Узнала бы она нас? Would she recognise us? Фр. FR

               
   Узнала бы она нас? Would she recognise us? Nous reconna;trait-elle ?

                ВЕРСИЯ НА РУССКОМ

                Узнала бы она нас?

                Томас Джерак

Или она просто узнала бы тех же людей, обременённых разными именами, разными границами и разными империями?

Этот единственный вопрос изменил всё.

Мало-помалу я перестал писать об Энхедуанне.
Вместо этого она начала писать обо мне — моей же рукой.

Через её голос я вдруг заговорил не только о древнем Аккаде, но и о вере Достоевского в бессмертие человеческой души, о «Преступлении и наказании», о Камю, о той нравственной черте, которую не вправе переступить ни одна империя.

Одна фраза со временем стала этической основой всей пьесы:

«Империя, которая требует слёз своих детей, уже проиграла в глазах вечности.»

Никакая политическая амбиция не может оправдать человеческую жертву.
Ни единой слезы замученного ребёнка.

Помни это — и тогда ты будешь обречён стать великим, ибо вместе мы выковали оружие твоих будущих побед.

Так Энхедуанна говорила Нарам-Сину.

Но за этими словами оставался образ, который постоянно ускользал от меня.
Днями я пытался её увидеть.
Каждая попытка описать её облик казалась ложной.
Драгоценности превращали её в музейный экспонат.
Царские одежды запирали её внутри музея.
Каждая историческая реконструкция отдаляла её ещё дальше, вместо того чтобы приблизить.

Затем однажды утром она явилась мне — вся в белом.
Ни золота.
Ни короны.
Ни церемониального великолепия.
Только белое полотно.
Широкие рукава, тихо колышущиеся на пустынном ветру.

Она стояла на высшей террасе зиккурата.
Ветер обвивал её так, будто знал её уже тысячи лет.

В тот миг я наконец понял то, что не могла раскрыть ни одна археологическая реконструкция.
Она не походила на власть.
Она походила на свет.

Она двигалась с тихой грацией лебедя, скользящего по неподвижной воде.
Без усилия.
Без звука.
Почти не касаясь земли.

Этот единственный образ стал ключом ко всему, что последовало.
Из него родилась фраза, ставшая впоследствии духовным центром пьесы:

Мы единого дыхания, единой глины, единой вечности.

Прежде чем заговорить, ребёнок дышит.
Прежде чем принадлежать нации, он принадлежит человечеству.
Его крошечные руки касаются земли задолго до того, как научатся отдавать честь какому-либо флагу.
А после смерти каждое человеческое тело возвращается в ту же самую глину.

Империи приходят позже.
Границы приходят позже.
Имена приходят позже.
Дыхание приходит первым.

И, возможно, именно поэтому я постепенно осознал, что пишу уже не историческую драму.
Я писал о чём-то бесконечно более древнем, чем сама история.
Я писал о человеческом голосе.
О том хрупком внутреннем голосе, что заставляет людей любить, прощать, плакать, обнимать друг друга, а порой — просто молчать вместе.

Сцена, ставшая для меня самой дорогой, не была сценой войны или политики.
Это был поцелуй.
Тихий поцелуй сквозь слёзы на вершине зиккурата.
Не потому, что он принадлежал древности.
А потому, что он принадлежал жизни.

Этот поцелуй, застывший над городом под бескрайним месопотамским небом, никогда не был просто театральной сценой.
Он нёс в себе воспоминание из моей собственной жизни.

Много лет назад, морозной зимней ночью в одной из балтийских столиц, я впервые поцеловал женщину, которая позже стала моей женой.
Снег покрывал пустые улицы.
Мы шли молча.
Бывают мгновения, когда слова становятся ненужными, потому что молчание говорит всё то, что не под силу языку.

Я помню с полной ясностью только одно.
Я сжимал её руку так крепко, как только мог.

Тот поцелуй на вершине зиккурата не нёс никакого театрального величия.
Он нёс узнавание.
Это был миг, когда два человека перестали быть жрицей и царём, символами или историческими фигурами, и просто стали женщиной и мужчиной.

Возможно, именно поэтому эта сцена так глубоко тронула меня.
Она отозвалась чем-то из моей собственной жизни.
Я вспомнил зимний вечер много лет назад, в заснеженной столице одной из балтийских стран, когда я поцеловал женщину, которая позже стала моей женой.
Потом мы долго шли молча.
Помню только, что я сжимал её руку со всей силой, на которую был способен.
Само молчание стало нашим языком.

Когда Нарам-Син говорит Энхедуанне:
«…как женщина, которая тайно ждала этих слов так же долго, как я не решался их произнести…» —
я не сочинял поэзию.
Я вспоминал жизнь.
Театр стал памятью.
Память стала театром.

Возможно, именно поэтому эти слова родились так естественно.
Каждый священный сосуд рано или поздно жаждет стать просто человеком.
Даже верховная жрица.
Даже ученик.
Даже царь.

По мере того как пьеса медленно разворачивалась, я обнаружил ещё один образ, возвращавшийся вновь и вновь без какого-либо сознательного намерения.

Руки.

Сперва я почти не замечал их.
Затем они вдруг оказались повсюду.
Руки Энхедуанны.
Руки Нарам-Сина.
Руки Лугаль-Ане.
Руки Элиссы.
Руки, благословляющие.
Руки, разрушающие.
Руки, обнимающие.
Руки, отпускающие.

Лишь позже я понял, что центральным символом пьесы была вовсе не власть и не любовь.
Это была человеческая рука.

Учёные, возможно, ещё долго будут спорить, что превратило наших предков в людей — язык или рука.
Для меня ответ оказался неожиданно прост.
Слово и Рука родились вместе.
Одно не может существовать без другого.
Ибо что такое язык, если ни одна рука никогда не тянется к другой?
И что такое рука, если она так и не научится состраданию?

Мало-помалу я понял, что человека помнят не за то, чем он владел, а за то, что выбрали делать его руки.

Руки, принимающие новорождённого ребёнка.
Руки родителей, защищающих испуганного сына или дочь.
Рука отца, без слов учащая уверенности.
Рука матери, унимающая страх ещё до того, как появились слова.
Морщинистые руки бабушки, несущие память поколений.
Рука сестры, остающаяся верной на протяжении всей жизни.

И наконец…
руки моих собственных детей.

Наблюдать, как эти руки растут из младенчества во взрослость, позволило мне стать свидетелем того, чего не может в полной мере объяснить никакая философия.
Тихое чудо, посредством которого одно поколение молча вверяет будущее следующему.

Возможно, каждая цивилизация в конечном счёте выживает именно благодаря таким рукам.
Империи возникают.
Империи исчезают.
Но руки продолжают передавать хлеб, книги, орудия, нежность, прощение и надежду от одной жизни к другой.

Эта мысль в конце концов привела меня к тому, что стало для меня самым глубоким смыслом всей пьесы.

Пусть эта рука никогда не забывает,
что мы, прежде всего,
единого дыхания,
единой глины
и единой вечности.

Узнала бы она нас?

В конце концов я понял, что ответ проще, чем я себе представлял.

Она не узнала бы наших машин.
Она не поняла бы наших спутников, наших компьютеров, нашего искусственного разума.
Но она немедленно узнала бы наши страхи.
Нашу гордыню.
Наше одиночество.
Нашу любовь.
Наше стремление быть запомненными.

Люди изменились меньше, чем нам хотелось бы верить.
Мы научились пересекать океаны и планеты.
Мы ещё не научились преодолевать расстояние, отделяющее одно человеческое сердце от другого.

Возможно, именно поэтому Энхедуанна всё ещё говорит.
Не потому, что она принадлежит истории.
А потому, что она принадлежит нам.

Когда я наконец завершил пьесу, я понял то, что ускользало от меня с самого начала.
Я верил, что пишу о первом известном авторе.
На самом деле я писал о последнем вопросе, который рано или поздно задаёт себе каждый человек.

Что остаётся после нас?

Не наши титулы.
Не наши победы.
Не наше имущество.
Даже не наши поражения.

Только жизни, которых мы коснулись.
Только слова, что помогли другому человеку устоять.
Только любовь, которую мы отдали без расчёта.

Империи исчезают.
Библиотеки сгорают.
Даже камень возвращается в прах.

И всё же порой один-единственный голос выживает.
Не потому, что он был могущественным.
Потому что он был истинным.

Возможно, именно поэтому спустя четыре тысячи лет Энхедуанна нашла меня.
Не для того, чтобы научить меня истории.
А чтобы напомнить, что каждое поколение несёт ту же хрупкую ответственность.
Оставить мир чуть более человечным, чем мы его застали.

Если эти страницы что-то и совершат, я надеюсь, что они побудят кого-то открыть её гимны, услышать её голос, и, быть может, различить за этим древним голосом неожиданное эхо собственного.

Тогда путь, начавшийся в храмах Ура, ещё не завершится.
Он просто продолжится.

Что до меня — я больше не верю, что нашёл Энхедуанну.
Я верю, что она терпеливо ждала, пока я стану способен её услышать.

И за этот неожиданный дар я буду благодарен до конца своих дней.



                КОНЕЦ






                Would she recognise us?


                By Thomas Djerak



 
Or would she simply recognise the same human beings, burdened by different names, different borders, and different empires?
That single question changed everything.
Little by little, I stopped writing about Enheduanna.
Instead, she began writing about me—using my own hand.
Through her voice I found myself speaking not only about ancient Akkad, but about Dostoevsky's belief in the immortality of the human soul, about Crime and Punishment, about Camus, and about the moral boundary beyond which no empire has the right to pass.
One sentence eventually became the ethical foundation of the entire play:
"An empire that demands the tears of its children has already lost in the eyes of eternity."
No political ambition can justify human sacrifice.
Not a single tear of a tortured child.
Remember this—and then you will be destined for greatness, for together we have forged the weapon of your future victories.
Those were Enheduanna's words to Naram-Sin.
Yet beneath those words there remained an image that continued to escape me.
For days I struggled to see her.
Every attempt to describe her appearance felt false.
Jewels turned her into an exhibit.
Royal robes imprisoned her inside a museum.
Every historical reconstruction pushed her farther away instead of bringing her closer.
Then, one morning, she appeared before me entirely dressed in white.
No gold.
No crown.
No ceremonial splendour.
Only white linen.
Wide sleeves moving gently in the desert wind.
She stood upon the highest terrace of the ziggurat.
The wind moved around her as though it had known her for thousands of years.
At that moment I finally understood something that no archaeological reconstruction could ever reveal.
She did not resemble power.
She resembled light.
She moved with the quiet grace of a swan gliding across still water.
Effortlessly.
Silently.
Almost without touching the earth.
That single image became the key to everything that followed.
From it emerged the sentence that eventually became the spiritual centre of the play:
We are of one breath, one clay, one eternity.
Before a child speaks, it breathes.
Before it belongs to a nation, it belongs to humanity.
Its tiny hands touch the earth long before they learn to salute any flag.
And after death every human body returns to the same clay.
Empires arrive later.
Borders arrive later.
Names arrive later.
Breath comes first.
And perhaps that is why I gradually realised that I was no longer writing a historical drama.
I was writing about something infinitely older than history itself.
I was writing about the human voice.
About that fragile inner voice which compels people to love, to forgive, to weep, to embrace one another, and sometimes simply to remain silent together.
The scene that became dearest to me was not one of war or politics.
It was a kiss.
A quiet kiss shared through tears at the summit of the ziggurat.
Not because it belonged to antiquity.
But because it belonged to life.
That kiss, suspended above the city beneath the endless Mesopotamian sky, was never merely a theatrical scene.
It carried with it a memory from my own life.
Many years earlier, in the freezing winter night of a Baltic capital, I had kissed my future wife for the first time.
Snow covered the empty streets.
We walked together without speaking.
There are moments when words become unnecessary because silence says everything that language cannot.
I remember only one thing with complete clarity.
I held her hand as tightly as I could.
Years later, while writing Enheduanna, I
That kiss upon the summit of the ziggurat carried no theatrical grandeur.
It carried recognition.
It was the moment when two human beings ceased to speak as priestess and king, as symbols or historical figures, and simply became a woman and a man.
Perhaps that is why the scene touched me so deeply.
It echoed something from my own life.
I remembered a winter evening many years ago, in the snow-covered capital of one of the Baltic countries, when I kissed the woman who would later become my wife.
Afterwards we walked for a long time without speaking.
I remember only that I held her hand with all the strength I possessed.
Silence itself had become our language.
When Naram-Sin says to Enheduanna,
"...like a woman who secretly waited for these words for as long as I hesitated to speak them..."
I was not inventing poetry.
I was remembering life.
Theatre became memory.
Memory became theatre.
Perhaps that is why those words came so naturally.
Every sacred vessel eventually longs to become simply human.
Even the High Priestess.
Even the disciple.
Even the king.
As the play slowly unfolded, I discovered another image returning again and again without any conscious intention.
Hands.
At first I scarcely noticed them.
Then suddenly they were everywhere.
Enheduanna's hands.
Naram-Sin's hands.
Lugal-Ane's hands.
Elissa's hands.
Hands blessing.
Hands destroying.
Hands embracing.
Hands letting go.
Only later did I realise that the central symbol of the play was neither power nor love.
It was the human hand.
Scientists may continue arguing whether language or the hand transformed our ancestors into human beings.
For me the answer became unexpectedly simple.
The Word and the Hand were born together.
One cannot exist without the other.
For what is language if no hand ever reaches toward another?
And what is a hand if it never learns compassion?
Little by little I understood that a human being is remembered not for what he possessed, but for what his hands chose to do.
The hands that receive a newborn child.
The hands of parents protecting a frightened son or daughter.
The hand of a father teaching confidence without speaking.
The hand of a mother calming fear before words exist.
The wrinkled hands of a grandmother carrying generations of memory.
The hand of a sister remaining faithful through an entire lifetime.
And finally...
the hands of my own children.
Watching those hands grow from infancy into adulthood allowed me to witness something no philosophy can adequately explain.
The quiet miracle through which one generation silently entrusts the future to the next.
Perhaps every civilisation ultimately survives only through such hands.
Empires rise.
Empires disappear.
But hands continue passing bread, books, tools, affection, forgiveness, and hope from one life to another.
That thought eventually led me toward what became, for me, the deepest meaning of the entire play.
May this hand never forget
that we are,
before everything else,
of one breath,
one clay,
and one eternity.
Would she recognise us?
I eventually realised that the answer was simpler than I had imagined.
She would not recognise our machines.
She would not understand our satellites, our computers, or our artificial intelligence.
But she would immediately recognise our fears.
Our pride.
Our loneliness.
Our love.
Our longing to be remembered.
Human beings have changed less than we like to believe.
We have learned to cross oceans and planets.
We have not yet learned to cross the distance that separates one human heart from another.
Perhaps that is why Enheduanna still speaks.
Not because she belongs to history.
But because she belongs to us.
When I finally completed the play, I understood something that had escaped me from the very beginning.
I believed that I had been writing about the first known author.
In reality, I had been writing about the last question every human being eventually asks.
What remains after us?
Not our titles.
Not our victories.
Not our possessions.
Not even our failures.
Only the lives we have touched.
Only the words that helped another human being remain standing.
Only the love we gave away without calculation.
Empires disappear.
Libraries burn.
Even stone returns to dust.
Yet sometimes a single voice survives.
Not because it was powerful.
Because it was true.
Perhaps that is why, after four thousand years, Enheduanna found me.
Not to teach me history.
But to remind me that every generation receives the same fragile responsibility.
To leave the world a little more human than we found it.
If these pages accomplish anything, I hope they will encourage someone to open her hymns, to discover her voice, and perhaps to hear, behind that ancient voice, an unexpected echo of their own.
Then the journey that began in the temples of Ur will not yet be finished.
It will simply continue.
As for me, I no longer believe that I found Enheduanna.
I believe she was patiently waiting until I became capable of hearing her.
And for that unexpected gift, I shall remain grateful for the rest of my life.

               

                THE END








                VERSION FRAN;AISE

                Nous reconna;trait-elle ?

      
                Thomas Djerak


Ou reconna;trait-elle simplement les m;mes ;tres humains, charg;s de noms diff;rents, de fronti;res diff;rentes, et d'empires diff;rents ?

Cette seule question a tout chang;.

Peu ; peu, j'ai cess; d';crire sur Enheduanna.
C'est elle, ; la place, qui a commenc; ; ;crire sur moi — de ma propre main.

Par sa voix, je me suis retrouv; ; parler non seulement de l'Akkad antique, mais aussi de la foi de Dosto;evski en l'immortalit; de l';me humaine, de Crime et Ch;timent, de Camus, et de cette fronti;re morale qu'aucun empire n'a le droit de franchir.

Une phrase est finalement devenue le fondement ;thique de toute la pi;ce :

« Un empire qui exige les larmes de ses enfants a d;j; perdu aux yeux de l';ternit;. »

Aucune ambition politique ne peut justifier un sacrifice humain.
Pas une seule larme d'un enfant martyris;.

Souviens-t'en — et alors tu seras destin; ; la grandeur, car ensemble nous avons forg; l'arme de tes futures victoires.

Ainsi parlait Enheduanna ; Naram-Sin.

Mais sous ces mots demeurait une image qui continuait de m';chapper.
Pendant des jours, j'ai lutt; pour la voir.
Chaque tentative de d;crire son apparence semblait fausse.
Les bijoux en faisaient une pi;ce de mus;e.
Les robes royales l'emprisonnaient ; l'int;rieur d'un mus;e.
Chaque reconstitution historique l';loignait davantage, au lieu de la rapprocher.

Puis, un matin, elle m'est apparue enti;rement v;tue de blanc.
Pas d'or.
Pas de couronne.
Pas de faste c;r;moniel.
Seulement du lin blanc.
De larges manches ondulant doucement dans le vent du d;sert.

Elle se tenait sur la plus haute terrasse de la ziggourat.
Le vent se mouvait autour d'elle comme s'il la connaissait depuis des mill;naires.

; cet instant, j'ai enfin compris ce qu'aucune reconstitution arch;ologique n'aurait jamais pu r;v;ler.
Elle ne ressemblait pas au pouvoir.
Elle ressemblait ; la lumi;re.

Elle se mouvait avec la gr;ce silencieuse d'un cygne glissant sur une eau immobile.
Sans effort.
Sans bruit.
Presque sans toucher terre.

Cette image unique est devenue la cl; de tout ce qui a suivi.
D'elle est n;e la phrase devenue plus tard le centre spirituel de la pi;ce :

Nous sommes d'un seul souffle, d'une seule argile, d'une seule ;ternit;.

Avant de parler, l'enfant respire.
Avant d'appartenir ; une nation, il appartient ; l'humanit;.
Ses petites mains touchent la terre bien avant d'apprendre ; saluer un quelconque drapeau.
Et apr;s la mort, chaque corps humain retourne ; la m;me argile.

Les empires viennent apr;s.
Les fronti;res viennent apr;s.
Les noms viennent apr;s.
Le souffle vient en premier.

Et c'est peut-;tre pour cela que j'ai peu ; peu compris que je n';crivais plus un drame historique.
J';crivais sur quelque chose d'infiniment plus ancien que l'Histoire elle-m;me.
J';crivais sur la voix humaine.
Sur cette voix int;rieure et fragile qui pousse les ;tres ; aimer, ; pardonner, ; pleurer, ; s';treindre, et parfois simplement ; se taire ensemble.

La sc;ne qui m'est devenue la plus ch;re n';tait ni une sc;ne de guerre ni de politique.
C';tait un baiser.
Un baiser silencieux ;chang; ; travers les larmes, au sommet de la ziggourat.
Non parce qu'il appartenait ; l'Antiquit;.
Mais parce qu'il appartenait ; la vie.

Ce baiser, suspendu au-dessus de la ville sous le ciel infini de M;sopotamie, n'a jamais ;t; une simple sc;ne de th;;tre.
Il portait en lui un souvenir de ma propre vie.

Bien des ann;es plus t;t, par une nuit d'hiver glaciale dans une capitale balte, j'avais embrass; pour la premi;re fois celle qui deviendrait mon ;pouse.
La neige recouvrait les rues d;sertes.
Nous marchions ensemble sans parler.
Il existe des instants o; les mots deviennent inutiles, parce que le silence dit tout ce que le langage ne peut dire.

Je ne me souviens que d'une seule chose avec une clart; absolue.
Je tenais sa main aussi fort que je le pouvais.

Ce baiser au sommet de la ziggourat ne portait aucune grandeur th;;trale.
Il portait une reconnaissance.
Ce fut l'instant o; deux ;tres cess;rent d';tre pr;tresse et roi, symboles ou figures historiques, pour devenir simplement une femme et un homme.

Peut-;tre est-ce pour cela que cette sc;ne m'a touch; si profond;ment.
Elle faisait ;cho ; quelque chose de ma propre vie.
Je me suis souvenu d'un soir d'hiver, il y a bien des ann;es, dans la capitale enneig;e d'un pays balte, quand j'avais embrass; celle qui deviendrait plus tard mon ;pouse.
Ensuite, nous avons longtemps march; sans un mot.
Je me souviens seulement que je serrais sa main de toute la force dont j';tais capable.
Le silence lui-m;me ;tait devenu notre langage.

Quand Naram-Sin dit ; Enheduanna :
« … comme une femme qui attendait ces mots en secret, aussi longtemps que je craignais de les prononcer… »
je n'inventais pas de la po;sie.
Je me souvenais de la vie.
Le th;;tre devenait m;moire.
La m;moire devenait th;;tre.

Peut-;tre est-ce pour cela que ces mots sont n;s si naturellement.
Tout vase sacr; finit par aspirer ; devenir simplement humain.
M;me la grande pr;tresse.
M;me le disciple.
M;me le roi.

Tandis que la pi;ce se d;ployait lentement, j'ai d;couvert une autre image qui revenait sans cesse, sans aucune intention consciente.

Les mains.

Au d;but, je les remarquais ; peine.
Puis, soudain, elles ;taient partout.
Les mains d'Enheduanna.
Les mains de Naram-Sin.
Les mains de Lugal-Ane.
Les mains d';lissa.
Des mains qui b;nissent.
Des mains qui d;truisent.
Des mains qui ;treignent.
Des mains qui l;chent prise.

Ce n'est que plus tard que j'ai compris que le symbole central de la pi;ce n';tait ni le pouvoir ni l'amour.
C';tait la main humaine.

Les savants continueront peut-;tre longtemps ; d;battre de ce qui, du langage ou de la main, a transform; nos anc;tres en ;tres humains.
Pour moi, la r;ponse est devenue ;tonnamment simple.
Le Mot et la Main sont n;s ensemble.
L'un ne peut exister sans l'autre.
Car qu'est-ce que le langage, si aucune main ne tend jamais vers une autre ?
Et qu'est-ce qu'une main, si elle n'apprend jamais la compassion ?

Peu ; peu, j'ai compris qu'on se souvient d'un ;tre humain non pour ce qu'il a poss;d;, mais pour ce que ses mains ont choisi de faire.

Les mains qui re;oivent un nouveau-n;.
Les mains des parents prot;geant un fils ou une fille effray;s.
La main d'un p;re enseignant la confiance sans un mot.
La main d'une m;re apaisant la peur avant m;me que les mots n'existent.
Les mains rid;es d'une grand-m;re portant la m;moire des g;n;rations.
La main d'une s;ur restant fid;le toute une vie durant.

Et enfin…
les mains de mes propres enfants.

Regarder ces mains grandir, de l'enfance ; l';ge adulte, m'a permis d';tre t;moin de quelque chose qu'aucune philosophie ne peut v;ritablement expliquer.
Le miracle silencieux par lequel une g;n;ration confie en silence l'avenir ; la suivante.

Peut-;tre toute civilisation ne survit-elle finalement que gr;ce ; de telles mains.
Les empires s';l;vent.
Les empires disparaissent.
Mais les mains continuent de transmettre le pain, les livres, les outils, la tendresse, le pardon et l'espoir, d'une vie ; une autre.

Cette pens;e m'a finalement conduit vers ce qui est devenu, pour moi, le sens le plus profond de toute la pi;ce.

Que cette main n'oublie jamais
que nous sommes, avant toute chose,
d'un seul souffle,
d'une seule argile,
et d'une seule ;ternit;.

Nous reconna;trait-elle ?

J'ai fini par comprendre que la r;ponse ;tait plus simple que je ne l'avais imagin;.

Elle ne reconna;trait pas nos machines.
Elle ne comprendrait ni nos satellites, ni nos ordinateurs, ni notre intelligence artificielle.
Mais elle reconna;trait aussit;t nos peurs.
Notre orgueil.
Notre solitude.
Notre amour.
Notre d;sir d';tre un jour, quelque part, rappel;s ; la m;moire.

Les ;tres humains ont moins chang; que nous aimons le croire.
Nous avons appris ; traverser les oc;ans et les plan;tes.
Nous n'avons pas encore appris ; traverser la distance qui s;pare un c;ur humain d'un autre.

Peut-;tre est-ce pour cela qu'Enheduanna parle encore.
Non parce qu'elle appartient ; l'Histoire.
Mais parce qu'elle nous appartient.

Lorsque j'ai enfin achev; la pi;ce, j'ai compris ce qui m'avait ;chapp; depuis le d;but.
Je croyais avoir ;crit sur la premi;re autrice connue.
En r;alit;, j'avais ;crit sur la derni;re question que tout ;tre humain finit par se poser.

Que reste-t-il apr;s nous ?

Non pas nos titres.
Non pas nos victoires.
Non pas nos biens.
Pas m;me nos ;checs.

Seulement les vies que nous avons touch;es.
Seulement les mots qui ont aid; un autre ;tre humain ; tenir debout.
Seulement l'amour que nous avons donn; sans calcul.

Les empires disparaissent.
Les biblioth;ques br;lent.
M;me la pierre retourne ; la poussi;re.

Et pourtant, parfois, une seule voix survit.
Non parce qu'elle ;tait puissante.
Parce qu'elle ;tait vraie.

C'est peut-;tre pour cela qu'apr;s quatre mille ans, Enheduanna m'a trouv;.
Non pour m'enseigner l'Histoire.
Mais pour me rappeler que chaque g;n;ration re;oit la m;me fragile responsabilit;.
Laisser le monde un peu plus humain que nous ne l'avons trouv;.

Si ces pages accomplissent quelque chose, j'esp;re qu'elles inciteront quelqu'un ; ouvrir ses hymnes, ; d;couvrir sa voix, et peut-;tre ; entendre, derri;re cette voix antique, un ;cho inattendu de la sienne propre.

Alors le chemin qui a commenc; dans les temples d'Ur ne sera pas encore achev;.
Il se poursuivra, simplement.

Quant ; moi, je ne crois plus avoir trouv; Enheduanna.
Je crois qu'elle attendait patiemment que je devienne capable de l'entendre.

Et pour ce don inattendu, je resterai reconnaissant pour le reste de ma vie.

FIN