Бриллиантовая голова

Верьте али не верьте, а случилось у нас в городе давеча событие, которое я не могу не занести в летописи.

В Глупове, как и во всяком ином городе, всегда ценились хозяйственники. Бывали среди них и государственные служащие, и лавочники. Бывали люди толковые, своё дело знавшие, а бывали и хапуги, за копейку давившиеся. На все рты красивого платка не набросишь.

Конечно, водились и такие, что норовили наложить лапу на чужое добро. Наметят какого купца — тут же требуют доходом делиться, а заупрямится — на всякого упрямца у них найдутся и верёвка, и топор. Кто-то пропивал такой «заработок» по кабакам, а иные мечтали прибрать к рукам уже готовое, налаженное дело.

Вот случилось и у нас такое, люди добрые. Только была это не привычная уже делёжка, а вещь серьёзная. Не одного лишь Глупова коснувшаяся.

Знавал я одного деятеля. Звали его Бриллиантовая Голова. Доподлинно неизвестно, откуда взялось сие прозвище. Одни утверждали, будто прозвали его так за блестящий ум, другие — за любовь ко всему блестящему, а третьи, люди более приземлённые, уверяли, что всему виной была его лысина, сиявшая на солнце, словно начищенный пятак. Замыслами же он и впрямь сыпал без меры, так что успевал настроить целое громадьё планов.

Были у него и подручные. Геша Козодоев по прозвищу Козлодоев — человек разговорчивый, красноречивый, да суетливый, вечно терявшийся при всяком неожиданном обороте дела. Был и Лёлик — натура грубая, но идеально дополнявшая Гешу.

Люди это были исполнительные, знавшие своё дело и умевшие, если потребуется, прикрыть шефа. Иной день бывали они сыты, иной день бывали биты, а иной раз получали сполна и того, и другого. Но до поры своего начальника не подводили.

И вот наблюдал я однажды прелюбопытную картину. Там, где когда-то стояло громадное предприятие, ныне теснились кафетерии, рюмочные, публичные дома, лавки и прочие заведения новой хозяйственной жизни. Сколько же там в своё время людей похозяйничало! Было среди них и кафе «Украина», вокруг которого постоянно толпился народ. Не обычные посетители, разумеется, а те, кто любит жадную ручонку в чужой сундучок запускать. И вот однажды зашли туда Лёлик с Козлодоевым.

Ах, мой творец! Что происходило внутри — летописец не видел, а потому и выдумывать не станет. Только вышли оба изрядно потрёпанные, а Козлодоев пулей понёсся к телефону-автомату. Долго дрожащими пальцами искал в карманах две копейки, да Лёлик, устав ждать, просто вдарил кулаком по аппарату, и тот, словно испугавшись, исправно выдал гудки.

— Шеф! — завопил Козлодоев так, что голуби с колокольни снялись. — Всё пропало! Нас будут бить... Уже бьют!

Тут и я невольно прислушался. Телефон в том квартале был устроен на редкость удачно: ежели кто по нему говорил, слышал разговор едва ли не весь честной народ.

Из трубки донёсся встревоженный голос:

— Кого бьют? Где бьют?

— Нас! В кафе «Украина»! — почти взвыл Козлодоев.

— Как же так? — удивился Шеф. — Вы ведь докладывали, что всё идёт по плану, да ещё с опережением графика!

— Так и было... Мы ворвались на полном форсе, Лёлик монтировку наперевес держал, я объявил, что отныне заведение находится под нашей крышей... Только оказалось, что крыша там уже имеется. Да не одна. Они все попадали, обгадились, их главный даже бежать хотел... Но потом они поняли, что у нас, кроме монтировки, ничего нет... И я... я сказал, что за нами — вы, шеф...

— Идиот! — коротко заключил Шеф.

Тут Лёлик бесцеремонно вырвал трубку.

— Идиёт, да! Я ж ему сразу говорил: надо всех сразу поперёк хари, пока не очухались! А он повис у меня на руке и орёт: «Не смей! Шеф не одобрит! Это наши партнёры!» А потом вышел ихний кошелёк, да начал вопросы задавать. А этот болтун ему всё и выложил. Идиёт!

При сих словах я невольно припомнил тех самых заграничных воротил, что в своё время и наш Глупов немало ощипали. Имелся среди них и хранитель общака, проще сказать — казначей: сухопарый немец с фамилией столь мудрёной, что её и произнести-то без подготовки было невозможно.

Что именно произошло между ним и нашими удальцами, утверждать не берусь. Летописец обязан быть осторожен. Однако, судя по дальнейшему развитию событий, немец сей неторопливо вышел вперёд, приветливо улыбнулся и осведомился с приятным иностранным выговором:

— У меня езть айн вопрос, майн херр... Чьих вы будете? И кто, позвольте узнать, стоять за ваша спина?

— Мы сами по себе! — выпалил Лёлик.

— Моя вам не верить, — улыбнулся немец, — моя слишком долго жить на белый свет, чтобы верить в такие сказка. Лично давно никто сам не приходить. Сначала приходить дипломат, потом зольдат, потом уже хозяин. А если кто первым прийти, то бывает тук-тук дубинка, капут голова.

Тут-то, должно быть, перепуганный насмерть Козлодоев и проболтался. Судя по тому, как дальше вёл себя Шеф, весьма вероятно, что летописец прав.

— И ты идиот! — выпалил Шеф. — Партнёры партнёрами, но в таких вопросах надо их в бараний рог гнуть! Сам-то я человек мягкий... даже чрезмерно мягкий. Всё бы мне по-хорошему... А вы... Не мне же за вами разгребать! Иначе давно бы выгнал.

— И что же нам делать? — синхронно спросили оба.

— Ну как... Возвращайтесь в это кафе. Попробуйте по-хорошему договориться. Если что, скажете, что заблудились в поисках библиотеки. Всё равно ведь бить-то будут. Какая разница — сегодня или завтра? Не меня же бьют!

— Так они же и за вами придут, шеф!

Повисло молчание. Лишь минуту спустя Шеф с какой-то почти детской надеждой произнёс:

— А вдруг не придут...

В трубке послышались короткие гудки. Козлодоев молча повесил трубку. Лёлик похлопал его по плечу:

— А усё-таки бриллиантовая голова у нашего шефа! Вона как всё хитро обставил!.. Да не трясись ты! Пойдём уж, попробуем по-хорошему договориться.

Он тяжело вздохнул и уже совсем философски добавил:

— Пока бьют нас — у Шефа всё идёт по плану. А когда примутся за него — тогда, сталбыть, и новый план придумается.

Они вышли из телефонной будки, и мир вокруг показался им подозрительно тихим. Улица, ещё минуту назад казавшаяся обычной, теперь превратилась в полосу препятствий, где за каждым углом мерещились тени с дубинками.

— Слушай, Лёлик, — прошептал Козлодоев, нервно озираясь на проезжающий мимо такси, — а может, ну его? Может, в аэропорт? Пока Шеф не опомнился?

Лёлик остановился, тяжело вздохнул и посмотрел на напарника с той смесью жалости и презрения, которую испытывает опытный каторжник к новичку.

— В аэропорт? — хмыкнул он. — Ты хоть понимаешь, что у Шефа в каждом аэропорту по «своему» человеку? Мы ещё паспорт не успеем достать, как нас уже будут ждать с распростёртыми объятиями и... как там немец сказал? «Капут голова». Нет, брат, путь у нас один — обратно в кафе.

Они побрели по тротуару, стараясь не выделяться, хотя вид у них был такой, будто они только что совершили ограбление века, но забыли забрать деньги.

— А если они там всё ещё сидят? — не унимался Козлодоев. — Если они нас ждут?

— Значит, будем договариваться, — отрезал Лёлик. — По-хорошему. Как Шеф велел.

Он на секунду замер, глядя на свои кулаки, потом сжал их и добавил уже тише:

— А если по-хорошему не выйдет... будем надеяться, что у них дубинки не слишком тяжёлые. В конце концов, Шеф прав: какая разница, когда получать по шее? Главное — чтобы он оставался доволен.

Так они и пошли обратно — договариваться. А я тогда ещё подумал: великое всё-таки дело — чужая спина. Пока бьют её, собственная кажется удивительно безопасной.

Такую мысль и занёс я в летописи. Ибо не раз уже замечал: иные начальники охотно готовы терпеть любую бурю, покуда дождь с градом шлёпаются по чужому темечку. Но история имеет прескверную привычку однажды переменять ветер.

Охраняю тебя от мыслей крамольных, читатель, однако ж и ты на всякий случай сию историю в памяти сохрани. Ежели когда-нибудь доведётся тебе дожить до иных времён, вспомни тогда старика-летописца добрым словом. А коли буря и впрямь обернётся тёплым ветром перемен, да окажется конец лишь началом нового рассказа, — так и вовсе не зря, стало быть, я бумагу марал.

Дай-то Бог, чтоб так и вышло.