Смысл инопланетной жизни. Глава 5. Вопрос

    Сутки на Олимпе длились около десяти часов, поделённых пополам на одинаково тёмные день и ночь. Тусклая желтовая звезда — белый карлик — не сильно выделялась на фоне звёздного неба, уступая периодически место бесконечному танцу смерти сверхмассивной чёрной дыры в центре галактики.
    В перерывах между сексом мы думали о смысле жизни и пили вино. «Истина на дне бокала», — говорили древние римляне. Но сколько бы ни было выпито алкоголя, сколько бы ни было предложено гипотез, мы не могли прийти к однозначному и универсальному ответу. Всегда находилось какое-то «но» или полное опровержение предложенной версии.
    Может быть, смысл жизни в постоянном развитии? — Думали мы. Но тогда в чём смысл самого постоянного развития? К тому же какие-нибудь простейшие микроорганизмы, вроде инфузорий, существуют, не развиваясь уже, наверное, миллиард лет. Значит ли это, что жизнь инфузорий не имеет смысла?
    Может быть, смысл жизни в том, чтобы оставить потомство, не дав прерваться ветке своего рода и вида? Но тогда в чём смысл существования этого потомства? Нет. Это же не настоящий ответ на вопрос, а лишь его переадресация к потомкам.
    Или же смысл жизни просто заключается в самой жизни? Может и так, но сам вопрос о смысле подразумевает в качестве ответа некоторый отличный предмет от того, чей смысл определяется. Иначе мы придём к непознаваемой кантовской вещи самой в себе, смысл которой нам в принципе недоступен, ибо мы не можем выйти за пределы собственного опыта.
    Или может быть, смысл жизни знает лишь Бог, создавший вселенную и жизнь в ней непосредственно или косвенно? Допустим, но от того, что Он знает, а мы нет, — нам не легче, ведь тогда остаётся лишь надеяться на того, чьё существование под ещё большим вопросом. Но даже если некий умысел Бога всё же имел место... Скажем, он создал нас, чтобы ему было кого любить, или просто потому, что мог... Как бы там ни было, значит ли это, что мы, его дети, должны разделять взгляды родителя на этот вопрос? Или если использовать более циничную метафору, должны ли все белки, бегущие в колесе, считать это занятие смыслом своей жизни на том основании, что некто без их ведома поместил их туда и потому они теперь просто вынуждены бежать, иначе будет больно падать, а то и вовсе размажет о железную клеть?

    Как-то я лежал на спине поперёк постели, а она — вдоль — затылком на моём животе.
    — А если... никакого особенного смысла в жизни просто нет? — вдруг спросила Мони. Перевернулась на живот и упёрлась в меня подбородком... — Что тогда?
    — Ну и пускай, — ответил я. — Какая разница? Особенно если мы счастливы?
    Мони ненадолго задумалась. Потом чмокнула меня в живот и снова положила на него голову, на этот раз левой стороной.
    — Ты хочешь сказать, что смысл жизни в счастье?
    — Нет. Это гедонизм. — Ответил я. — Но любой ответ стоит многим меньше банального счастья или хотя бы покоя. Ну, скажут тебе, к примеру, что смысл жизни в том, чтобы копить деньги и всякое имущество. Такая вот истина, предположим. Что это изменит? Что с того? Разве какой-либо ответ удовлетворит того, кто ждёт от него слишком много?
    — Ты думаешь мы переоцениваем значимость вопроса? — Спросила Мони чуть погодя.   
    — Да. Но и с самим вопросом что-то не так.
То есть это какой-то неправильный вопрос, который так сформулирован, что на него нельзя дать однозначный правильный ответ. Примерно как с вопросом про то, может ли Бог создать такой тяжёлый камень, что сам не сможет поднять?
    — Хм... Интересная стратегия, — отозвалась Мони, — дискредитировать сам вопрос...
    — Не дискредитировать, а обозначить рамки, в которых он может иметь правильный ответ и сам по себе имеет смысл. Для этого вопрос должен задаваться в конкретных пространственно-временных и персональных координатах. К тому же, поскольку понятие смысла субъективно по своей природе и подразумевает ответ, отличный от самого объекта, нужно обязательно обозначить, относительно кого/чего выносится суждение. Отсюда правильный вопрос должен звучать примерно так: «Мони, в чём смысл твоей жизни в данный момент относительно...» И дальше могут быть разные варианты: относительно тебя самой, т. е. на твой взгляд, относительно меня, общества, бытия, и так далее. Но по правде говоря, поскольку мы с тобой не можем выйти за рамки своего опыта, истинный ответ о смысле собственной жизни можем дать только мы сами.
    — Получается, если старшие не видят смысла в своих жизнях, значит, его действительно нет?
    — Да. Но видеть смысл в их существовании могут другие. Например, ты можешь не согласиться, что в жизни твоей матери нет никакого смысла. И это тоже истинно. Для тебя смысл есть. А для неё нет. При этом никакой абсолютной истины о смысле жизни может и не быть. А если бы такая истина и была, мы в рамках своей субъективности всё равно бы не смогли её объективно познать.
     Мони молчала какое-то время, расхаживая человечком из двух пальчиков по моей груди. Потом вдруг убрала руку, подсунув её ладонью вниз под мою спину.
     — Довольно убедительная теория... Но как это поможет мне спасти мать?
     — Никак… — Ответил я. — Но это мой честный ответ на твой вопрос… Что если право умереть, когда сам этого захочешь, а не когда придётся, — это привилегия настоящих богов? А ты хочешь лишить их этого права. Ты сама говорила, что они другие, что между вами пропасть. Возможно, жизнь им настолько наскучила, что приносит только страдания. В такой ситуации смерть — единственный выход, ведь в бессмысленных страданиях уж точно нет никакого смысла.
    Мони долго молчала, продолжая неподвижно лежать на моём животе. Потом вдруг вскочила с постели и, вытирая слёзы, встала голышом у панорамного окна, лицом к мёртвому городу.
    — Прости... — сказал я.
    — Нет... Ты прав... Я как всегда думала только о себе. О том, что мне нужна мама, мне нужны ответы... Мне-мне-мне... Зачем она привела меня в этот мир? Каким человеком был отец? Любила ли она меня когда-нибудь? О её интересах я совсем не думала... Да и что бы мы с тобой смогли им сказать, о чём бы они сами не думали за десятки тысяч лет? Тупая детская затея! — Вконец разревелась она, вся трясясь, будто от озноба.
    Я поднялся с постели и, подойдя ближе, обнял сзади, подобрав её кисти рук и прижав их к горячей груди.
    — Вовсе не тупая. Я думаю, ты должна с ней поговорить.
    — О чём? – Спросила Мони, всхлипывая.
    — Это уже не так важно...