже... Даже удивительно, как господа Диккенс и Пушкин писали примерно в одно время и создали один сюжет!
Ирина: Да, и роль Маши Мироновой похожа на роль Агнессы. Обе хороши.
Маша: И хорошо ведь, сёстры, припасённое варенье!

Пока сёстры принялись за варенье, с моей стороны неслышно подошла ещё одна моложавая женщина. Судя по платью и накидке, она была из немного более позднего времени. Завивающиеся волосы заплетены в косички. Что-то знакомое...
- Я слышу, здесь говорят о Диккенсе, об Урии Гипе и Агнес... вот не помню, прочитал ли это Саня? А я недавно всё это вспоминала... - тихо сказала она в сторону. И подошла к столу.
(Да ведь это Катя Татаринова из романа "Два капитана"! Она, точно, подошла из маленькой комнаты, где лежит в стенном шкафу эта книга. Последний раз я её перечитывал, сходив на мюзикл "Норд-Ост"...)
Ольга: Конечно, всегда будут восторгаться джентльменом, ценящим своё достоинство и протягивающим руку помощи низам. А что сказать о тех, кто не запечатлелся в окружающей жизни своим подвижничеством? О них не будут помнить.
Маша: Так и о нас не будут помнить. Забудут.
Катя: Извините, позвольте возразить. Вас не забудут, благодаря  Антону Чехову.
"Счастье ни с того ни с сего не улыбается. В какой-то мере мы должны помочь ему улыбнуться". Это из романа Диккенса.
Ирина: Конечно... Надо рано вставать и трудиться.
Катя: Я рада видеть здесь вас троих! Я видела вас во МХАТе, куда Александра Дмитриевна водила Киру и меня. И всегда помнила ваши слова: "В Москву! В Москву!" Ну, в Москве вы и оказались - в знаменитой пьесе.
Маша: Чем мы обязаны вашему вниманию?
Катя: Вы тут ведёте разговор о романе Диккенса, которым я тоже зачитывалась в юном возрасте. А потом кое-что в жизни пошло, как в том романе. Мне встретился Саня, чем-то похожий на Дэвида. Сирота, бродяжничал в Москве, попал в хорошую школу, хоть и заведовал ей неприятный человек - мой двоюродный дядя. И Ромашов, который сразу в той школе мне показался похожим на Урию Гипа.
Ирина: Надо же, как интересно!
Маша: А вы, стало быть, Агнесса?
Катя: Ну... может быть, и Агнесса... В чём-то вы правы - Мария, как вас?
Маша: Сергеевна.
Катя: А я - Екатерина Ивановна Татаринова из романа Вениамина Каверина. Знаете, я ещё сказала тогда  Сане: "Яркая индивидуальность, а Диккенса не читал!"
Ольга: И он прочитал?
Катя: Очень хотел потом прочитать, но сообщал мне из Арктики, что нашёл рядом только "Орлеанскую девственницу" Вольтера. Но в конце-концов прочитал.
Ольга: А как вам роман Диккенса? Насколько его, по-вашему, нужно читать ученицам гимназии?
Катя: Нужно читать безусловно! И ученицам гимназии, и ученицам школы-коммуны.
Ирина: А у вас откуда такая любовь к книгам?
Катя: Мне достался в наследство от отца, капитана Ивана Львовича Татаринова, большой шкаф с книгами. Их я и читала в детские годы. Больше всего мне нравились книги о путешествиях и открытиях, их было много, ведь мой отец сам отправился в экспедицию в Арктику, открыл Северную Землю, названную им в честь мамы, был затёрт во льдах и пропал. Но и классиков я читала с ранних лет.
Ольга: Вот как! И нам любовь к чтению внушил отец, и от него остались книги...
Маша: Катя, а ведь вы ещё и капитанская дочка! Простите, может быть вы тяжело воспринимаете напоминание о вашем отце. Но почти как у Пушкина... Гринёв и Швабрин.
Катя: Да как-то об этом я и не задумывалась. Но решительность в Маше Мироновой ценю.
Ольга: Всегда где-то что-то... повторяется, не правда ли?
Катя: Но вот, когда я была уже взрослой девушкой, мне довелось прочитать в журнале статью Чуковского "В защиту Диккенса", где критиковался слишком вольный перевод романа, о котором мы говорим. Всё это, по моему, правильно, нельзя фантазировать, переводя текст.
Ольга: Интересно, что по этому поводу сказал бы Андрей.
Катя: Но вот что ещё там было написано, я это выписала для себя с вопросительным знаком: "В писаниях Диккенса для современных читателей ценны не те мармеладные куклы, которым он навязывал первые роли, и не те сердцещипательные эпизоды их жизни, которые некогда вызывали столько слез у всесветных мещан, — ценен единственно его титанический юмор, воплотившийся в огромной галерее незабываемо-ярких фигур. Конечно, в русском переводе этот юмор сильно потускнел, так как достойно перевести Диккенса мог бы, пожалуй, лишь Гоголь, но отсюда не следует, что редактор его сочинений в праве выдвигать на первый план его сентиментальную дешевку и урезывать всё, что имеет отношение к юмору. Это лучший способ отвратить от Диккенса современных читателей". Я бы не сказала, что Диккенс ценен только юмором, хотя он - большой юморист. Но главные герои мне не кажутся "мармеладными куклами". И их чувства, переживания - не дешёвка, а сама жизнь. Ну, таково было время моей юности - многое объявлялось идейно устаревшим, "чуждым советскому человеку"... Как раз роман моего создателя, Вениамина Каверина, был признан лучшим доказательством, что традиция Диккенса в наши дни жива и нужна.
Маша: И всё же у господина Диккенса много чрезвычайно смешного.
Катя: А я не отрицаю, каков у него господин Дик - смешной, жизнерадостный, немного странный и в то же время хорошо влияющий на героя романа. Пожалуй, в Саниной истории похожее место занял Иван Павлович Кораблёв. А Трэдлс! Неунывающий, тоже немного смешной и первый помощник. Прямо как Санчо Панса. А мистер и миссис Микобер!
Ирина: Я думаю, что не было бы чего-то в этой книге, если бы не было мистера Дика.Ведь бабушка Бетси говорит ему: "Мистер Дик, не прикидывайтесь дурачком, потому что никто не может быть более рассудителен, чем вы, стоит вам того пожелать". Но Дик, даже прикидываясь, как раз говорит всю правду в глаза.
Катя: А какая в этом романе галерея человеческих отношений! Отношения отца и дочери, матери и сына, мужа и жены, деловых компаньонов, школьных товарищей, господ и слуг, учителей и учеников...
Ольга: Всё верно, Катя!
Катя: И мы, далёкие во времени и пространстве читатели Диккенса, учились у его героев взаимопомощи. Как помогает мистер Пегготти своим приёмы детям, Клара Пегготти - Дэвиду, Бетси - Дику, Дик и Трэдлс - друг другу, и затем Дэвид уже помогает всем,  кто в этом нуждается.
Маша: Да что мы без того, чтобы нам помогал кто-то, и мы помогали ему!
Катя: И я согласна ещё с одним утверждением, что у Диккенса многое в действии определяют женские характеры. Дэви растёт таким чутким и жизнестойким, потому что в нём заложили "чувства добрые" мать и Пигготти. А Джеймс Стирфорт соответственно  приобрёл не лучшее от своей матери и её компаньонки. И Урия тоже - от матери. И многих на место ставит бабушка Дэвида.
Ольга: "Просейте мировую прозу - останется Диккенс". Это - Лев Толстой.
Маша: Ведь правда - женщина всегда окажет влияние на мужчину, куда-то его направит. Почему же нам, сёстрам, не встретились такие мужчины?
Ирина: Да, все кажется, что уходишь от настоящей прекрасной жизни, уходишь все дальше и дальше, в какую-то пропасть.
Катя: Про себя я не буду говорить. А вам желаю всё же кого-то встретить. Мало ли как могла сложиться ваша жизнь!
Ольга: Если бы знать, если бы знать!
Ирина: Катя, садитесь, попейте с нами чаю.
Катя: Ну что ж, сочту за честь приглашение в вашу компанию.
Маша: Он уже опять остыл, я подогрею.
Катя: Спасибо! И ещё скажу о Копперфильде. Он получился очень живым и мальчиком, и юношей, совсем не сусальным ангелочком, которого я подозревала, читая про Оливера Твиста. Дэвид может и озорничать, и повалять дурака, и дать пощёчину за дело. И мой автор и здесь поучился у Диккенса. Таким же живым мальчишкой, а не ангелом, получился и Саня.
Маша: Как написал о Диккенсе Честертон: «Поздние его герои больше похожи на людей".
Ирина: А помните ещё Тома Сойера! И Гека Финна.
Ольга: Ну и мистер Твен тоже учился у Диккенса. И Стивенсон - вспомните "Остров сокровищ".
Маша: А у нас Гончаров признавался, что его Татьяна Марковна вышла из Бетси Тротвуд... Вот ваша чашка и варенье, Катя.
Катя: Насколько я помню, у Дэвида был жизненный принцип, который можно считать его девизом: "За какое бы дело я ни брался, я положил за правило тратить на него как можно больше сил". А Саня ещё мальчиком дал вместе с другом клятву, заканчивавшуюся словами: "Бороться и искать, найти и не сдаваться!"
Ирина: Это из "Улисса" Теннисона.
Катя: Не знаю, как им стали известны эти слова, но Саня запомнил эту клятву на всю жизнь наизусть. Вообще он многое запоминал сразу же наизусть, как письмо о моём отце. А книги в детстве читал - да те же, что Дэви: "Робинзона", "Тысячу и одну ночь"...
Маша: Копперфильд тоже многое запомнил наизусть - недаром же он стал писателем. Вот, есть закладка, его слова: «В то время у меня были некоторые основания полагать, что мои наклонности, а также случайные обстоятельства помогли мне стать писателем; и я с полной верой отдался своему призванию. Без этой уверенности я бы, несомненно, от него отказался и посвятил свою энергию какому-нибудь другому занятию».
Катя: Может быть и Саня мог бы стать писателем - недаром же роман Каверина написан от его имени. Но он посвятил свою жизнь другому призванию - найти следы экспедиции моего отца. Обстоятельства сложились так, что он считал обязанным это сделать. И он добился своей цели. Несмотря ни на что, на происки недоброжелателей и завистников, таких, как Ромашов, разоблачённый, прямо как Урия Гип.
Ирина: И не последнюю роль в этом сыграли вы, Катя?
Катя: Наверное. Я помню слова Агнес из романа Диккенса:  «…Я верю, что настоящая любовь и преданность в конце концов торжествуют над любым злом и всеми напастями в мире». И у нас с Саней получилось тоже так. Притом что время было более драматическое, чем в викторианской Англии.
Ольга: Припомним же конец романа. Те, кто вёл себя низко, так или иначе наказаны.  Некоторые персонажи поехали за океан - искать счастье в Австралии. А Дэвид сделал себя на родине - он теперь знаменитый писатель. И вот он описал свою жизнь.
Ирина: Пусть это прочитает Маша.
Маша: "А теперь, когда все же приходится мне кончать свое повествование, образы эти мало-помалу отходят… Лишь один остается;—;он выше всех, он над всеми, он и меня и все кругом озаряет чудесным светом… Я поворачиваю голову и вижу его подле себя с его всегдашним чарующим спокойствием.
  Лампа моя догорает;—;ведь я писал до глубокой ночи, но дорогая моя, без которой я был бы ничем, все сидит со мной.
  О, как хотел бы я, Агнесса, родная моя, чтобы ты была подле меня и тогда, когда мне надо будет уходить из жизни, когда реальный мир станет исчезать передо мной, как исчезли только что промелькнувшие видения… "

...Долго не мог заснуть. Вспомнилась и английская группа "Юрай Хип", и знаменитый иллюзионист, взявший себе псевдоним Дэвид Копперфилд... Вот ведь как продолжает жить этот роман. И с "Двумя капитанами" было, ко всему прочему, у  меня очень похоже на Диккенса - в шестом классе прочитал роман, и сразу же по телевизору показали новый сериал.
  Как-то у нас (да и в Англии на много лет) Диккенса надолго забыли. Разве что "Оливер" не забывался отчасти - благодаря мюзиклу, да "Рождественская песнь" обыгрывалась на праздники. Может быть, приходит время заглянуть в два тома "Копперфилда"?
  А Диккенса вы читали?