Конунг

Конунг


Хильдебранд лишился отца, когда ему было одиннадцать. Перед смертью тот долго болел, но от лечения отмахивался, говорил, что вот придет лето, станет тепло и ему полегчает. И все же воспаление легких и больные почки окончательно добили его здоровье, подорванное еще на давней войне. Он умер весной, когда сошел снег, по склонам холмов побежали светлые, холодные ручьи, а на лесных полянах и в огородах зазеленел можжевельник и высыпали ранние былые цветы-звездочки. Хильдебранд отчетливо помнил последние недели жизни отца и его смерть: мрачные разговоры и шепот в доме и тяжелое, давящее ожидание беды. Он очень хотел, просился, увидеть папу, чтобы тот сказал ему, что все будет хорошо, что он обязательно выздоровеет и он снова будет учить его махать палкой как мечом, а потом они вместе пойдут в лес или на рыбалку. Но бабка и мать ни под каким предлогом не пускали его к отцу, только злобно шипели на него, когда он хотел войти к нему в комнату.
- Не дергай его!
- Не твое дело!
- Не на что тебе там смотреть!
- Не о чем тебе говорить с ним, не видишь, он болен, ему не до тебя!
- Не лезь, ты еще маленький!
Ругались, одергивали они его, когда он спрашивал или подходил к двери его комнаты.
Сам же отец уже не в силах был встать с кровати, едва говорил, а последние свои дни провел в полном забытье, под тяжелым снадобьем, которое ему дал доктор, чтобы облегчить его муки. Так Хильдебранд и не смог увидеться с ним перед его смертью и  последний раз в своей жизни видел его уже на похоронах. С белым, застывшим и безобразным в своем мертвом виде лицом, лежащим в тесном гробу, посреди душной, заставленной чадящими свечами, маленькой домовой церквушки.
- Не трогай! – зашипела не него бабка по материнской линии, когда он хотел подойти к отцу и взять его за руку, последний раз увидеть родные черты лица и попрощаться с ним.
- Отойди! Не мешайся тут! – с молчаливого согласия священника, прикрикнула на него мать. Хильдебранд молча развернулся и даже не перекрестившись, вышел из комнаты. Немногочисленные, приглашенные на поминки соседи не сказали на эту сцену ни слова. Только один, давний друг и сослуживец отца, землевладелец из соседней деревни, что зашел на панихиду всего на минуту и теперь стоял вместе со своей женой на крыльце и курил, проводил его внимательным взглядом и сказал.
- Вот и нету больше с нами твоего батьки, братишки моего. Достойный был мужик. Не посрами его памяти. Да примет Господь Бог наш, Иисус Христос, его душу.
- Да… - печально ответил Хильдебранд и пошел прочь.
Когда на следующий день они с матерью, бабкой и соседями возвращались с похорон с кладбища, к Хильдебранду подошел дедушка.
- Эх, тяжело тебе теперь будет – посочувствовал он, увидев мрачное лицо мальчишки. Хильдебранд промолчал, отвернулся, ускорил шаг, и хотел было пойти прочь, но дед цепко поймал его за рукав, притянул к себе и тихо сказал.
- Когда я умру, следующим нашим конунгом будешь ты.
Хильдебранд промолчал, уставился на него.
- Ну а кто кроме тебя?– заявил ему дед – ты наследник нашего рода. Последний молодой мужчина в семье. А мне-то недолго осталось. Да и старый я уже, ни на что не гожусь. Так что считай ты теперь тут самый главный. Отвечаешь теперь за все. И перед сэром Герцогом и перед Господом Богом.
Хильдебранду в тот момент ужасно захотелось нажаловаться на деспотичную мать и постоянно поддакивающую ей во всем бабку по материнской линии, рассказать, что это они довели, залечили отца и теперь ему не будет от них жизни, потому, что они его ненавидят, но он скривил лицо и промолчал. Он не раз уже жаловался на несправедливость родни и священнику на исповеди и друзьям и детям слуг, с которыми они вместе играли во дворе, и в лучшем случае все говорили ему – «это же твоя мать, как ты можешь!», а в худшем, доносили матери или бабке. И они вдвоем, а то и втроем-вчетвером с такими же престарелыми подругами матери или другими старухами, ругали, отчитывали его, называли неблагодарным скотом, или даже, читая все эти нотации и унижения, пороли.
Дед же, наблюдая его напряженное, мрачное лицо и проступившие на зажмуренных глазах слезы, только покачал головой и сказал.
- Ничего. Придет еще и твое время. И какое бы решение не принял, пусть тебя благословит Господь Бог наш, Иисус Христос. Помни: Он не будет спрашивать тебя, как судят эти лицемеры, сколько раз ходил в храм или съел ли ты яйцо в пост. Он будет спрашивать тебя как ты жил и к чему лежало твое сердце. Как ты заботился о своих людях и как  исполнял свой долг.
Хильдебранд тогда не понял сказанного дедушкой, но отчего-то запомнил эти слова. Молча кивнул и пошел своей дорогой.

***

С тех пор прошло четыре года. За это время Хильдебранд овладел навыками подмастерья кузнеца, немного обучился грамоте и, когда ему исполнилось пятнадцать, по осени, как закончился сбор урожая, вместе с другими деревенскими мужиками он впервые поехал на заработки в Гирту. Где всю зиму работал в сталепрокатном цеху на заводе рядом с огромными открытыми карьерами в холмах, к северу от города. Узнав много нового о слесарном и сталелитейном деле, и не желая возвращаться домой, он даже раздумывал остаться в Гирте и поступать в Университет, но мужики отговорили его.
- Слушай, молодой мастер – убеждали они – ну вот уедешь ты от нас, а кто нами без тебя управлять будет?
- Мать моя будет. И бабка – сжав с досады зубы, отвечал он, но все же решил вернуться.
Так продолжалось три года. И каждый раз, когда он возвращался из этих поездок, его встречали как нерадивого юнца: когда он входил в дом, первыми словами были «ну что, вернулся, блудный сын? Денег привез?». После чего, когда он честно отдавал некоторую часть заработанного, начинались бесконечные упреки в том, что он работает как чернорабочий за станком, что это все потому, что он лентяй и бестолочь и не может поступить ни в Университет, ни в Герцогский кадетский корпус. Что он абсолютно никчемный сопляк, и если не будет слушать умудренных жизненным опытом мать и бабку, то в жизни он никогда ничего не добьется.
- И не заработал же ничего! Мало принес! – ругала его мать – выбрал быть батраком! Мой сын - батрак! Или ты лакей? Какой стыд! Кому не скажи, все смеяться будут! О тебе все наши соседи уже говорят, а мне краснеть из за тебя, позорище!
- Нормально заработал! Своими руками! И сколько заработал, столько и принес! – огрызался на эти упреки Хильдебранд, сжимая от злости кулаки.
- Надо было еще улицы по ночам подметать, чтоб больше было! – заявляла бабка.
- А ты чего так надулся-то? – видя его тяжелый взгляд, кричала, еще больше заводилась его мать, хватаясь за плетку – чего это ты, мать свою родную ненавидишь что ли? Смотрит тут мне, глазенками стреляет! Олаф, беги скорее! Проучи этого сопляка, так чтобы надолго запомнил!
И в этот момент в комнату входил здоровый и толстый дядька – двоюродный брат матери, брал из ее рук плеть и под ободрительные голоса матери, бабки и живущего тут же в доме местного священника, что всегда выходил полюбоваться на эти сцены, а потом еще читал Хильдебранду морали о том, что мать это святое, без вины не обидит, что это ему, Хильдебранду, надо смерить свою гордыню и спесь и всегда слушать беспрекословно, что говорит ему мать, начинал стегать его. Было очень больно, но еще больней было от жгучей обиды, что все эти наказания и злые слова им абсолютно незаслуженны, а еще от того, что когда он выходил после этих экзекуций на двор, все ухмылялись, кивали в его сторону, язвительно шептались «опять недоросля маменька изволила пороть!». И в очередной раз услышав из под навеса мастерской, где трудились вольнонаемные работники его матери, едкие смешки, он не стал мириться с этим, сжал кулак и крикнул им.
- Не ваш собачье дело! А ну заткнулись, холопы!
- Ты кого холопом назвал, скотеныш? – вскочил со скамейки один из мужиков, сжал кулаки и бросился на Хильдебранда. Тот пнул, опрокинул ему в ноги скамью и бросился на него в ответ. Началась драка, по результату которой Хильдебранд был побит толпой, успев отвесить своим обидчиком всего пару тумаков.
- Ну что, мужики уму-разуму научили? Сбили спесь? Ой, обиделся он, обидчивый какой! Что, в вату тебя завернуть? Нечего тут строить жалобную морду! Меня не разжалобишь, я с тобой никогда сюсюкаться не буду! Чтобы ты не тряпкой рос, а мужиком! – когда он немного отлежался в поле и вернулся в поместье, с порога, с явным удовольствием заявила ему мать, которая уже знала о драке от челяди. Сплетни в их маленьком таежном поселке на полторы сотни душ разлетались так быстро, что если что веселое или печальное происходило в деревне, что не пролетало и четверти часу, как все уже все всё знали, что, как и с кем произошло.
Хильдебранд молча стерпел оскорбление, и, твердо решив, что теперь точно переедет жить к дедушке, зашел в свою комнату, собрал вещи, накинул на плечи плащ и ничего больше не говоря, пошел на двор.
- Куда это ты со шмотками собрался?! Сбежать от матери родной хочешь? – закричала ему из окна мать – Олаф! Всыпь ему!
Но Хильдебранд не слушал ее, уже вышел на дорогу и, не оборачиваясь, шагал вдоль темной стены леса, стоящего стеной вдоль свекольных полей, когда толстый Олаф, крича ему вслед, вразвалочку, не спеша, чтобы не переутомиться, шлепая новенькими дорогими сапогами по грязи, нагнал его.
- Стоять, кому сказал! – приблизившись, злобно закричал он Хильдебранду, размахивая плеткой. Расплескивая стылую мутную грязь из прозрачных весенних луж, ускорил шаг и, почти поравнявшись с ним, окончательно задыхаясь от бега, ощущая свою полную безнаказанность, закричал:
- Стоять гаденыш! Засеку!
От чего Хильдебранда разобрала такая безудержная злоба, что его разум помутился и, нисколько не оценивая последствий, он молча развернулся, бросил на обочину мешок и кинулся с кулаками на своего обидчика. Олаф наотмашь стеганул плеткой, но ослепленный яростью, Хильдебранд даже не почувствовал этого тяжелого удара, что прижег ему спину и плечо. Подскочил к своему дяде, схватил, опрокинул его в лужу и начал топить его в ней, вдавливая в смешавшуюся с конской мочей и коровьим навозом,  густую и зловонную грязь, его заплывшее жиром, модно выбритое, с напомаженными волосами, лицо.
- Ты че творишь? – закричали ему какие-то проходившие мимо мужики, подбежали, схватили за руки, потащили Хильдебранда от Олафа прочь, помогли ему подняться из лужи.
- Ты чего сделал?! Где моя плетка? Дайте плетку! – яростно размахивая руками, разбрызгивая грязь, кричал он.
Но Хильдербранд, даром его держали двое крепких деревенских мужиков, резко дернулся, свалил одного из них в лужу, где только недавно он топил Олафа и, так и бросив свой мешок с вещами, побежал от них прочь.
- Стоять скотина! Только вернись мне! – кричал ему вслед, брызгал слюной Олаф – вы! Почему не держали?
- Мы держали – отнекивались мужики, по одному расходясь подальше от буйного самодура, явно понимая, что теперь он сорвет на них все свои обиды и злобу.
- А как мы его удержим? – с возмущением заявил тот, которого Хильдебранд искупал в грязи – он же кузнец! Силы у него!
- Скоты! Мрази! – кричал Олаф на всю дорогу, поля и лес, но Хильдебранд был далеко и уже не слышал. Улыбаясь во весь рот своей победе, размахивая руками, шагал по лесной тропинке. Он был весь с ног до головы мокрым и перемазанным в грязи и, даже потеряв в драке, свой вещевой мешок, шапку и плащ, он был счастлив. В его душе царила такая необычайная, неведомая ему легкость, что сейчас ему не было никакого дела до утраченных вещей: его дядька, деспот, которого он боялся до этого всю свою жизнь, на деле оказался мягкотелым толстяком, никчемным и абсолютно бессильным перед ним. И теперь он был достойно наказан. А Хильдебранд убежал, его не поймали и не побили и единственное о чем он жалел, что так и не успел утопить этого Олафа мордой в вонючей навозной грязи. Впрочем, Хильдебранд был рад и такому исходу.
- Ха! – весело представлял себе он – вернется домой к мамке и сам же от нее получит!
С такими веселыми мыслями он срезал свой путь по тропинке через лес, и вышел на большую дорогу, проложенную по просеке в тайге для груженных древесиной, тяжелых телег, дальше по которой была соседняя деревня. Кое-как умывшись в ближайшем ручье, дойдя до опушки, перейдя широкое поле, полого спускающееся к лесу, в чаще которого была глубокая, заросшая ельником лощина и по дну оврага протекала быстрая лесная речка, перейдя через мостик бегущий вкруг основания небольшого каменистого холма в ее сторону ручей, он поднялся по тропинке по склону наверх и очутился у невысокой, сложенной из округлых речных валунов, огораживающей двор на вершине холма изгороди. За ней росли уже во всю цветущие яблони, а за их кронами темнел строгий фасад трехэтажного каменного здания с мансардой, больше похожего на не деревенский дом или особняк, а на те здания, какие строят в большом городе.
Здесь, на дворе, играли дети. На веревках сушилось белье.
- Че такой грязный-то? Как кусок коровьего дерьма! – весело, по птичьему высоким, восторженным голосом, закричал Хильдебранду на весь двор, спросил какой-то мальчишка в потрепанном, но щегольском берете, почти таком же, какие носили городские жители, что сидел на заборе и заметил его еще издали, когда он подходил к мосту. 
- В ухо захотел?! – весело прикрикнул на него Хильдебранд и улыбнулся – а ну Вельвинку зови сюда! Быстро, говорю!
- Че командуешь тут? Я тебе не холоп! – дерзко ответил мальчишка, но Хильдебранд в ответ ловко перемахнул через забор и, вскинув руки как медведь, неторопливо побежал в его сторону, отчего дети с радостными визгами бросились врассыпную, а обидчик спрыгнул с забора, запрыгнул на крыльцо и убежал в дом.
- А ну, кто тут брата моего обижает? Ты? – весело воскликнула, вышла из дома на крыльцо девушка лет пятнадцати, в длинном платье и тяжелой шерстяной пелерине. В ее длинных, растрепанных светло-русых волосах поблескивали металлические гребни, а разноцветные тесемки пелерины были завязаны в бант. Увидев, узнав Хильдебранда, она заулыбалась ему.
- Привет, Вельвина! – поклонился он ей, отирая мокрые от высокой, залитой недавно прошедшим холодным весенним дождем травы, руки о не менее мокрые полы своей грязной мантии – вот из города вернулся, подарков вам привез!
За спиной девушки собрались дети, с хихиканьем, прикрывая кулачками рты, показывали пальцами на незваного гостя. Но Вельвина, нисколько не обращая внимании на их кутерьму, взяла за руку младшего брата, с улыбкой спустилась с крыльца, таща его за собой.
- Это тебе… - начал было Хильдебранд, открыв поясную сумку, но девушка взяла его за запястье другой рукой и сказала.
- Проходи в дом, что во дворе стоять, дождь вон скоро.
- Да я на минуту…
- Отец с дядьками и мужиками в поле, так что заходи.
- А что, можно?
- Ага, они про тебя уже спрашивали, когда свататься придешь!
- Да я… - начал оправдываться Хильдебранд, показывая на свою одежду, измазанную в грязи после драки с Олафом.
- Опять родня бесится? – спросила Вельвина с явным осуждением.
- Не, это я Олафа в луже искупнул!
- Ахаха! Туда и дорога этому индюку! – засмеялась Вельвина – давай, заходи – потянула  его в ром. 
Они поднялись на деревянное, недавно и основательно сколоченное деревянное крыльцо и вошли в зал. Просторный, каменный, с камином и высоким потолком. Прямо как в маленьком рыцарском замке. На стенах висели старые боевые щиты, а посреди зала стоял длинный дубовый стол, к которому Вельвина тут же приказала принести гостю юва и холодных закусок. Посадила его на скамью в углу стола, а сама села рядом, на место хозяйки дома, брату же указала сесть на место отца. Заявила ему.
- И чтоб я больше не слышала от тебя гадостей про Хильдо. Понял?
- А че он…
- Ниче! – перебила она – отец ему разрешил к нам приходить. А то, что его родня свиньи – так не он в этом виноват.
От этих слов Хильдебранду стало немного неловко и одновременно радостно, что она так защищает его.
- Так путь зарубит их ко всем чертями! – с жаром заявил паренек и, пока Вельвина замешкалась, чтобы на это ответить, скорчил Хильдебранду веселую рожу, закричал – «Жених и невеста! Жених и невеста!» и, весело размахивая руками, выбежал на улицу.
- Да! Жених и невеста! И что? – крикнула ему Вельвина вслед.
Хильдебранд радостно заулыбался.
- Ну и бардак! – заявил он.
- Ага, сыновья рыцарской семьи! Все в отца – развела руками, заулыбалась Вельвина, тяжело и картинно вздохнула.
- Держи! Это тебе! – заявил Хильдебранд, достал из поясной сумки железный браслет, сделанный из трех изогнутых и переплетенных друг с другом колечек, передал ей, нисколько не слушая ее болтовню.
- Почем купил? – деловито спросила она, придирчиво разглядывая обновку, зазвенела переплетенными кольцами, безуспешно пытаясь разделить их по одному.
- Не купил, а сам выточил! – с гордостью ответил Хильдебранд – на токарном станке.
- Прямо магия! – засмеялась она, окончательно убедившись, что все три не закрепленные ничем друг с другом детали переплетены так, что разобрать игрушку не получится.
- Ага. А это для твоего отца – достал из поясной сумки аккуратный маленький хозяйственный нож с деревянной рукояткой и лезвием из стали с сине-черными разводами – тоже сам выковал. Называется легированная сталь. А это вот младшему брату твоему, балбесу. Вот. Передай ему – выложил на стол стальную пряжку для ремня – и старшему. Присадка для кузни – продемонстрировал и выложил на стол аккуратный тяжелый мешочек.
- Сколько всего знаешь и умеешь! – восхищенно улыбнулась Вельвина – вот и отец мне говорит «выходи за него замуж». А я и не против!
Хильдебранд как будто пропустил это мимо ушей, кивнул, взял со стола кружку юва, которую принесла ему служанка, девочка лет четырнадцати и опустил взгляд. Ему стало необычайно грустно и тяжело на сердце, от контраста его родного и этого, соседского, дома. Как все в этом небогатом, но уютном поместье, где главой был мудрый и опытный ветеран-отец семьи, давний друг и сослуживец его отца, было ладно и хорошо устроено. И чистая, свежесрубленная сельским плотником, незамысловатая мебель и организованные арендаторы-мужики и аккуратный, засаженный яблонями и цветами двор и новое, крепко поставленное крыльцо и ровные каменные заборы, за которыми стояли хоть и не богатые, но опрятные, свидетельствующие о порядке в поместье, дома и дорога, выложенная каменными обломками. Не то что у него дома, где худые и серые, почерневшие от непогоды, избы, стояли вдоль давно нечиненного тракта. А дом их семьи с того самого года, как его отец заболел, слег и больше не смог вести дела, почти все время стоял с заложенными ставнями, которые почти никогда не открывали, опасаясь воров, начал постепенно ветшать, зарастать грязью и паутиной, и сейчас больше напоминал не удобное поместье для деревенской жизни, а затхлую и сумрачную тюрьму.
- «Ты теперь самый старший мужчина в нашем роду» – внезапно вспомнив слова дедушки, сказанные давным-давно на похоронах отца, печально подумал Хильдебранд, но вслух произнес – хочу уехать из этой дыры. Надоело это все.
- Ну поженимся, поживешь здесь, не понравится, уедем вместе! – как само собой ответила Вельвина, надевая на руку, подаренный им браслет.
Он хотел было ответить что-нибудь, но внезапно на крыльце послышались мужские голоса, двери с грохотом распахнулись и зал наполнился вернувшимися с поля на обед мокрыми и усталыми мужчинами.
- А, Хильдо! – подошел к столу отец Вельвины. Высокий крепкий, рыжебородый мужчина с ясными серыми глазами как у дочери, хлопнул его такой же мокрой и грязной, как и одежда парня, рукой по его спине – только с Гирты вернулся и уже в Вельвинке нашей? Марш умываться и с нами за стол!

***

Прошли пара месяцев. Стояли жаркие июньские дни. Над водоемом неподалеку от дома дедушки, в избе которого с того самого случая с Олафом, поселился Хильдебранд, жужжали слепни. Донимали коров, что отмахивались от них хвостами, с безразличным видом паслись неподалеку, на покато спускающимся с холма к глубокому каменистому оврагу лугу. Тревожили сбивающихся в стадо и с треском ломящихся через подлесок и кусты, от каждого громкого шума, неопрятных растрепанных коз.
Олаф с тех пор, хоть и не раз по пьяни открыто грозился заколоть Хильдебранда, как со смехом пересказывали ему мужики, больше не связывался с ним. А когда видел его на дороге или в поле с валочным топором или косой в руках, отворачивался, словно не замечая или, делая вид, что у него очень важные дала, отходил в сторону. Один раз, зайдя под навес кузницы, где Хильдебранд ковал новый серп, который его попросила сделать одна женщина, он было скривил рот, чтобы сказать что-то дурное, но Хильдебранд отложил клещи и заготовку и взял с верстака железный прут, с явной готовностью бить, на что тот тут же переменился в лице, попятился и с вялой, наигранной грубостью, спросил.
- А Бруно, где? – и, так и не получив ответа, под неподвижным и страшным взглядом парня, поняв, что тот не будет нападать первым и от этого внезапно осмелев, развернулся и, демонстрируя ему в знак презрения к его слабости спину, пошел прочь. В этот момент Хильдебранду стало настолько мерзко, что захотелось догнать и ударить его прутом так, чтобы проткнуть его насквозь, но он стиснул зубы и, подумав и последствиях, смутился и униженно сдержался. Ему стало тревожно и стыдно от того, что не напав, он проявил открытую слабость, и если в прошлый раз он напугал всех своей решимостью и его больше не трогали, то после этого случая точно ждать ничего хорошего не стоит.
И он оказался прав.
На следующий день, когда он помогал деду полоть огород, его окликнули с дороги. Вооруженный пикой верховой мужик, один из сопровождавших коляску его матери хускарлов его отца, позвал его подойти.
Хильдебранд молча разогнулся и, утерев пот со лба, откинув на спину крестьянскую шляпу, что он надел, чтобы не напекло голову, уставился на гостей.
- С чем пожаловали? – рядом встал со своего маленького стульчика дедушка и направился к кортежу – что изволите, госпожа невестка?
Но мать Хильдебранда с презрением проигнорировала его.
- Ишь, до чего докатился, бездельник! – презрительно крикнула она, указывая плеткой на сына, что утирал рукавом взмокшее на жаре лицо – отец бы тебя увидел, выдрал бы со стыдобы! Он-то воевал, лично от сэра графа нашего крест получил, а ты не учился, все бездельничал, вот теперь в огороде, как быдло крестьянское в земле роешься! Пойдем, хоть одену тебя нормально, а то черт знает на кого похож! Как свиненок ей Богу!
- Я дедушке в огороде помогаю – ответил Хильдебранд, начал оправдываться – пока тут не закончу, никуда не пойду.
- Не пойдешь с матерью? Мать ненавидишь? Я тебя такого маленького на руках носила! Нянчила тебя! Кормила тебя, играла с тобой, сказки рассказывала на ночь! А ты только ненавидеть и можешь! Слюной брызжешь, бес! Только бес может так ненавидеть свою мать! Иди, исповедуйся в этом теперь, поклоны бей! Как покаешься, попросишь у Бога прощения за свое неблагодарное скотство, тогда и приходи. Попросишь прощения у меня - встречу как сына, обед приготовлю. Только мяса не жди, сейчас пост. Я своему сыну кусок мяса в пост не дам! Чего молчишь, не отвечаешь? Такая ненависть, бесовщина в тебе! Ты даже к матери родной подойти не хочешь!
- Когда захочу, тогда и подойду – коротко ответил Хильдебранд, отвернулся от нее, снова сел на чурбак и отвернулся.
- Какая ненависть в тебе! – брезгливо покачивая головой, заявила мать – душа твоя от этой ненависти к матери уже в аду! 
И приказала кучеру трогать.
Хильдебранд ничего не ответил, молча посмотрел ей вслед. А дедушка только строго сдвинул брови и махнул рукой. Он и сам не переносил ее вздорного нрава и с тех пор, как его сын, отец Хильдебранда, умер, несмотря на все елейные уговоры невестки, покинул их родовой дом, который построил собственными руками больше чем полвека назад. И теперь уже который год жил в избе на отшибе деревни, на берегу холодного лесного озерца, которую в молодости построил как дачу для отдыха с семьей.
- Да пошла она к черту! – не сдержался, громко выругался Хильдебранд – как я ее ненавижу!
- Да сама она бес! – согласился, сказал дедушка – нормальный ты парень. Это она дура.  Пойдем-ка чаю выпьем, хватит тут в грязи копаться. И Вельвинку свою как-нибудь тоже зови в гости.
- И ты тоже, дед…
- А что? Все нормальные мужики вон женаты. Без хорошей жены дом и хозяйство не выстроишь. И тебе тоже пора. Девка-то нормальная, любит тебя и отец ее за тебя ее выдать хочет. Переедешь к ним и все. Учиться в Гирту поедешь, потом и ее с собой заберешь. Нечего вам молодым в нашей глуши делать тут.
- А отцовский дом, а мужики? Ты сам же сказал…
- Вот помрет мать твоя, тогда и вернешься и хозяйство в свои руки возьмешь. Или управляющего толкового назначишь.
- Эх дед…
- Все, пойдем треснем чаю. И мать твоя права, хватит тебе в этом гнилом огороде сидеть. Иди вон к Альберту, Вельвинкиному отцу, просись к ним работать в кузницу – и улыбнулся – пока я жив, конунг тут я, и это мой тебе приказ! Понял?
И улыбнулся так задорно, зубасто и весело, как, наверное, улыбался только в молодости.
- Дед, ну ты дед! – засмеялся и Хильдебранд.
От этих сказанных дедушкой слов его хандру и обиду как рукой сняло, а на душе снова стало беззаботно и тепло.

***

- Ну как вам штаб? – с нескрываемой гордостью спросил Хильдебранд у парней, демонстрируя им построенный под корнями разлапистого дерева у подножия большого гранитного камня навес с парой плетеных из ветвей стенок на две стороны.
- Как герцогский замок… ну почти! – критически оглядев его, с веселой иронией ответил младший брат Вельвины, Карл.
- А сидеть на чем будем? Или стоять будем под ним как дураки? – указал, заявил старший брат, Эрнульф.
- Тащите коряги, сделаю! – также весело и грубо скомандовал Хильдебранд – только чистые ищите! – продемонстрировал им измазанную в еловой смоле одежду и исцарапанные, рыжие от древесного сока, руки.
- Слышали что сказал? – скомандовал Эрнульф, что был всего на год младше Хильдебранда, собравшимся вокруг парням из их деревни – и чурбаков притащите, скамейки тоже сколотим и стол!
- Точно, стол же надо поставить! – спохватился Хильдебранд и, взяв топор, направился вдоль каменистого берега ручья, на уступе которого, на небольшой площадке на крутом, поросшим лесом каменном склоне они построили свое убежище, в поисках деревьев попрямее, чтобы сколотить мебель для их нового дома.
К вечеру штаб был полностью готов.
- А тут сделаем тайник – указал Хильдебранд в самую глубину укрытия на плоский камень, который он отколол от большой глыбы киркой и приладил так, как будто это был просто кусок скалы, присыпав его еловой хвоей.
- А что прятать будем? – спросил один из мальчишек, ковыряясь в носу.
- Что принесем, то и спрячем! – ответили ему.
- Нет – ответил Хильдебранд на полном серьезе – мы будем прятать там наши военные припасы! Табак, оружие и паек!
- Ага, как войне! – усмехнулся Эрнульф – но вы тоже, если что найдете полезное, тащите всё!
- А что это у вас такое тут? – послышался знакомый девичий голос и смех. Вельвина и еще несколько юных девиц из их деревни, стояли на краю оврага, с интересом смотрели на парней и штаб внизу. 
- Девчонок играть не берем! – гнусаво заявил какой-то малолетка.
- Это ты моей сестре тут указывать будешь? – сжал кулак, упрекнул его Эрнульф.
- Я тоже строил и ну их! – с апломбом возразил мальчишка.
 Но Хильдебранд не стал слушать этой болтовни, поднялся по склону и, протянув руку, помог Вельвине спуститься по узкой тропинке, которую они натоптали за время стройки за последние дни, к их шалашу.
Остальные парни, кто постарше, тоже последовали его примеру, чтобы проводить по крутому склону других девиц.
- Я вам фонарики принесла! – заявила Вельвина, развязывая узел, который держала в руках – повесьте, стемнеет уже скоро!
- А мы хлеба, сыра и юва! – сказала другая девушка, с улыбкой глядя на ее старшего брата, указала подругам поставить на стол кувшин и укрытые свежими льняными тряпками корзинки с едой.
- Во! Сейчас у нас будет пир!  – деловито заявил младший брат Вельвины, Карл, юнцу, тому самому, недовольному появлению девчонок – а ты за стол не сядешь! Будешь в карауле стоять! Будешь нашим хускарлом!
- Вот тебе и оружие! – сказал Хильдебранд и выдал ему свое короткое копье, наконечник которого он недавно выковал в кузнице отца Вельвины, куда, по совету деда попросился подмастерьем на работу.
- А меч сможешь выковать? Так чтобы не ломался и не гнулся? – спросил один из парней.
- Обязательно! – ответил Хильдебранд, держа Вельвину за руку и ведя ее под навес к стульям из пней, которые он для себя и для нее поставил во главе стола.
Они повесили под потолок фонарики, зажгли их, сели на скамейки и разложили на столе еду.
- Кружек надо – сказал кто-то.
- Я сделаю и обжечь могу – ответил один за парней, сын гончара. 
- А кто молитву читать будет? Без молитвы есть нельзя! – внезапно спросила, воскликнула одна маленькая девочка. Хильдебранд нахмурился. Вспомнил отвратительного ему священника из их деревни, которому он не единожды жаловался на мать, на что в ответ получал только укоры, что это он неблагодарный сын и должен терпеть. Что мать святая, в храме причащается постоянно, молится за него, а он не ценит и сам в на причастие не ходит. Каждый раз, слыша от нее постоянные жалобы на сына, завидев его в деревне, он подходил, ругал его и налагал на него очередную епитимью. Внезапно пролистав все это в своей памяти, Хильдебранд уже хотел было крикнуть – «да к черту все эти ваши молитвы!», но что-то как будто кольнуло в его сердце. «Раз они такие лицемеры и бездушные мрази, то я таким точно не буду! – сам не ожидая того, с каким-то необычным воодушевлением и удивлением для себя, подумал он - я сделаю все сам! И так как нужно!
Встал и объявил громко и вслух:
- Я буду читать!
- Так ты же не это… - сказал кто-то, но Хильдебранд сверкнул глазами и заявил.
- Я конунг, мнее и молитву читать и перед едой и перед боем!
- А кто тебя назначил? – с вызовом спросил какой-то парень.
- Сам себя назначил! Кто строил тот и конунг! – ответил Хильдебранд, демонстрируя кулак – не нравится, стройте себе сами! Лес большой!
- И я говорю! – засмеялась, восхищенного глядя на него Вельвина, со всей силы сжала его локоть – Хильдо конунг, а я теперь княгиня!
- А я канцлер! – заявил ее старший брат Эрнульф.
- А я начальник гвардии! – ответил младший, Карл.
- Не, капитаном гвардии будет Ганс, он самый сильный! – распорядился Эрнульф – а ты у нас будешь знаменосцем.
- А знамени-то у нас нету… - сказал кто-то.
- Мы сошьем! – тут же вызвалась одна из девиц. И все тут же загалдели, зашумели, заспорили, кто кем будет в их новой дружине, но Хильдебранд прервал этот спор.
- Так, молитва! – объявил он громко – я читаю, все встаем!
И не дожидаясь начал.
- Отец наш, живущий на Небесах, да святится Имя твое …
И, стараясь читать как можно более четко и ясно, чтобы не глотать слова, держаться ровно и строго, как держали себя на службах в Гирте рыцари, которых он видел на литургии, когда посещал местные соборы и церкви, произнося эти слова молитвы, он внезапно еще сильнее почувствовал то необычайно бодрящее и сильное воодушевление, что с решением взять на себя эту обязанность, посетило его: словно вокруг него внезапно сомкнулась сталь настоящего и тяжелого боевого доспеха, а валочный топор на длинной рукоятке в его руке, который от волнения он забыл отложить в сторону, как будто обратился тяжелым и стальным, настоящим боевым мечом. И, чувствуя это самому ему до конца неясное преображение, он даже не осознал того момента, как их игра обратилась настоящим таинством молитвы, собравшихся за столом перед трапезой людей. А вера, что раньше была для него досадной и неприятной обузой, существующей только для его подчинения, сухими и омерзительными в своих абсолютных ханжестве и пустоте, бессмысленными словами и ритуалами престарелой, постепенно выживающей из ума матери, ее люзоблюдов-клевретов и лицемерного, формалиста-священника – вдруг стала настоящим и искреннем, живым Словом Божьим. Тем самым, что выше и чище любых многословных и непонятных молитв, бессмысленных, отживших свое традиций, уже сотни лет как неактуальных правил и бездушных догм. И, чувствуя все это, Хильдебранд сам не отдавая себе отчета в том, что он делает, словно какая-то неведомая ему внешняя сила вложила эти слова в его голову, закончив читать молитву, осенил себя крестным знамением и произнес фразу, которую услышал в одном из храмов в Гирте на службе:
- Благословит Господь Бог наш Иисус Христос тех, кто присутствует здесь и тех, кого нет сейчас с нами! Веру вашу, Верность ваше, Служение ваше, да помянет Господь Бог во Царствии своем!
И вновь перекрестился.
- Почти по-настоящему! – прошептал кто-то.
- Ага! – согласились с ним.
- Все, можно садиться есть… - смутившись своих мыслей и чувств, заявил Хильдебранд и быстро сел. Вельвина же не стала садиться на свое место, а с улыбкой села к нему на колени и положила голову ему на плечо.

***

Наступил август. С согласия отца и старшего брата, Хильдебранд и Вельвина помолвились. Венчание назначили на осень, но условием Хильдебранд поставил, что венчать их будет один молодой священник, с которым он познакомился, когда был на заработках в Гирте, еще зимой. Он недавно окончил семинарию и когда Хильдебранд, как-то встретив его на улице, рассказал ему о своей беде, тот не стал читать ему моралей и упрекать. Сказал прямо и четко – «Ты наследник своего отца и отвечаешь за все, что он оставил тебе и за свою семью». Он познакомил его с племянником епископа, что был старше Хильдебранда вряд ли больше чем на десять лет, на что тот, внимательно и терпеливо выслушав все его жалобы на мать, ответил прямо и без уверток.
- Начнет по-настоящему дурить, врежь ей, поставь на место. А будет продолжать - башку ей снеси, если считаешь, что иначе никак. И все. Либо ты, либо она. Господь Бог не будет судить тебя за то, что ты заткнешь поехавшую, отжившую свой век, никчемную старуху. Он будет судить тебя, если ты не сможешь защитить людей твоего отца, своих детей и свою семью. Да, это полное дерьмо. Но если от этого зависят жизни и судьба беззащитных людей – бездействие и пустое смирение перед злом еще хуже.
Чем с одной стороны очень напугал Хильдебранда, а с другой вызвал у него неподдельное уважение своей искренностью и железной прямотой.
- В гости зови, приеду, гляну как там у вас – страшно скривив скулу, заявил этот жестокий человек с огромными руками чернорабочего.
- Обязательно! – ответил Хильдебранд.
- Держись там. Не справишься, меня зови – заявил племянник епископа напоследок, допил самогон из горла графина, нагнулся над столом и так внимательно прищурился, словно оценивая Хильдебранда, что ему стало страшно, что если он сейчас разозлится, он разобьет этот графин ему об голову.
С тех пор прошло немало времени и за работой и последующими событиями и делами Хильдебранд совсем забыл об этом разговоре, как и о многих других разговорах и встречах, что были у него в Гирте. Но когда в семье Вельвины зашли серьезные обсуждения предстоящий помолвки и венчания, с разрешения ее отца он написал письмо, передал его шерифу и, заплатив за его доставку тем, что починил ему сбрую, обещав еще бесплатно подковать коня, приказал, доставить племяннику епископа и вручить его ему лично в руки.

***
 
За эти пару месяцев в жизни Хильдебранда изменилось многое: из дома дедушки он окончательно переехал во флигель дома кузнеца в деревне родителей Вельвины. Но о дедушке он тоже не забывал: нередко посещал его в его домике а на заработанные в кузнице деньги нанял ему в огород помощника из деревенских мужиков. Чем мать была очень недовольна.
- Что ты там своевольничаешь? – как-то увидев его, шагающим по дороге в свою деревню, окликнула она его, приказала кучеру нагнать его и вести коляску рядом с ним – куда ты из родного дома уехал? Меч еще нацепил! Совсем заигрался сопляк! Ты хоть знаешь к кому от родной матери сбежал? Жизни ты не знаешь! Эти Альберт с Региной, это они сжили твоего отца со свету! Таскали его по лесу, мерзости обо мне ему сплетничали на всю округу! Семью нашу хотели расколоть! А ты от матери к ним побежал! Не видишь, какие они подлые лицемеры и безбожники? Ты с ними и в церковь перестал ходить! И к матери даже не зайдешь! Или это они тебя так научили, и ты все, когда я помру, ждешь? Ну жди, жди, ничего я тебе не оставлю! Все Олафу завещаю! А они как это узнают, что ты теперь ни с чем, вот увидишь, сразу тебе глазки перестанут строить, выкинут тебя пинком под зад за порог!
Хильдебранд только презрительно отвернулся и свернул в поле, в высокую траву, туда, где она на своей коляске не могла преследовать его.
Мать и дядька Олаф еще какое-то время кричали оскорбления ему в спину, но Хильдебранд не слушал их. Под равнодушными взглядами сопровождающих их хускарлов молча расправив плечи, пересек поле и скрылся в лесу.
Так наступила осень.
В середине сентября внезапно приехали племянник епископа и тот самый молодой священник и с ними еще четверо. Щеголеватый плотный рябой мужичок с рыжей бородкой и в кожаной шляпе, худой парень в плаще с крестом, луком на плече и волынкой в руках, полный мужчина, что был старше всех, с длинной косой, усами и регалиями лейтенанта жандармерии, и еще двое по возрасту как Хильдебранд, тоже в плащах с крестами – по виду как будто, брат с сестрой. С музыкой, как настоящий боевой отряд, заехали на двор, всполошив всю деревню. Отец Вельвины вышел на крыльцо, радостно улыбнулся им, принял их тепло, как старых друзей. Взялся с племянником епископа за руку, обнялся с ним и пригласил остановиться в его доме.
Хильдебранд еще тогда удивился, как преобразился отец Вельвины во время этой встречи, как стали необычно похожими с племянником епископа и незнакомым жандармом их глаза – твердыми, отважными, решительными и одновременно необычайно холодными.
-  Это люди прошедшие настоящую войну – внезапно поймал себя на мысли Хильдебранд, заметив, что и другие мальчишки, что пришли посмотреть на гостей, с интересом смотрят на приезжих и внимательно слушают их разговоры.
- После обеда покажешь, как у вас тут! – по завершению приветствий с отцом Вельвины, позвал на крыльцо Хильдебранда племянник епископа, заявил, весело и одновременно грозно прищурившись – какая у тебя тут дружина, конунг!
От этих слов Хильдебранду стало очень стыдно перед этим серьезным человеком, пережившим за свои годы немало невзгод, лишений и бед. Ему захотелось провалиться под землю от стыда, что он, мальчишка, который только сделал в своей жизни, что построил шалаш в лесу и собрал вокруг себя местных малолетних парней и девиц, написал письмо, привлек внимание этого одиозного ветерана. Хильдебранд смущенно промолчал и опустил глаза, но племянник епископа, казалось, не заметил этого, закурил, тяжело хлопнул его по плечу и приказал.
- Покажешь бойцов своих, какими силами землю свою возвращать будешь.
- Да я… - замялся Хильдебранд, внезапно осознав, что в этом шутливом, но при этом сказанном на полном серьезе предложении, скрывается намного большее, чем обычная шутливая издевка, ветерана над деревенским юнцом.
Но тот не дал договорить, перебил, спокойно и веско, как приказ:
- Я сказал, собирай своих. Немного отдохнем с дороги, в гости к тебе пойдем

***

Прошло пару часов. Над тайгой стоял холодный сентябрьский закат. Впадала по-осеннему студеная роса, звенели, надоедливо кружились, пищали, донимали, комары. Где-то далеко мычали требовали чтобы их подоили, возвращались с пастбища, коровы. Из дома слышалось бряцание струн гитары и говор голосов. И внезапно, слушая эти шутки и разговоры приехавших с племянником епископа вооруженных, с крестами на плащах, людей, глядя на улыбку этого грозного человека, на его позу, когда он, словно юнец, облокотился о перила и запрокинул к небу голову, наслаждаясь осенней прохладой и тихими, безмятежными звуками деревни в глухой тайге, разглядывая трубку и кружку юва в его руках, Хильдебранд внезапно открыл для себя, что все эти лихие, вооруженные люди на самом деле не какие-то недосягаемые грозные жандармы или рыцари с картинки, а в душе точно такие же, только взрослые, мальчики, как он сам и его «дружина», с которой они собирались в их штабе-шалаше неподалеку, на каменистом склоне у ручья в лесу. И, словно почувствовав с ними истинное, воинское духовное родство, он внимательно посмотрел на племянника епископа и признался:
- Сегодня никуда не пойдем. Поздно уже. Завтра в гости приходите. Но будете смеяться, голову отрублю.
- Ага – улыбнулся, ответил тот, похоже, ничуть не обидевшись этим словам – только угощения запасите и побольше. Праздновать будем.

***

На следующий день, предупредив всех, собраться как можно раньше, и навести в штабе порядок, сказав, что придет важный гость, Хильдебранд зашел в дом отца Вельвины и был удивлен тем, что все уже на ногах, сидят за столом и как будто ждут только его. Вместе с молодым священником, отцом Вельвины, ее матерью, ее двумя дядьями, один из которых был с женой, теткой и их многочисленными детьми они собрались и длинной цепочкой пошли по тропинке в сторону леса. Хильдебранду стало волнительно, отчего это все эти люди на полном серьезе собрались посетить его лесное убежище. Его обуяли страх и стыд за свою детскую игру, что они увидят их навес и скажут как его мать или ее знакомые бабы из соседних деревень: «делом бы занялся!», или «такой здоровый лоб, а все как глупый ребенок!». И, бросая по сторонам растерянные взгляды, он было в нерешительности остановился на тропинке в высокой, мокрой от прошедшего ночью дождя траве, но племянник епископа, что шел следом, взял его за плечо, беспрекословно указал рукой. Достал трубку, сделав жест, словно перекрывая ему единственный путь к отступлению, вручил ему свой кисет и трубку и произнес.
- Да не стой ты, на ходу покурим. Холодно! – и Хильдебранд, не смея ослушаться этого вооруженного мечом человека, пытаясь с непривычки безуспешно разжечь этот курительный инструмент, поплелся вперед.
От этого короткого разговора его мысли окончательно спутались. С каждым шагом ему становилось все тяжелее и страшней. В какой-то момент ему отчего-то даже стало казаться, что эти зачем-то взявшие с собой оружие, люди в войлочных плащах с крестами, вместе с родней Вельвины ведут его на какую-то странную, должно быть ритуальную, смерть. Вспомнились ядовитые слова матери и какие-то неясные, связанные с семьей Вельвины, ходившие в его родной деревне и среди соседей намеки и перетолки. Но он, стараясь выкинуть их из головы, убеждая себя, что все это очередная унизительная ложь, шагал не сбавляя хода. Довел процессию до опушки леса, а оттуда по неприметной, вьющейся между обломков скал, тропинке, спускающейся по каменистому склону, по которому стекал, вливался в речку на дне глубокого оврага, ручей, провел их к шалашу. Вокруг стояла утренняя лесная тишина. Только иногда, откуда-то издалека, слышался стук дятла и далекое кряканье диких уток на лестном озере. Плащи шуршали о разлапистые ветви папоротников и лапы елей. Шелестела потревоженная древками копий листва. По камням стучали, звонко цокали, подковы сапог. Но вскоре откуда-то снизу, со стороны ручья послышались веселые голоса, а следом и крик:
- Идут!
А еще через несколько десятков метров они спустились к навесу штаба на плотно утоптанном пятачке над рекой.
- Ха! Неплохо! – огляделся, улыбнулся своей жене, сказал отец Вельвины, кладя руку на эфес меча, обратился к Хильдебранду – мы с твоим батькой и Региной в юности такие же строили!
- Нужен крест – заявил племянник епископа. Потопал сапогом, проверяя почву, указал на место на краю площадки неподалеку от навеса - ставим вот тут, нормально будет!
- И стол маловат на всех – согласился отец Вельвины, приложив руку к рыжей косматой бороде, обратился к одному из дядьев – так, нужны инструменты и доски, сходи в столярам, возьми у них - и приказал мальчишкам – идите, донести поможете. 
- Так, сейчас крест поставим и начнем! – разъяснил племянник епископа своим людям и, приметив топор Хильдебранда под навесом, не спрашивая разрешения, взял его и зашагал в лес.
- Одним махом, хоть десять! – заявил плотный рыжий мужчина и, бросив на стол свою шляпу, селя на скамейку, откупорил фляжку и выпил из нее. Остальные, перешучиваясь, покидали свое оружие, поясные сумки и волынку рядом на стол, поставили под навес укрытые рогожей корзины, которые по распоряжению отца Вельвины принесли из дома с собой и, достав кто походный топорик, кто цепную пилу, последовали за ним в чащобу.
- Чего стоите! – прикрикнул на растерянных парней Хильдебранд – помогайте! И сам побежал за высокопоставленным гостем.
Молодой священник же, нисколько не смущаясь всей этой кутерьмы, вошел под навес и начал раскладывать перед собой предметы. Крест, Евангелие, Чашу и белый церковный хлеб. А отец Вельвины достал из большой деревянной коробки с отделениями, что всю дорогу, самолично нес на плече, бутылку вина и передал ему. Мать Вельвины улыбнулась и, открыв свой саквояж, вместе с теткой, подвинув брошенное снаряжение к краю, начала вынимать и расставлять на столе оловянные кубки. Молодая женщина из компании племянника епископа начла помогать ей, чтоб освободить место на столе, переложила вещи мужчин на скамейки. А второй дядька Вельвины, найдя взглядом своих сыновей, что тоже участвовали в дружине Хильдебранда, указал на меленький, едва горящий костер и приказал им нарубить и натаскать побольше дров. С ними, допив из фляги, ушел и рыжий, а когда вернулся минут через десять, принес на плечах необъемную охапку валежника, поломал его об колено и сложил над огнем костра в шалаш.
Вскоре все было готово. Племянник епископа и Хильдебранд, изрядно перемазавшись в смоле, принесли из леса кусок спиленной елки. Содрав с него кору, отмерили, распилили, сделали пазы и собрали крест. Намертво закрепили перекладину портной и толстой веревкой, которую гости предусмотрительно привезли с собой. Священник начал читать молитву, чтобы освятить его. Спутники племянника епископа нарубили в лесу и принесли к штабу несколько длинных жердей, из которых, использовав доски и гвозди, принесенные вторым дядей Вельвины и его сыновьями, лохматый парень, брат приезжей девушки, ловко собрал, сколотил, длинный и высокий, за которым было удобнее стоять, чем сидеть, стол, поверх которого расстелили новую свежую скатерть и расставили корзины с едой и кувшины с ювом.
- Сходи быстро, переоденься в чистое и умойся – тихо сказал отец Вельвины Хильдебранду, передавая ему сверток, в котором были новая белая рубаха и красивый, тоже новый, темно-зеленый плащ с железной заколкой. А когда тот вернулся с реки и все приготовления подошли были завершены, все, от мала до велика, как будто уже были предупреждены обо всем заранее или просто почувствовав важность момента, вдруг замолчали и обратили свои взгляды на Хильдебранда и тоже уже наряженную в чистые светлую лейну и серый плащ, Вельвину с венком можжевеловых веток на голове, что как будто случайно внезапно оказались в свободном пространстве в плотном кольце людей, рядом друг с другом.
Ни о чем не предупреждая их, молодой священник сделал им жест ладонью подойти к кресту и раскрыл молитвослов.
Хильдебранду стало страшно и волнительно. Все что он видел в их домовой и деревенской церкви до этого, литургия, крещения, венчания, панихиды и молебны было настолько не похоже на то, что он видел сейчас вокруг себя, что он даже не знал что и сказать. И с первыми словами молитвы, когда все присутствующие, взяв под локоть левой руки кто оружие, кто рабочий инструмент, встали в полукруг за их с Вельвиной спинами – младшие впереди, старшие сзади, среди обломков скал у ручья, посреди этой глухой осенней тайги, Хильдебранд внезапно почувствовал себя как будто он находится не в лесу, а в самом настоящем соборе. Вековые деревья как будто стали колоннами храма, хвоя и камни под ногами – мраморным полом, а своды кустистых еловых ветвей высоко над головой – церковным куполом. Как эхо под сводами огромного храма, звучал внизу лесной ручей. Сухо трещал костер, громко, во внезапно наступившем молчании, бряцало кадило в руках молодого иерея. Глухо, тяжело и веско звенели портупеи и кольчуги. А слова читаемого канона в этом лесном убежище, в окружении близких Хильдебранду людей, внезапно почувствовались ему настолько реальными, искренними и настоящими, что он, следуя за словами молитвы, сам того не осознавая, безотчетно, как он ни разу не делал в церкви, начал тихо произносить их за священником, проговаривая их шепотом вслух. И, осознав это, бросив взгляд на Вельвину и остальных, по едва заметным движениям губ и лиц, он с изумлением обнаружил, что они также тихо повторяют слова канона. И так, следуя мыслями и словами за словами таинства как за водами текущей, вторящей им лесной реки, он даже нисколько не испугался и не смутился, когда к ним подошел племянник епископа, взял их с Вельвиной за руки, подвел их к костру и велел засучить рукава. Все глаза с вниманием уставились на нареченных. Как будто затихли все звуки вокруг, оставив за собой только громкий, оглушающий треск пламени костра и нескольких факелов из пропитанных маслом тряпок и бересты, которые зажгли, пока шла служба, звон кадила и голос молодого священника, читающего канон. Племянник епископа молча достал из поясной сумки короткий и по виду очень острый нож, сполоснул его спиртом из фляги и резкими, обжигающими движениями рассек Хильдебранду и Вельвине руки на внешней стороне запястья и сложил их ранами. Кровь алыми потоками текла по коже, с тихим шипением падала в пламя костра. Голос иерея стал необычайно четким и звонким. Хильдебранду показалось, что вот-вот и у него закружиться голова и он упадет, когда внезапно он услышал слова, ударившие в лесной тишине как удар колокола:
- Данным мне правом, священнослужителя святой и равноапостольной Церкви Гирты, нарекаю вас, Хильдебранд и Вельвина, Мужем и Женой, перед лицом Господа Бога нашего Иисуса Христа!
- Вы повенчаны Святым Духом, сталью и кровью! Навеки. На земле и на небе! – тихо, но твердо произнес племянник епископа, левой рукой крепко держа их руки рассеченными запястьями друг к другу. Обернулся к кресту и осенил себя крестным знамением  – Благословит вас Господь Бог наш Небесный Иисус Христос!
- Благословит Господь! – провозгласили все, осеняя себя крестами – Христос Воскрес!
- Воистину Воскрес!
Священник отложил кадило. Подошел и дал Хильдебранду и Вельвине поцеловать Евангелие и Крест, а мать Вельвины достала из поясной сумки плотный сверток чистой ткани, как будто заранее знала, что будет происходить. Подошла к ним перебинтовать их с Хильдебрандом пораненные руки. Отец Вельвины подошел и, взяв Хильдебранда за руку, сложил их локти и обнялся с ним.
- Теперь ты мой сын! – улыбнулся, сказал он. 
Следом подошел племянник епископа и передал ему длинный сверток, который принес с собой.
- Прокат. Высшей марки. На новый меч. Ни об какой меч не сломается и не погнется.
Обнявшись с Хильдебрандом, подошел к Вельвине, вручил ей коробочку, обтянутую серой тканью с застежкой на контактной ленте.
- Это военный медицинский набор. Обезболивающие, противовоспалительные, кровоостанавливающие и антибиотики. Все сильнодействующее. Не больше одной таблетки за раз. Инструкция внутри.
И, поклонившись ей, отошел. 
Хильдебранд и Вельвина приняли подарки и поблагодарили гостя. А следом за ним подошли, принесли свои подарки, поздравили венчавшихся и старший и младший брат Вельвины и ее младшая сестра, а следом за ними, по очереди и городские гости. Незнакомый жандарм как-то смущенно нахмурился и, достав из корзинки большой кулек городских конфет, вручил им. Мужчина с луком подарил охотничий манок и жгут для остановки крови из ран. Парень и девушка – ленту с молитвой, какую повязывают на рукоять меча для Хильдебранда, на которой он успел прочесть отрывок «…благослови мою руку, чтоб не дрогнула она, когда будет занесен меч», и серый и узкий как шарф, расшитый яркой красной нитью, платок для Вельвины, какие надевали в церковь женщины в городе. Рыжий бородач – книжку с глянцевыми картинками с лесными зверями для их будущих детей. А за ними и все остальные - кто подарив что-то важное, кто какую-то мелочь, кто просто сказав какое-нибудь веселое или доброе напутствие, но никто не остался ни у дел. После чего пошли за стол.
Молодой священник улыбнулся и прочел короткую но звучную и предельно понятную предтрапезную молитву, как еще отчего-то подумалось Хильдебранду, наверное именно такую как те, которые его отец и отец Вельвины, читали на войне на которой были вместе в молодости.
Началась трапеза, которая продлилась до самой темноты. Домой возвращались уже в сумерках, подсвечивая дорогу фонариками и факелами, теми самыми, сделанными из пропитанных маслом тряпок и коры нарезанной с ближайших берез. Длинной процессией под одновременно грозные и торжественные звуки волынки в руках парня с луком на плече и гул маленького, барабана, в который мерно ударял ладонью рыжий бородач, шли до дома через лес и поле, мокрое от холодной, выпавшей на длинных, уже начинающих желтеть, осенних травах, росы. До утра сидели за столом в зале с камином, вели беседы, пили, ели, смеялись, слушали музыку и песни, рассказывали разные истории.

***

- Что, девку нашел, и матери разрешения не спросил? Переспали небось до свадьбы? Вижу переспали. Иди в храм теперь исповедуйся! – когда через день Хильдебранд пошел навестить дедушку, сообщить ему радостную новость о своем венчании, заявила ему мать, увидев его на дороге, приказала кучеру подъехать к нему. Только сейчас, в сравнении с теми людьми, которых Хильдебранд видел на празднике: с молодым священником, с племянником епископа, его друзьями и счастливо улыбающимися родителями Вельвины, он осознал, насколько она пошлый и омерзительный ему человек. Насколько ему гадко ее искаженное лицемерием и невоздержанностью расхлябанное лицо и насколько режет слух тявкающий, срывающийся на грубый, исполненный ненависти рык, голос.
- Я что тебя благословляла? Ты разрешения моего спросил? – кричала она – ты хоть знаешь на ком женился? Как отец твой помер? Они всю жизнь на мое имение зарятся! А ты и рад! Матери никогда не слушаешь, по своему все живешь! 
- Отвали! – громко и яростно крикнул ей Хильдебранд, положив руку на эфес меча, в ответ, на что один из хускарлов его отца было по привычке направил на него пику, но тут же спохватился, нахмурился, отвел ее в сторону.
- Ты мне еще тявкать тут будешь? – закричала на него мать, захлебываясь от злобы слюной, зарычала как животное – я тебя только хорошему учу, а ты! Где ты венчался? Мне все рассказали! Кто вас венчал? Или вы в блуде теперь живете как безбожники?
- Не твое дело! – огрызнулся Хильдебранд – чего тебе вообще от меня нужно?
- Я все знаю! – ответила она – я жизнь прожила, все видела, а ты только тявкать на мать и умеешь!
- Ничего ты не знаешь!
- Ишь, огрызается мне тут еще! Хочешь добиться, чтобы я от тебя как от сына отреклась? Да пожалуйста, я уже готова, мне же и лучше!
- А ты что, себя как мать ведешь?! – сорвался, крикнул ей Хильдебранд.
- Ах я тебе уже и не мать!
- Не мать! 
- Ах вот как! – грубо засмеялась она - значит ты меня уже похоронил и наследства ждешь!
- Ты сама себя похоронила! Воняешь как труп!
- Вы! – приказала она хускарлам – дайте ему за эти слова по морде!
- Нет, госпожа – ответил старшина – сэр Хильдебранд, сын нашего господина.
- Это ты мне еще указывать будешь? – закричала она ему.
- Не буду… - смутился тот и опустил глаза – но и бить юного господина тоже не буду.
Хильдебранд же плюнул в грязь рядом с ее коляской и пошел прочь. Вечером, когда он собирал вещи в своей комнате во флигеле дома кузнеца, к нему зашел тот самый старшина хускарлов. По привычке тяжело постучал в дверь.
- Мастер Хильдебранд… – позвал он.
- Да, Альрик – не оборачиваясь, ответил Хильдебранд – заходи, с чем пришел?
- Вы нас простите… - начал объясняться он – беда у нас с вашей маменькой…
- Да пошла она…
- Оброк все поднимает, поборы вводит…
- Да слышал я – ответил Хильдебранд, собирая вещи в объемистый лыковый туесок.
- Говорит все – нажаловался мужик, внимательно глядя в глаза юноше - «пожить перед смертью хорошо хочу» - и спросил - вам помочь?
- Давай – кивнул Хильдебранд - вот во вторую корзину вещи складывай, только аккуратно.
- Ага – ответил тот, присаживаясь на лавку рядом – девок всех извела, все ей не так, за каждую мелочь жалование вычитает. Мужиков тоже, чуть кто не так посмотрит, не так скажет, так новое наказание или побор придумывает. Судья, тунгин наш в одну дуду дует с ней, все законно, говорит. А отец Людвиг, поп наш, вьется рядом с ней, все грехи ей прощает, а нам, говорит только терпеть, потому что Воля Божия…
- Да слышал все это от него.
- Как бес с цепи сорвался. А Олаф, ваш дядя, с ней в одной команте спит… Вы уж простите, мастер, что вам такое говорю…
- Да знаю я это все.
- Олаф совсем с цепи сорвался. Творит все что хочет. Девок хватает, в дом заходит, все что понравится берет.
- Ну так рубите им всем головы и все.
- А потом как быть? – горестно воскликнул Альрик, тяжело вздохнул – нас же под трибунал и отправят. Отвезут в Гирту как бунтарей, будем за ребра висеть на мосту….
- А я что сделаю?
- Вы мастер, вы наш конунг, просим зашиты у вас! Не я один, все мы! Вашего отца все уважали и любили, хоть и суровый был. Порядок был при нем, споры решал справедливо. Налоги не задирал. Видел бы он, что сейчас у нас творится, не женился бы на вашей маменьке точно…
- Я подумаю над твоими словами, что можно сделать. Собрал корзину?
- Собрал.
- Бери, пойдем.
И они надели туески на плечи и понесли их к дому отца Вельвины. Не доходя до забора, Хильдебранд  поблагодарил хускарла. Дал ему табака и сказал.
- Приходи через пару дней, может, будут какие мысли.
Взял у него в руки туесок и понес к дому.

***

Наступил октябрь. Закончились сбор урожая и приготовления к зиме. Небо стало хмурым и серым, полились бесконечные дожди. Сельские мужики начали собираться на заработки в Гирту. Приготовился к поездке и Хильдебранд. Но уже не на заработки, как раньше, а поступать в Университет. Попрощавшись с Вельвиной, вместе с другими мужчинами уехал в город. Но экзамены сдать ему не удалось, и он нанялся слесарем в оружейную мастерскую, где точили доспехи и мечи. А в декабре получил письмо из дома своего зятя, что Вельвина ждет ребенка.
-  Оставайся у нас – в апреле, когда срок контракта был уже близок к концу, сказал ему начальник цеха – до мастера тебя повышу, ты парень толковый.
- Нет, мне домой надо к семье. Вернусь на следующий год – честно ответил Хильдебранд.
- Оставайся. Научишься делать пистолеты и ружья.
- Нет.
- На следующий год мест может не быть. Шанс упускаешь. Подумай. 
- Я сказал нет и все – твердо ответил Хильдебранд.
- Не хочешь, не надо, катись – обиделся начальник и отвернулся – что я тут перед тобой распинаюсь! Все, работать иди. Станок простаивает, заказы ждать не будут. 

***

В мае в их семье родился сын. Здоровый и пухленький розовый малыш с отменным аппетитом и громким голосом. Назвали его Гербертом, а крестил его священник из деревни отца Вельвины. Он был уже не молод, но не чета отцу Людвигу из родной деревни Хильдебранда. С порога он сказал, что конечно же он в курсе всего, что происходило в его семье и родном поместье но в ответ на напряженный и злой взгляд Хильдебранда, только тяжело вздохнул.
- Я знаю как вам тяжело – сказал он – какое испытание Господь Бог назначил вам. И судить вас и читать морали вам тут не буду. Давайте я совершу Таинство крещения, а вы, если захотите, заходите потом с женой ко мне, когда у меня службы нету, чаю с блинами попьем.
Хильдебранд был в общем-то удовлетворен этими честными и прямыми словами. Он сказал священнику, что они с Вельвиной очень хотели бы, чтобы крестным их сына был тот самый племянник епископа, но тот только развел руками и заявил «Его сейчас рядом нет, а крестить все-же надо, душа человека все-таки, так что выбирайте из тех, кто есть». Выбрали дядю Вельвины. А крестной – ее мать. По окончанию таинства, иерей улыбнулся, хлопнул по плечу Хильдебранда, сказал «Обязательно заходите на чай и на службу, как будет желание и время. Что ты там про вас не говорили, у вас очень хорошая семья, дай вам Бог здоровья и счастья вам и вашим детям!» и, попрощавшись, оставив в подарок крестнику флакон церковного масла, покинул их дом.
Через пару дней к их дому явилась мать. Остановилась в своей коляске у ворот, спрашивала увидеть внука, но к ней вышел отец Велькины. Сказал, что она спит, отдыхает с ребенком, но в дом не пустил. Та прождала некоторое время, а на следующий день от нее принесли письмо, где она писала о том, как одновременно ненавидит своего неблагодарного сына за то, что не пустил ее на порог, что он отрекся от родной матери и что после этого он ей больше не сын и одновременно как она его любит и молится за его душу, погрязшую во грехах. Хильдебранд прочел, порвал его и бросил в печь. Так началось лето.
Неделя шла за неделей, а из родного поместья Хильдебранда новости приходили одна хуже другой. В июне мать Хильдебранда снова повысила оброк для арендаторов. А еще через пару недель он узнал, что она отобрала дом у одной девушки-сироты, которая не смогла оплатить его вовремя. После чего, еще через некоторое время, к Хильдебранду обратилась одна семья, у которой его мать через местного тунгина тоже грозилась отобрать дом за долги и, скрипя сердцем, он дал им значительную сумму денег, чтобы они смогли расплатиться с ней. А вскоре умер и его дедушка. Промок под летним дождем и заболел. Просто утром не встал из-за простуды и лихорадки и умер на следующую ночь.
- Доктора запретил звать, ничего страшного, говорил, отлежусь… - опустив взгляд, оправдывался батрак, нанятый Хильдебрандом, чтобы помогать ему в огороде и по дому.
- А ты куда смотрел?! Своя башка на плечах есть? – крикнул на него юноша, сжал кулак и едва сдержался, чтобы не ударить его.
- Так он запретил... Приказал! Сказал, здоров я, не надо доктора за зря дергать…
- Дерьма ты кусок! – выругался Хильдебранд, вытолкал его из дома, и сказал идти прочь.
На похороны дедушки мать явилась в своей новой повозке. Блестящей и лакированной, заказанной в Гирте у популярного мастера еще весной. От нее за несколько метров, как смрадом, несло дорогими духами и благовониями, а сверху был приторочен модный черный зонтик. Два молодых и красивых коня, судя по всему тоже недавно купленных за немалую сумму, тянули ее по грязной размытой дороге. Глядя на ее кортеж, на ее дорогие венки, которые она заказала в ближайшем городке, Хильдебранду стало мерзко, но еще мерзее стало, когда она подошла к ним с Вельвиной, ее отцом, братьями и сестрой и, не здороваясь ни с кем, обратилась к нему:
- Дед для тебя все сделал, а что ты сделал, чтобы его похоронить?! Ты в церкви был? Молился за его упокой? Нет. Ты даже на кладбище навестить его не придешь, как на похороны мамы моей, твоей родной бабки не пришел! Не знаешь даже, где могилка ее находится! Как я умру, ни к ней ни ко мне не придешь! Не помянешь, спасибо не скажешь, за то, что растили тебя такого… – внезапно запнулась, указала на Вельвину - а что это твоя жена так ухмыляется? Что, рада, что тебя от семьи отколола!  Ждете, когда я помру, и все достанется вам? А я вам ничего не оставлю! Я все завещала Олафу! Мир не без добрых людей! – обвела рукой собравшихся вокруг, уставилась на Вельвину -  о, посмотрите-ка на нее! Как от слов моих надулась, как мышь на крупу! Не нравится! Я же говорила, ей только деньги! Мать надо было слушать!
Отец Вельвины молча и криво по-солдатски улыбнулся, всем своим видом выражая презрение к ее словам. Мать Вельвины, что держала его под руку, поджала губы. Эрнульф сжал кулак. Карл скорчил недоуменную рожу. Вельвина вспыхнула яростью, дернулась было вперед, желая броситься на нее, но Хильдебранд схватил за плечи, удержал ее. Его глаза блеснули стальным блеском. В них стояла ледяная ненависть и готовность выхватить меч. Руки дрожали. Но он сдержался, отвернул Вельвину к себе, крепко обнял, не ответил матери ничего.
- А ты что так зыркаешь? – не унималась мать, глядя на Хильдебранда, не обращая никакого внимания на семью Вельвины – бесовщина какая! Одна ненависть в тебе, мать так ненавидеть!
- Уходим – коротко и спокойно приказал отец Вельвины своей семье, не ответил ей ничего, сделал жест рукой. Проходя мимо матери Хильдебранда, походя, бросил ей под ноги клочок бумаги с изображением каких-то листьев. Но она только презрительно втоптала его сапогом в лужу.
- Что ты мусоришь, бумажки кидаешь мне тут! Чего молчишь, а, Альфред, ответить нечего? – с вызовом спросила его. Но он ее проигнорировал, не ответил ничего.
- Пойдем отсюда – твердо сказал Хильдебранд Вельвине, повлек за собой. Та согласно кивнула. Он взял ее за руку и повел ее прочь. Вслед ему послышался голос матери.
- Ты меня с детства ненавидишь! Избивал меня! Мать избивал! Слышали все, какого сына я вырастила!
- В детстве надо было больше лупить! – заявил, подошел к ней Олаф, когда Хильдебранд и Вельвина были уже достаточно далеко.
- Да, била мало, жалела его! – все также бесцеремонно, перебивая читающего панихиду отца Людвига, ответила мать – и вот вырастила! А надо было не сюсюкаться, а дубасить как следует, чтобы выбить из него этого беса, заутреннюю на коленях от начала и до конца заставлять выстаивать, чтобы был как шелковый! - указала пальцем в сторону Хильдебранда и Вельвины, что были уже далеко на краю кладбища - О! Как бесы от молитвы побежали! Безбожники! Даже не похоронах деда постоять не могут нормально, глянь как их корежит….
Но не Хильдебранд ни остальные домочадцы Вельвины уже не слышали ее.
- Простите… - уже на дороге у коляски, не зная, что еще сказать от стыда, попросил прощения Хильдебранд у ее отца.
- Да какой дряни мы с Региной от нее только не слышали за эти годы – ответил, отмахнулся тот, как будто нисколько не обидевшись на ее сцену – а мастера Норберта через пару дней на кладбище нормально помянем, когда этих там не будет. 
Так они и сделали.
Лето выдалось холодным и дождливым и уже к июлю стало ясно, что урожай будет скудным. Но, как узнал от Альрика Хильдебранд, вопреки всему, в имении его отца наметилась большая стройка. Как рассказали ему селяне, мать задумала привести в порядок обветшавшее за годы ее правления поместье, обновить фронтоны, ставни, крыльцо и облицовку стен, и на эти работы обязала всех подвластных ей сельских мужиков.
- Мастер Хильдебранд! Леди Вельвина! – взмолился Альрик, явившись в их дом во главе группы изможденных, худо одетых арендаторов – у нас у всех семьи, а ни хлеба, ни свеклы, ни картошки на зиму нет! Все, что было, отобрала, на свои мебель и шмотки! Даже продать и обменять нам теперь нечего! Говорит – я вам обеды бесплатные организую. Ага, сделала. Миска воды и картофельная шелуха. Говорит, приходите семьями, всех накормлю!
- Вместо рыбы змею, вместо хлеба камень – вздохнула Вельвина, которая после рождения их сына начала молиться и читать Евангелие каждый день, а по воскресеньям посещать церковную службу.
- Вы же в город поедете на заработки – выслушав жалобы, задумчиво ответил Хильдебранд.
- Не поедем. Говорит, пока дом не отремонтирую, никуда не отпустит. Уедете, не будете работать, штрафы вам всем будут, и в лес запрещу ходить, дрова рубить, припасы собирать. А там у нее еще конь не валялся, лес свалить, доставить, на доски попилить, денег же на готовые доски она же давать не хочет. Была бы весна, можно было бы плюнуть и уехать, но куда мы все сейчас, зимой-то? Не управимся быстро, все же с голоду помрем, когда стужа придет. Мастер Хильдебранд, помогите! На вас только надежда, вы же наш конунг!
Хильдебранд горько усмехнулся на эти слова.
- А раньше то что за меня никто из вас ни слова не сказал? Молчали все. Черт с вами. Поеду к ней, поговорю.
- Думаешь, получится? – с сомнением спросила Вельвина, когда они ушли.
- За мужиков и их семьи буду на коленях просить – вздохнул, ответил он.
- Она только этого и ждет. Может специально так и сделала, чтобы ты приехал к ней.
- А что делать? – ответил он – это же наши люди.
- Не знаю что делать… – ответила Вельвина – я поеду с тобой. Будем просить на коленях вместе. Как жена и муж.

***

На следующий день Хильдебранд и Вельвина, оставив юного Герберта на попечение родителей, накинув на плечи серые плащи, сели верхом на коней из конюшни отца Вельвины и направились в родное поместье Хильдебранда.
- Как думаешь, как лучше разговор вести? – спросил Хильбедранд – что говорить будем?
- Не знаю – просто ответила она.
Они еще долго, в течение всей дороги, пока ехали через темный лес, обсуждали, решали, что лучше сказать, но так и не пришли ни к чему, и были уже окончательно подавлены этим, когда Вельвина внезапно вспомнила слова иерея, крестившего их сына к которому они как-то все-таки решили зайти на чай в гости. «Если не понимаешь что делать или говорить, прочти про себя «Отче наш» или попроси помочь Ангела Хранителя. Но просить надо не просто так, а с верой. И он сам за тебя все нужные слова произнесет». И прибавил слова Евангелия, что когда потащат вас на неправедное судилище, не думайте, что будете отвечать, так как за вас будет говорить Дух Святой.
- Да, хватит болтовни – выслушав ее, согласился Хильдебранд – просто помолимся перед тем как войти в дом.
- Да! – приободрилась, улыбнулась Вельвина – пусть это дело решит Господь Бог!
Из поместья мастери, вокруг которого уже частично возвели деревянные строительные леса, их заметили еще с дороги. Мать вышла на крыльцо в сопровождении Олафа и непонятно что делающего в ее доме отца Людвига. Все трое с торжествующим злорадством уставились на гостей. Рабочие и челядь на подмостках и вокруг дома опустили свои инструменты, начали собираться вокруг на некотором отдалении. На усталых лицах читались немые усталость и скорбь.
- Ну что, пришел, наконец? Я знала, что за наследством ты на коленях приползешь! Это отец Людвиг еще тогда на кладбище сказал. В глазки преданно смотреть, улыбаться будешь! Заходи. Но подстилку твою невенчанную я на свой порог не пущу! – указала она на Вельвину и скорчила брезгливое лицо.
Хильдебранд не стал слушать ее, бросил на Вельвину короткий взгляд, коснулся ее ладони рукой, пожал ее пальцы, и мысленно сказав себе: «Господи, помоги мне грешному, ты же все видишь, все знаешь!». Не отпуская руки Вельвины, шагнул к крыльцу.
- Не за себя пришел просить! И не за имение – сказал он громко и твердо – за детей, за семьи, за мужиков.
- Ой, ты какой! – воскликнула мать – добренький правдолюб! Жизни еще не видел, а уже лезет! Ты со своим дерьмом в душе разберись, а то за других еще что-то просить вздумал! Да кто ты для этого такой? 
- Отпусти мужиков на заработки – возразил ей Хильдебранд – как сын прошу.
- О, сын уже? Давно ты себя моим сыном не называл!
- Мужиков отпусти.
- Ты мне что, указывать тут как мне жить будешь? Что ты понимаешь в жизни, сопляк! Это мое имение, мои мужики! Твой отец мне все оставил и не твоего это ума дело! Ясно это? Что хочу то и делаю со своим имуществом!
- Именем Господа Бога Иисуса Христа прошу! – выслушав ее, продолжил настаивать Хильдебранд и перекрестился. От чего лицо отца Людвига повело, как будто в него плюнули.
- Чего это ты крестишься? Христа он зовет! Ты же безбожник! – грубо засмеялась мать – что ты Богом-то прикрываешься? Ты сам-то в храм не ходишь, не причащаешься, не исповедуешься, давно был на службе?
- А ты ходишь… – не сдержался Хильдебранд.
- Да, я хожу! – заявила мать с нескрываемой гордостью – и милостыню подаю и на храм жертвую! И каюсь на коленях в слезах постоянно, у Бога прощения прошу! Знаешь что это такое? Ты сам хоть раз на исповеди плакал? С детства не причащался, как сорвался с поводка, безбожником стал. Отец Людвиг, скажите, он хоть раз в храме был за последние несколько лет, чтобы мне не соврать?
- Ни разу его не видел – важно, с осуждением, ответил тот – ни исповедовался, ни причащался и за духовным советом ко мне не подходил.
- А раз он годами не причащается, ему положено отлучение, как я читала у Святых Отцов! – назидательно, обратилась к священнику мать.
- Да, такой церковный закон существует… - начал было он, но Хильдебранд перебил его.
- Да плевать мне на твое отлучение! Я…
- Ах, тебе и на отлучение, на церковь, на Бога уже плевать! – закричала мать – душа твоя уже в аду!
- Да я за мужиков просить пришел! – срывая горло, чтобы перекричать ее, крикнул он – отпусти их на заработки! Хочешь, я на колени перед тобой встану! – и он упал на колени в грязь перед крыльцом, испачкав свою мантию, штаны и плащ – за отцовских людей, не за себя, прошу!
- Прощения проси! – мерзко заулыбалась мать – прощение за то, что ты меня избивал и мразью называл, за то, что ты сбежал из дома и в невенчанном браке живешь!
- Попрошу, если мужиков обещаешь отпустить!
- Проси. Лбом в землю, так чтобы я поверила тебе, а я подумаю!
Хильдебранд упал вперед, уперся лбом в грязную, развороченную сапогами и колесами телеги землю. В его нос ударил смрад грязи, отдающей конским и куриным пометом.
На мрачных лицах собравшихся вокруг подневольных людей, что когда-то служили его отцу, усталое безразличие сменилось осуждением и стыдом. Страшное, тяжелое молчание повисло над поместьем. В небе громко и отчаянно каркали вороны. Тяжело чавкала под ногами грязь. Олаф удовлетворенно хлопал по руке плеткой. На лице Вельвины читались нестерпимая боль унижения за мужа. В ее глазах стояли ярость и явное желание подбежать к его обидчикам и наброситься на них с ножом. Но она только опустила голову тяжело вздохнула и встала на колени рядом с ним.
- Прощения за все проси! – приказала мать.
- Прости меня за все – тяжело произнес Хильдебранд.
- За то что я тебя родила, выносила, а ты меня ненавидишь, проси! За то что сбежал к бабе, и дом мой отобрать хочешь, а меня по миру с голым задом хочешь пустить, проси! За то, что чтобы я в аду горела желаешь, проси! За то, что ждешь, чтобы я поскорее сдохла!
- Прости меня – тяжело ответил Хильдебранд – прости за все это. Только отпусти мужиков.
- Да, вот такой у нас наследник! Во всем признался! – сказал, вставил свое слово отец Людвиг, обратился к людям во дворе - а вы к нему жаловаться бегали! Мать со свету сживет, потом за вас возьмется!
Но ответом ему было только осуждающее молчание.
- Ну, отпустишь мужиков? – сквозь зубы спросил Хильдебранд.
- Плохо прощения просшь, я не верю в твое раскаяние! Слез не вижу! Еще проси. Крыльцо моего дома целуй!
- Прости меня! Просто отпусти мужиков.
- Ты неискренне каешься! Я это вижу, и все видят, да отец Людвиг?
- Да, как-то без особого раскаяния говорит – рассудил, ответил тот – сколько я видел душ, большего лицемера и мразь чем этот, не видел ни разу!
- Мужиков отпусти! – прорычал Хильдебранд уже с явной угрозой в голосе.
- Иди к отцу Людвигу, покайся и причастись, покаешься как следует, скажет что ты раскаялся по-настоящему, искренне, и я подумаю.
- Отпусти я сказал! – не выдержал, крикнул ей Хильдебранд, вскакивая на ноги и поднимая за руку Вельвину. Ее глаза пылали желанием броситься и ударить стоящую на крыльце женщину, но мать, похоже не замечала этого, наслаждаясь сценой, продолжила.
- О, затявкал! Иди кайся, прощения проси. Отец Людвиг будет ждать тебя. Он твой единственный духовный наставник! Только он может спасти твою душу и тебе помочь! Иди к нему! Он за тебя молится, спасает тебя, и это беса в тебе от молитвы корежит!
- Не пойду я к этой мрази! – крепко сжал руку Вельвины Хильдебранд. Ее трясло. Пальцы ее руки, которой она сжимала под полой плаща свой портняжный нож, побелели. Хильдебранд крепко взял ее за ладонь, развернул от крыльца, сказал ей – все не о чем нам говорить с ними, пойдем отсюда...
- Как ты отца Людвига назвал? - крикнула ему в спину мать – как ты посмел так сказать о нашем святом отце! Вам предложили богоугодное дело, покаяться, причаститься, Господи помилуй! Какая бесовщина в вас! Какие вы гордые!
- Да, надо этих негодяев на отчитку – покачал головой, согласился священник, быстро крестясь им в след.
- Цепями, гвоздями в храме прибить! – согласилась мать. 
- Не оборачивайся, не говори им ничего… Все потом…. – крепко держа за руку жену, не оглядываясь на эти унизительные разговоры, Хильдебранд отвел ее в сторону, где они оставили коней и принял поводья из рук Альрика, что повинно опустил глаза, чтобы не смотреть им в лицо.
- Простите нас, мастер … Простите… - прошептал он.
- Что вы там шепчетесь? – крикнула им в след мать – смерти мне желаете? Я все чувствую! Приходи, когда покаешься и причастишься! Увижу, что ты раскаялся, тогда и прощу!
Уже на лесной дороге, Вельвина не выдержала и заплакала. Сжала зубы и затряслась в седле. Молча, без единого звука, из ее глаз полились, покатились слезы. Хильдебранд подвел коня и обнял ее.
- Они ответят за все – твердо сказал он. Она молча кивнула не в силах даже сказать хоть что-нибудь. 


***

- Ты поможешь мне? – спросил Хильдебранд у Эрнульфа, когда они вдвоем в условленное время пришли в штаб и, увидев, что в нем играют мальчишки помладше, чтобы не вызвать подозрений, пошли прогуляться вдоль речки по лесу.
- Ты мой брат – твердо ответил Эрнульф – конечно помогу. Что нужно сделать?
- Я убью их – выдохнул, решился, коротко ответил Хильдебранд – не за себя. За тех, кому они причинили зло.
Эрнульф замер.
- Надо подумать – только и ответил, выдохнул он.
- Я так и знал… – тяжело вздохнул Хильдебранд и отвернулся – не брат ты мне, после такого…
- Надо подумать, как это сделать! – резко развернулся, схватил его за плечо Эрнульф и с силой втряхнул – не дослушал, и «не брат ты мне» тут же!
- Прости – протянул руки и обнял его Хильдебранд – это полное дерьмо.
- Да уже рассказали все всё – ответил тот, засмеялся – ну вы с Вельвинкой их мордой в навоз окунули! Все видели, как их там от вас как бесов крутило!
- А толку-то…
- Я у отца аккуратно спрошу.
- Не, ты чего!
- Я на полном серьезе! – опустил голос до шепота, огляделся, нет ли поблизости никого, засвистел ему на ухо Эрнульф - мать же тебе не рассказывала, небось, она со всеми соседями кроме нас дружит, знаешь почему? Потому что наш отец твоего отца пытался отговорить жениться на ней. Они же были лучшими друзьями, служили вместе в «Папоротнике». И когда их лично сэр Герцог награждал, они эти наши наделы попросили чтобы рядом друг с другом. Это из-за матери твоей наши семьи дружить перестали. Думаешь, отдал бы батя тебе Вельвинку, если бы не доверял тебе? Ты ему как сын. Он мне еще давно говорил – вот только за Хильдо ее и отдам, но только пусть она сама его выберет. Так что все нормально, он нам поможет. 
- Погоди, «Папоротники» это те, которые бандиты в тайге?
- Да, налетчики. Те самые. На войне они обозы вражеские грабили, склады громили, заставы их рушили.
- Как-то не припомню, чтобы это обсуждали…
- Я тебе говорю. Нам отец тоже ничего не рассказывал. Потому что после войны «Папоротники» стали мародерами, в тайге, на севере, у них тайник, и они прячут там награбленное. Это я из их разговоров с мамой подслушал…
- А твой отец что, тоже с ними?
- Не! - резко ответил Эрнульф – батя - почетный капитан жандармерии, иначе бы сэр Герцог его не наградил! И вроде ничего похожего не было, сколько себя помню.
- И дедушка тоже не рассказывал…
- Ладно, я спрошу. Он-то точно знает, как все это сделать как лучше.
- Ага. Спасибо, Хорошо.
- И вот Хаймо такую ерунду сделал! – закричал он внезапно на весь лес, когда они уже снова подходили к лагерю и радостно рассмеялся, хлопнув Хильдебранда по плечу, понизил голос, но так, чтобы было слышно по всей округе – только ты никому не рассказывай, а то ему и от брата и от родителей и от всех влетит!
- Да ну! – засмеялся, отмахнулся Хильдебранд – ты же знаешь, я никому не скажу.
- Верю тебе! Ты обещал! – указал на него пальцами обоих рук Эрнульф, махнул рукой – все, бывай, я домой, отец вечером в сарае помочь просил, все, увидимся на ужине!

***

Через несколько дней в доме началась какая-то кутерьма. Отец Вельвины приказал всем вытащить из комнат все ковры, одеяла и белье и пока нет дождя, устроить стирку, выколотить их от грязи и пыли к зиме. Так что с самого утра все сумбурно ходили по комнатам, собирали шерстяные пледы, ковры, одеяла и плащи, несли их к забору, вешали на него и колотили палками. В коридорах стояли грохот сапог, ругань и шум, оглушительно хлопали двери, кричали растревоженные этим действом, бегали смеялись маленькие дети. Матери едва поспевали за ними, держа в одной руке пеленки и одеяла, другой пытались ловить их и оттаскивать от белья, приготовленного к большой стирке и вываленного из шкафов прямо на пол в огромные бесформенные кучи. С улицы на всю округу разносились неровные стук и хлопки ударов по тяжелой ткани.  Выли, выгибали спины, таращили глаза, кошки, ходили, таращили глаза, громко возмущались этому бардаку.
Хиьдебранд тоже участвовал во всем этом, но внезапно, когда он шел по коридору с большим, снятым со стены ковром, его внезапно схватили за плечо и рывком затащили в комнату. Здесь уже были отец Вельвины, ее мать, Эрнульф и еще один парень. Лохматый, лет семнадцати, с холодными глазами лесного разбойника. Как представил его отец Вельвины, звали его Дитер, и он был артельщиком, промышляющим в лесу.
- Серьезно значит власть в свои руки брать решил? – строго потребовал ответа у Хильдебранда отец Вельвины, когда представления окончились.
- Да! – с готовностью ответил тот, бросая на ближайшее кресло свою ношу.
- Значит так – распорядился отец и без всяких предисловий объявил – план такой. Вы трое заходите в дом. Дитер помогает вам войти. Хильдо, это твоя земля и твои люди, так что и грех на душу брать тебе. А на тебе Эрнульф – поджог. Все всё поняли?
- Ага, все понятно – махнул рукой Дитер – а ваши, господин гауптман, справятся, не подведут?
- Справятся – ответил, заверил его отец, кивнул жене - рубахи нужны и капюшоны. Сколько тебе надо, чтобы сделать им форму?
- Дня три – спокойно ответила она, как будто они обсуждали праздничный костюм.
- Хорошо, значит три дня и ждем непогоды. Как назначим время, встречаться будете вот тут – он достал из бюро стола карту и продемонстрировал на ней место на опушке леса рядом с особняком семьи Хильдебранда – пароль будет: «грибы». Отзыв «плесень». Запомнили? Собираетесь, входите, встречаетесь. И дальше по ролям. Самый лучший расклад – тихо вошли, тихо порезали, тихо подожгли, тихо вышли. Вас никто не увидел, не услышал. Отходить тем же путем. Пойдете по ночному лесу, в дождь по камням. Гнаться, тем более по тайге, за вами никто не будет, будут дом тушить. А если будут потом следы искать – не найдут.
- Так что, поджечь наше поместье? – с сомнением переспросил Хильдебранд.
- Да – холодно ответил отец Вельвины. Его глаза блеснули страшным ледяным блеском убийцы – другого варианта нет. Если приедет комиссия, проведут расследование, правду узнают. А если это будет пожар в грозу и вас никто не увидит, напишут, что молния подожгла. Мы в глуши, разбираться тут по-серьезному никто не будет.
- Дом большой, там все время кто-нибудь не спит – возразил Хильдебранд - хлеб пекут, печи топят…
- Ха, ты свою халупу-то со стороны ночью видел, милейший? – усмехнулся незнакомый парень.
- Нет, а что?
- У твоей мамки в западном крыле никого ночью не бывает – глумливо пояснил он с неприятной улыбкой – только два окна в одной комнате на втором этаже горят. Дело легкое. Но ты-то сам готов?
- Не ради себя – твердо ответил Хильдебранд.
- Твое дело, парень – неприязненно ответил незнакомец – но дашь заднюю, я сам тебя там же прирежу. Верно, господин гауптман, говорю?
- Верно – ответил отец – и станет моя Вельвинка вдовой. Так что не хотелось бы.
Они еще какое-то время обсуждали план, а когда все вопросы были окончательно выяснены, незнакомый парень взял в руки ковер, который принес Хильдебранд и вышел с ней на улицу. Неся ее перед собой, заслоняя им лицо, прошел до ворот и, повесив его на забор, так и оставшись незамеченным в суматохе уборки, взял стоящее рядом ведро и развязной ленивой походкой, как наемный батрак, направился к ручью. Хильдебранд постоял еще немного у окна, глядя ему вслед, потом сделал шаг, но его ноги внезапно подкосились. Ему стало дурно от осознания того, какое страшное и жестокое решение он принял и что пасовать уже поздно. От этого волнения он закачался и схватился за кресло, но на его запястье легла жилистая рука. Мать Вельвины, женщина лет сорока с красивыми длинными волосами, заглянула ему в лицо и сказала ему.
- Ничего. Первый раз всем всегда страшно – и чуть улыбнулась. Но улыбка вышла зловещей и жестокой.
От осознания всего сказанного, на подкашивающихся от волнения и, неизвестно откуда взявшейся боли в спине, ногах, как будто он напился, ему стало плохо и он не может идти, Хильдебранд с трудом дошел до своей комнаты. Закрыл за собой дверь на засов и упал на заваленную одеялами кровать, рядом с Вельвиной, что лежала, дремала, рядом с малышом. Ему стало страшно, сердце колотилось в груди. Он обхватил жену за плечи и прижал к себе. Ему было трудно дышать, из глаз полились слезы. Ему хотелось кричать от страха того, на что он шел и безысходности.
- С отцом говорили? – проснулась, спросила его Вельвина.
- Да – сдавленно ответил он – я не хочу… Она же моя мать…
Вельвина тяжело вздохнула.
- И я бы не хотела и не смогла. Но ты – самый старший мужчина в нашей семье. На тебе ответственность за весь род и за наше будущее.
- Я не знаю, что скажет на такое Господь Бог…
Вельвина повернулась к нему и уперлась лбом в его лоб. Ее глаза стали беспощадными и серьезными. Хильдебранду стало не по себе, как всего за год из веселой пятнадцатилетней девчонки она так быстро превратилась во взрослую и страшную в своей змеиной мудрости женщину с холодными глазами, как у того лесного налетчика.
- Господь Бог и так и так будет судить тебя. Либо за то, что ты убил сумасшедшую, выжившую из ума старуху, либо за то, что вверенные тебе люди, и женщины, и дети и старики, умрут от голода из-за ее самодурства. Вот твой выбор. Прими его.
Хильдебранд тяжело вздохнул.
- Я боюсь… – задыхаясь от волнения, честно признался он и еще крепче обнял ее. Только сейчас, оставшись наедине с ней и, собравшись с мыслями, он осознал, что та страшная грань между мыслями и расплате и реальными шагами к исполнению этой жестокой мести уже пройдена. Есть план, есть договоренности, люди уже собраны и готовы. И это уже нельзя взять и отменить, просто придя и сказав «давайте оставим это, я передумал», как нельзя отменить уже объявленную и идущую войну. Потому что на нем сейчас не только обещание поддержки семьи Вельвины, ставшей для него за эти годы самой настоящей и родной семьей, но и жизни и судьбы многих других людей в его деревне. И теперь у него только один путь – закончить это дело, чего бы это ни стоило. 
- Я разделю с тобой этот страх – мягко, но при этом решительно, ответила ему Вельвина, обнимая его в ответ – я твоя жена. Я разделю с тобой эту ответственность перед Господом Богом и мы вместе пройдем этот путь. 
- А ты знала, кто твои родители на самом деле? – спросил он, внезапно осознав в ее словах ту самую непреклонную, решительную и яростную силу, похожую на постоянно сжатый и занесенный для удара кулак, что исходила от племянника епископа, и которую сегодня он отчетливо увидел и ощутил при разговоре с ее матерью и отцом.
- Я чувствовала, догадывалась – ответила она.
- Тот человек, племянник епископа, те его люди, кто приехали с ним, и твои отец и мать… - прошептал он.
- Люди крови и стали. Люди Железного Креста – ответила она печально – выбор без выбора. Либо большее, либо меньшее зло, но конец всегда один – смерть. Я сама не понимала, а потом, после нашего венчания, мне объяснил Эрнульф…
- Они и тот молодой иерей… Они же тогда нарушили канон… - внезапно догадался Хильдебранд – только чтобы повенчать нас там в лесу… Без храма, без алтаря, без всего… Потому что после Людвига, после этого лицемерия, этого дерьма с матерью, с ее вечными лживыми проповедями, я бы никогда не пошел в церковь. Никогда бы не заговорил со священником… Они пошли на это ради нас с тобой. И мы, наверное, не первые и не последние, ради кого они поступали так. Они отдали за нас свои души… И их глаза – как у твоего отца и того парня из леса… я тогда не понял, но теперь виже… Глаза идущих на смерть – его дыхание перехватило, он замолчал от волнения, но Вельвина коснулась рукой его щеки, взяла другой рукой его за руку и тихо вздохнула.
- Да, я тоже это почувствовала. А теперь вижу это в твоих глазах. Ты же уже все решил.
- Да – с тяжелым вздохом, но твердо, ответил он – и я ненавижу себя и вряд ли смогу когда-нибудь простить даже за эти мысли, она же моя родная мать… Но я должен..
- Отдать свою душу, чтобы другие могли продолжить жить – тоже вздохнула, горестно ответила она – это жестоко и страшно. И так по-настоящему, по-христиански, как заповедовал Господь Бог наш Иисус Христос.
Из его глаз покатились слезы. Вельвина обняла его еще крепче и прижала к себе.

***

Наступил назначенный день. За окнами лил тяжелый и напористый сентябрьский ливень. Дул ветер. Раскачивал деревья, терзал жалобно звенящий флюгер во дворе, яростно дергал подвешенные за окном колокольчики, трепал яблони в саду.
- Время – сказал отец Вельвины, когда они с женой, Эрнульфом и Хильдебрандом снова собрались в той комнате, где они ранее обсуждали план налета.
- Все всё четко поняли? – уточнил отец ледяным, звенящим голосом командира, готовящегося к штурму.
- Да – кивнули Хильдебранд и Эрнульф.
- Это вам – передала свертки с одеждой мать Вельвины – наденете как отойдете от дома, на случай если вас увидят на дороге.
Оба приняли свертки и молча кивнули ей. Они еще раз в деталях проговорили план, уже готовые уходить, накинули на плечи темные плащи.
- Ну, с Богом – благословил их отец и обратился к своей жене – начинай концерт, Регина. Как в молодости!
И задорно и страшно в своей безудержной отваге улыбнулся так, как будто сейчас именно он отправлялся с этой жестокой миссией в соседний особняк, стоящий в нескольких километров от них на окраине соседней деревни в лесу. Мать Вельвины кивнула ему, улыбнулась, встала со своего кресла, развела в стороны руки в темно-зеленых рукавах своей мантии, словно намереваясь танцевать. Замерла на миг и, внезапно, сделав резкое движение ладонями, сжала кулаки. С этим ее движением за окном полыхнула ярчайшая сиреневая вспышка и не прошло и секунды, как оглушительно и страшно, прямо над домом, грянул гром, да с такой силой, как будто из-под дома выбили фундамент, и стены затряслись как на волнах реки в сильный ветер. В соседних комнатах закричали разбуженные его внезапным ударом домочадцы, заплакали дети, жалобно завыли, заметались, разбуженные кошки.
- Да, вот это не учли… - засмеялся отец Вельвины, прислушиваясь к их голосам – Бог с ним, поздно отступать! Вперед! По черной лестнице и вниз! – приказал он, и парни: Хильдебранд, со свертком с мечом, который он выточил из куска стали, подаренным ему племянником епископа на венчание, и старший брат Вельвины, Эрнульф, с кожаной сумкой с какими-то флягами, быстро вышли из комнаты в темный коридор и, тут же, свернув на черную лестницу, спустились на первый этаж, откуда, откинув засов на задней двери, выбежали в дождливую темноту во двор. А с него, через заднюю калитку на дорогу.

***

По всему небу страшно били, полыхали молнии. Тяжело хлестал холодный осенний дождь. Над головами с тревожным шелестом раскачивались деревья, били ветками. Страшно и громко скрипели стволы. Переодевшись в перелеске в выданные матерью Вельвины черные льняные рубахи с капюшонами, парни быстрым шагом, экономя силы, зашагали по дороге. Шарахаясь от каждой вспышки грозы, что теперь били почти непрерывно одна за одной, постоянно оборачиваясь, вглядывались в дождливую темноту, не появится ли впереди или сзади случайный всадник или путник, но, по счастью не встретив никого, прошли по дороге большую часть пути до условленного места, где из каменистого склона торчала большая, покрытая мхом скала и на ее вершине росли две большие и старые, но еще крепкие, сосны, а дорога начинала полого спускаться с возвышенности, в сторону деревни Хильдебранда. Отсюда им надо было свернуть в лес и идти уже по нему.
И хотя парни уже изрядно устали и промокли насквозь, настоящие испытание было только впереди: обогнуть деревню и окружающие ее поля по ночной, дождливой тайге так, чтобы их не заметили с дороги, идущей вдоль опушки. Раз они увидели вдалеке огонек: наверное фонарь в руках ночного сторожа, но он был слишком далеко, чтобы их могли углядеть в дождливой сумрачной чаще на пологом косогоре по которому и пролегал их путь. Здесь пробираться по лесу стало совсем невыносимо – огромные мокрые от дождя валуны у подножья каменистого, поросшего лесом холма, громоздились друг на друга. Мокрые стволы деревьев царапали ладони, пачкали липкой смолой. Между ними под ногами трещал, проваливался в ямы бурелом, а противный мокрый мох крошился в липкую грязь, когда за него хватались в попытке удержать равновесие и не поскользнуться. Будь это незнакомые места, они бы давно заблудились в темноте и, выбившись из сил, потерялись бы в глуши, но Хильдебранд помнил эти камни еще с юности. Здесь они играли с отцом в прятки, лазали по скалам, искали между ними грибы, собирали шишки для самовара и можжевельник, чтобы набить им ароматные, распространяющие по комнате терпкий лесной запах мешочки. Пытаясь сбросить с себя усталость и отогнать волнение и страх, Хильдебранд начал вспоминать эти свои самые солнечные, яркие и радостные годы, где они были так счастливы с матерью и отцом, но от этих мыслей ему внезапно стало еще хуже: ему вспомнилось, как они с родителями, всей семьей, ходили на озеро к дедушкиному домику. Как отец учил его плавать, а мать накрывала распоряжалась чтобы им приготовили вкусный ужин. Как они сидели и ели блины, как она как-то сшила ему красивую рубашечку и купила в ближайшем городке модные, каких не было ни у кого из парней в деревне, сапожки. Как она читала ему книжки с картинками и рассказывала сказки на ночь. Как укрывала его одеялом, или садилась рядом, когда ему было страшно и он не мог уснуть. Как он, когда был совсем маленьким, лежал на кровати рядом с родителями и они рассказывали ему много всего интересного, как он ходил с ними в церковь в детстве, а после они все садились в трапезной за стол… Как все это было радостно, прекрасно, беззаботно, ярко и легко тогда. А теперь он пробирался по этим камням как на воине, с мечом, остро заточенным так, чтобы в один удар отрубить голову, и от его действий, от его решимости сейчас зависели жизни и судьбы всей общины, живущей на земле, принадлежащей его отцу.
- Они все погибнут, если я не исполню то, что должен! – убеждая себя в своей правоте подумал он и, внезапно вспомнив ту самую фразу, что была написана на подаренной ему на венчание ленте с молитвой, произнес ее вслух:
- Господи, благослови мою руку, чтоб не дрогнула она, когда будет занесен меч!
От этих слов ему не стало ни сколько не спокойнее на душе, но чем больше он повторял это шепотом на коротких передышках на ровных участках пути, сжимая зубы, задыхаясь от волнения, вздрагивая от ярких синих вспышек над головой и ударов грома, тем все более яростная, ледяная, придающая силы решимость, прогоняя эти такие страшные сейчас воспоминания, сомнения и страх того, что он должен совершить, все больше и больше наполняла его сердце. Что с каждым шагом, своими тяжелыми ударами, как молотом по железу на наковальне, словно выковывало для этого неминуемо приближающегося предстоящего удара его разум и дух.
- Грибы! – внезапно услышал он откуда-то сверху.
- Плесень! – отозвался Эрнульф. И тут же к ним по мокрому камню вниз съехал бесформенный черный силуэт в капюшоне, надвинутом на лицо.
- У вас все готово? – спросил он. Эрнульф и Хильдебранд молча продемонстрировали меч и сумку.
- Туда! – указал куда-то вперед их проводник и они все втроем поспешили через темный лес в сторону виднеющегося вдалеке, между стволов деревьев, бесформенной, от окружающих ее строительных лесов, громады особняка. Выйдя на опушку, присев на ней как можно ниже и оглядевшись, не заметив никого вокруг, перебежали дорогу, идущую вдоль леса, за которой начиналось недавно убранное поле, под проливным дождем уже превратившееся в студеное, грязное, болото. С трудом пройдя, прошлепав, через него, миновали стоящую на отшибе избу с темными окнами и яблочный сад, и, открыв калитку, вошли на двор особняка. Несколько растущих рядом с домом рябин и берез со страшным шипением и свистом раскачивались на ветру. Повсюду валялись строительные материалы, лежали штабелями бревна и доски. То и дело спотыкаясь о строительный мусор под ногами, обрезки дерева и чурбаки, налетчики перебежали через двор и прижались к стене дома. Расчет Дитера оказался верен: почти все окна левого крыла здания были темны. И только в двух из них, на втором этаже, теплился огонек, и какие-то неясные тени плясали по потолку за их шторами. Хильдебранду стало совсем дурно от волнения и он было начал падать. Но Эрнульф и Дитер подхватили его под локти, подтащили к стене и посадили на каменный бордюр.
- Первый раз всегда так! – яростно прошипел Дитер – держись! Мы на войне! Ты идешь на штурм! Все зависит от тебя! Жить тебе или умереть! Христос Воскрес! Волю в кулак и вперед!
Хильдебранд кивнул. Дитер чуть улыбнулся, одобрительно пожал ему плечо и, поднявшись на ноги, прошел пару шагов вдоль стены, туда, где было плотно закрытое ставнями окно. Нащупал щель между ставнем и стеной, сунул в нее длинный металлический лом, который принес с собой, приказал – «держите ставень, чтобы не упал» и, когда Хильдебранд и Эрнульф встали рядом и приготовились, замер в готовности ломать его. Ударила молния, но она была слишком далеко. А когда полыхнуло над самыми их головами, и протяжный, оглушительный дробный раскат покатился над лесом, а воздух задрожал от прошедшей сквозь него звуковой волны, он навалился на лом всем весом как на рычаг и с хрустом вырвал из рамы верхнюю петлю. Отогнул ставень на нижней, так, чтобы просунуть туда лом. Нащупал и отодвинул им щеколду. А еще через миг, распахнув ставни, ловко наложив на стекло окна нижнюю полу свой длинной рубахи, как только снова полыхнула молния, и ударил гром, стукнув по ней кулаком, разбил стекло. Сунул за него руку и открыл защелку.
- Эх… - внезапно прошипел он, растирая пораненную руку. В темноте на мокрой одежде было непонятно, насколько велика рана, но он заскрежетал зубами и только и сказал – быстро идите! Я тут подожду…
И отступил от окна, пропуская вперед Эрнульфа и Хильдебранда. Оторвал от рубахи подол и принялся быстро перематывать порезанную руку.
Хильдебранд полез первым. Эрнульф не стал спорить с Дитером и последовал за ним.
- Погоди – дрожащим от волнения и страха голосом шепнул он, когда они были уже в доме – мама сказала, как войдем, надо смешать вот эти два флакона. Он присел на пол и раскрыл сумку и, достав из нее две большие, наполовину заполненные фляги, аккуратно, изо всех сил, стараясь чтобы не тряслись руки, слил их в одну – а теперь аккуратно не трясти. Когда надо будет, просто бросить и все...
- Ага – с трудом выдохнул из сжатой как будто тисками от волнения груди Хильдебранд.
И они, держа наготове сверток с остро заточенным мечом и сумку, стараясь ступать как можно тише, покинули помещение, в которое они попали через окно, как Хильдебранд помнил ее с детства, комнату для слуг, сейчас превращенную в большую кладовку, и вышли в коридор. Ему стало окончательно страшно, сердце вырывалось из груди. Все звуки вокруг стали нереально громкими и резкими, стены дома под ударами бури как будто ходили ходуном. Снаружи жалобно шелестели деревья и трещали строительные леса. Иногда что-то с грохотом падало, срывалось с них, ударяясь о стены дома так, что казалось вот-вот, и они рухнут. Гром гремел так, как будто молнии били прямо в крышу. Их ослепительные сполохи резкими вспышками просвечивали в щели ставен, оставляя длинные, режущие глаза в окружающей их кромешной темноте, сине-белые следы на полу. С трудом ориентируясь в их резком вспыхивающем свете, Хильдебранд и Эрнульф, держа наготове оружие, прошли по коридору и поднялись по каменной лестнице по центру левого крыла особняка на второй этаж. Где был точно такой же коридор в обе стороны  крыла здания, как и на первом этаже, а метрах в пятнадцати по нему, в стороне от лестницы, под одной из дверей в кромешной темноте теплился рыжий свет лампад или каких иных светильников, а из-за самой двери раздавались ритмичные и страшные, но все же достаточно различимые в грохоте грозы и реве непогоды звуки, и невнятнее вскрики голосов. Как можно более тихо налетчики подобрались к ней и, прислушавшись к ним, замерли в оцепенении. Хильдебранд в ужасе открыл рот и едва не сполз по стене на подогнувшихся ногах. Но теперь совсем не от того, что ему предстояло совершить: он не мог спутать эти ритмичные звуки скрипящей кровати и голоса, ни с какими другими. Потому что это были отвратительные низкие, похотливые и грубые стоны его матери – его дядьки Олафа и отца Людвига!
- О неееет! – тихо прошипел он, желая умереть на месте от стыда и осознания страшной и низменной истины, внезапно открывшейся ему, какое за дверью этой комнаты происходило беззаконие, и почему по ночам никто из домочадцев, под страхом самого страшного наказания, не смел заходить в это крыло дома.
- Господь Бог, Иисус Христос! Помилуй меня грешного! – только и прошептал он, в омерзении, пятясь от двери подальше прочь.
- Фффффф! – зашипел, тоже верно распознав происходящее, Эрнульф, в нерешительности опустив рядом на пол свою сумку.
И они оба, содрогаясь от омерзения, попятились назад, не в силах ни заглянуть в замочную скважину, ни преодолеть себя и войти в эту комнату, чтобы завершить начатое дело. Пытаясь побороть тошнотворные позывы, вышли на лестницу, чтобы перевести дух, чтобы собраться с мыслями и силами и наконец исполнить свой долг.
- Фа! – только и выдохнул, Эрнульф.
- Идем! – едва удерживая в трясущихся руках сверток с мечом, чтобы сделать хоть что-то, начал распускать его тесемки, сказал ему Хильдебранд, всеми силами пытаясь, преодолеть страх, омерзение и нестерпимую дрожь. Так, стараясь прогнать из головы все посторонние мысли и сомнения и сосредоточиться только на том, что именно от его воли, его твердости и его решительности, теперь зависят жизни и судьба многих людей, он тяжело вздохнул и уже было взялся за рукоять меча, чтобы наконец исполнить предначертанное, когда звуки в комнате внезапно сменились громкими животными стонами. А через миг дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появился, дядька Олаф,  одетый только в один накинутый поверх своего, омерзительно-бледного, оплывшего тела ночной халат. Невменяемым, как будто под наркотиком или пьяным, взглядом своих бессмысленных и алчных, почти как у животного, глаз, уставился вдоль коридора, в темноту. Страшно забегал глазами, словно пытаясь подумать что-то осмысленное, и нетвердым шагом было двинулся куда-то вбок, но запнулся ногой о сумку с флягой и, едва не споткнувшись, в недоумении уставился на нее.
- Что это? – с раздражением воскликнул он, поднимая ее и неся в комнату.
- Да…. – с досадой прошипел Эрнульф, с силой сжимая кулак, и они с Хильдебрандом в оцепенении замерли на лестнице в темноте. Их сердца колотились так, что казалось, заглушали звуки бури за стенами дома. Хильедбранд до боли в пальцах сжал меч в готовности ворваться в комнату и без жалости расправиться со всеми кто был в ней, глубоко вздохнул и прошептал в последней готовности:
– Господи, благослови мою руку, чтобы не дрогнула она, когда будет занесен меч – и уже было напрягся для последнего рывка, когда из комнаты послышались голоса.
 -  О, боженька послал нам выпить! Не оставил нас в такую грозу! – заявил гнусавым, мерзким в своей низменной вульгарности и богохульстве, голосом отец Людвиг, с громким звуком откупоривая пробку.
- А, это Ронья опять принесла! – догадался Олаф – а че всего одну?
- Отец, налейте и мне! – послышался приторно елейный голос матери Хильдебранда. Но, похоже, он попробовал первым.
- Беее! – брезгливо, как животное, крякнул он. Послышался звук удара, как будто он отбросил флягу в стену. Послышался громкий и влажный хлопок и тут же страшные сполохи бегущего, жидкого огня с тихим сухим треском и свистом втягиваемого воздуха, стремительно полились по стенам и потолку.
- Да твою-ж…. – зашипел Эрнульф, вцепившись в плечо Хильдебранда, что сам был ни жив ни мертв от страха: впереди в коридоре, за дверью в скрытой от их глаз комнате на фоне необычайно яркого и белого, обжигающего глаза, химического пламени, без всякого крика и стона, в немом бесновании запрыгали, заметались, страшные черные тени, а еще через миг запоздало завыли дикие, бессмысленно и жутко ревущие от ужаса и нестерпимой боли голоса. Одна из охваченных огнем фигур с коротким хрипом слепо вывалилась из горящего дверного проема, ударилась о стену напротив него и, поджигая стены, оставляя за собой негаснущие огненные следы, страшно и резко забилась на полу, следом попыталась вывалиться вторая, но упала и с диким женским рычанием забилась в агонии на пороге комнаты..
- Бежим! – дернул за руку оцепеневшего от этого зрелища Эрнульфа, закричал Хильдебранд, и потащил его по лестнице вниз. Не помня себя от ужаса, не разбирая пути, они выбежали в коридор первого этажа, где под дверью одной из комнат уже рыжели сполохи огня от, зажигательной смеси, судя по всему, протекшей сюда вниз сквозь доски пола. Со страхом вслушиваясь во внезапно наступившую наверху тишину, едва сумели найти комнату с разбитым окном и, с трудом перевалившись через подоконник, начали озираться в поисках своего третьего спутника.
- Вот он! – приметив в очередном сполохе молнии беспомощно привалившуюся к стене фигуру, с откинутым на плечи капюшоном, крикнул Хильдебранд, схватил его за плечо.
- Живой? – крикнул он ему прямо в ухо.
- Да живой – слабым, низким голосом ответил Дитер – кровь не остановить, чертово стекло… Окно за собой закройте…
Хильдебранд и Эрнульф кое-как затолкали на место ставень, заклинив какой-то рейкой, прикрыли его почти как было, и подхватив под локти Дитера, потащили за собой через двор. Уже в поле, обернувшись в сторону особняка, Хильдебранд с ужасом увидел, как из окон комнат на втором и первом этажах, потоком хлещет яркое дымное пламя. Бесшумно и страшно расползается под крышей и по карнизу дома.
Надрываясь от тяжести и усталости, с трудом волоча ноги по раскисшей грязи, все трое добрались до опушки леса и, спотыкаясь на корнях и торчащих из мха обломках гранита, потащились в лесную чащу, подальше от пожара, который уже охватил все окна второго этажа и часть первого и перекинулся на кровлю. Они были уже метрах в пятистах от дороги в глубине леса, когда где-то далеко за их спинами на колокольне церкви, пробиваясь сквозь дождь и грохот грозы, ударил далекий и тревожный пожарный набат.
- Стойте! – позвал их Дитер – жгут затяните, ослаб…
- Да черт! – закричал Эрнульф – где? Этот узел, что ли?
- Да… - выдохнул тот.
Хильдебранд нащупал оторванный кусок ткани и ремень на его плече. Он хотел затянуть его потуже, но вспомнил, что взял с собой тот самый, подаренный ему на венчание панем с волынкой и луком военный резиновый жгут. Как научила его мать Вельвины, затянул его на плече Дитера и с силой закрутил до упора турникет.
- Шмотки снимите ваши… - указал им на черные рубахи, прошипел от боли, Дитер – чтобы никто вас в них не видел… А меня оставьте, если найдут, я все равно кровью истеку…
- Да пошел ты! Мы тебя донесем! – крикнул ему Эрнульф.
- Да! Донесем! – согласился Хильдебранд, пытаясь отдышаться и перевести дух – не бросим! Я кузнец, на руках тебя дотащу!
- Черт, да вы и вправду бешеные! - слабеющим хриплым голосом, засмеялся Дитер – не зря дядька Альфред тебе поверил…
- Да кончай трепаться уже! – прикрикнул на него Хильдебранд, указал Эрнульфу –  меч мой возьми. Я сильнее тебя, я его понесу.

***

Все также шел ливень, ночь клонилась к рассвету, когда все трое, изможденные и мокрые ввалились в их маленький штаб на берегу ручья в лесу.
- Быстро беги к нашим! – приказал Эрнульфу Хильдебранд, уложив Дитера на ложе из веток и лапника у дальней стены. Разгреб поленницу, чтобы найти сухие дрова, начал разводить костер.
- Ага! – ответил старший брат Вельвины и бегом скрылся в темноте.
Когда, через некоторое время на склоне наверху показался свет газового фонарика, Хильдебранд уже успел развести огонь, бросить в него зловещие рубахи и сжечь их. Пытаясь отогреться, сидел над ним, дрожал от холода. Вода текла с него ручьями. Только сейчас, отдышавшись и немного остыв, он понял, насколько он устал и замерз. Его колотило от холода так сильно, что он даже не заметил, как знакомые нежные руки накинули на его плечи плащ и обняли его.
- Хильдо! – воскликнула, заплакала Вельвина.
- Где он? – резко спросила незнакомая женщина. Отец Вельвины, что тоже пришел с ними посветил фонарем на цепочке в угол.
- Вон лежит. Дышит, живой.
- Альфред! Ты как всегда! Дитер же у меня один! – заплакала, закричала на него незнакомая женщина.
- А кого мне еще, как не племянника своего, с сыновьями-то на дело отправлять?
- Кирстен, сестра, заканчивай истерику – сказала ей мать Вельвины – все хорошо, все обошлось, все живы - подошла к костру поставила на стол старый докторский саквояж, обратилась к дочери – Вельвин, дай сюда твой набор.
Та молча кивнула и протянула ей подаренную племянником епископа коробочку.
- Вижу, все сделали как надо. Господь Бог помиловал тебя – оставив рядом с ложем фонарь, заявил отец Вельвины Хильдебранду, присел рядом с ним к костру – на, поешь, голодный после такого небось.
И достал из под полы плаща тусклый, по виду из искусственного материала пакет в котором было что-то похожее на чуть сладкий, зернистый пирог. Поев немного, Хильдебранд с удивлением увидел на нем значок, похожий на серый папоротник и прочел под ним: индивидуальный рацион бойца, «Универсальный». А чуть ниже мелкими буквами: изготовлено, пищевой комбинат Гирты, паек «сладкий», с кофейным вкусом. Восемь тысяч килокалорий.
- Упаковка тоже съедобная. Правда на вкус дрянь, как бумага – поделился отец Вельвины, выдыхая дым из трубки. С улыбкой указал на эмблему – это из-за нее нас «Папоротниками» прозвали. Мы эти картинки отрывали и оставляли после налетов. Чтобы знали и боялись нас… Так-то наше подразделение числилось как разведывательно-диверсионная группа «Север». Я твоей мамке тогда бросил эту бумажку как предупреждение, а она и не поняла… Ну и получила. Вот осталось у нас еще с тех самых пор пара таких упаковок…
- А отец мой тоже? – спросил Хильдебранд.
- Ага. Батька твой на войне был тот еще лиходей – с уважением кивнул отец Вельвины - а потом себе мамку твою эту нашел. Жила в этой деревне, в огороде копалась, ни капли благородной крови в ней не было. Не знаю, чем ему приглянулась. И она его же и сгубила. Бывает изредка такое с хорошими парнями. Но тебе уже не грозит. У тебя Вельвинка есть, и сам ты весь в него.

***

Следующий день и еще один, и последующий день тоже, Хильдебранд спал. Лежал в тяжелом безмолвном забытье и не думал ни о чем. Ни о том, что он видел в своем доме, ни о лестной дороге, ни о лесе, по которому нес раненого товарища, изнывая от боли в ногах, усталости и ломоты. Он проснулся только когда в его дверь громко и настойчиво постучали. Пришел нотариус из близлежащего городка. Принес бумаги на подпись.
- Ваша маменька… - со скукой, вяло пытаясь изобразить скорбь, заявил он – не оставила никакого завещания. Так что вы как единственный сын, теперь наследник ее имения.
- Маменька?! – устало и бессмысленно встрепенулся Хильдебранд – а что с ней?
- Как что? – чуть возмутился, переспросил нотариус – как так вы не знаете что ли?
- Не видите, я болею – ответил Хильдебранд – лихорадит, не помню уже сколько…
- Да, мне сказали – ответил он – так вот ваша маменька умерла. Был пожар, молния ударила, и все имение ваше сгорело.
Хильдебранд попытался приподнять голову, выпучил неподдельно бессмысленные глаза.
- Слушайте… - сказал он – пару дней это терпит?
- Да, конечно, если не объявятся другие наследники. Вам просто подписать сейчас…
В комнату вошла Вельвина и заявила.
- Я прочту ему, подождите в коридоре.
Она села на кровать и начала читать вслух, изо всех сил стараясь сдержать ликование.
- Все равно, ничего не понял… – ответил, отмахнулся Хильдебранд – раз я наследник, просто позовите ко мне Альрика. Назначаю его временным управляющим. Он толковый мужик. И первое мое распоряжение – всем кто хочет - на заработки. С остальным буду разбираться потом. И он откинулся на подушку и закрыл глаза. Ему снились вспышки молний и тяжелый осенний ливень, пронизывающий реликтовый еловый лес.

***

Прошло некоторое время. За высокими окнами стояла холодная и снежная зима. Было тихо, как бывает только зимой и толстый снег гасит все звуки. Жарко горела печь. На стоящем у высокого окна городской квартиры письменном столе лежали книги по грамматике, математике и естественным наукам. Все - учебники. В соседней комнате Вельвина играла на кровати с малышом. Она ждала второго ребенка. Хильдебранд сидел за столом, готовился к экзаменам для поступления в университет, когда в прихожей раздался пронзительный и чуждый для его привычного к звукам тайги уха электрический звонок. Хильдебранд встал из-за стола, пошел в прихожую. Молодой парень, наемный работник, один из тех, с кем они еще год назад строили свой штаб в лесу, уже открыл дверь. На пороге стоял Альрик. В тяжелой шубе, меховой шапке и валенках. В его бороде белел иней. В руках он держал белый, плотно запечатанный, глиняный горшок.
- Вот, мастер, вы уж сами решите что с этим делать. Не хотят мужики вашу матушку на нашем кладбище хоронить.
- Ага – ответил Хильдебранд, принимая у него урну, и жестом приглашая войти. Приказал денщику приготовить гостю чаю с сахаром и вином.
- Сколько ваша матушка про вас дряни говорила, и все вранье! – улыбнулся, ответил управляющий, снимая шапку и валенки и отряхивая их от снега. Перекрестился на иконы на стене – все жаловалась, что вы смерти ее хотите. И вот как все вышло! 
- Пряники – указал ему на большую вазу на столе Хильдебранд – бери все, жене отвезешь и детишкам. Скажешь от меня гостинец.
- Спасибо, мастер! – ответил тот.

***

На следующий день они с Вельвиной взяли урну и отнесли ее на реку, на Инженерный мост. Туда, где вода под отвесной скалой, на которой стоял Собор Христова Пришествия, не замерзала даже в самую лютую зимнюю стужу. Не долго думая, Хильдебранд глянул через парапет, нету ли внизу лодки или баржи и без размаха бросил ее в Керну. Горшок полетел вниз, разбился с высоты о свинцово-серую, ледяную воду и затонул мутным, едва различимым с высоты моста, пятном.
- Вот все это и закончилось – сказал он жене.
Вельвина кивнула и, поплотнее укрыв полой плаща маленького Герберта, которого взяла с собой на прогулку завернутым в теплое меховое покрывало, склонила голову мужу на плечо. Они развернулись и пошли обратно к дому.
Опускались сизые и ясные зимние сумерки. Одна за другой в вышине загорались звезды. Мерно и глухо, утопая в толстом, лежащем повсюду снегу, ударял колокол на подсвеченной желтыми вертикальными огнями колокольне церкви. Мягко стучали колеса карет и голоса прохожих. Как будто и не было ничего до этой зимы. Все прошлое ушло. Утонуло в холодных водах не замерзающей полыньи под скалой на холодной северной реке. Осталось только «сейчас». Морозное и безмятежное декабрьское безвременье, желтые фонари и мягкий, синеватый в сумерках снег, укрывший город и окружающую его бескрайнюю тайгу.

Доктор Эф.