Совершение. Часть 2. Глава 11

Глава 11. Очаг

Они вернулись в дом лекаря, когда сумерки уже окончательно сгустились над Лучезарным. В окнах горел свет — редкий, живой огонёк среди мёртвой тишины спящего города. Едва Амбулас и Элиан переступили порог, как навстречу им метнулась маленькая фигурка.
— Ты вернулся! — Аюна остановилась в двух шагах, будто наткнувшись на невидимую стену. Она явно хотела броситься к Амбуласу, но что-то её удерживало — то ли застенчивость, то ли смутное воспоминание о пережитом кошмаре.
— Вернулся, — кивнул он и, чуть помедлив, присел на корточки. — А ты почему не спишь? Детям положено спать по ночам.
— Я боюсь, — честно ответила девочка. — Вдруг я засну и не проснусь? Как мама с папой?
Амбулас на мгновение замер. Потом осторожно, словно пробуя давно забытое движение, протянул руку и погладил её по голове.
— Не бойся. С тобой этого не случится. Я обещаю.
— Ты уже обещал. — Аюна нахмурилась. — И сдержал.
— Значит, и в этот раз сдержу.
Девочка вдруг подалась вперёд и обняла его — быстро, порывисто, словно боялась, что он отстранится. Амбулас замер. Руки его на мгновение повисли в воздухе, а потом он неловко, но бережно прижал её к себе. Через пару секунд Аюна отстранилась и, словно ничего не было, убежала обратно к камину.
Элиан, наблюдавшая эту сцену, улыбнулась краешком губ, но ничего не сказала.
Из кухни вышел Алетт с охапкой дров. За те дни, что Амбулас пролежал без сознания, мужчина, казалось, нашёл своё призвание: он взял на себя заботу об очаге, следил за огнём, таскал дрова, а когда требовалось — вставал к плите. Готовил он, как выяснилось, превосходно.
— Господин Интенегри! — обрадовался он. — Вы как раз к ужину. Я сегодня сообразил похлёбку — не бог весть что, но на всех хватит. Вы, наверное, голодны?
— Спасибо, Алетт. — Амбулас действительно только сейчас осознал, насколько пуст его желудок. — И перестань называть меня «господином». Просто Амбулас.
Мужчина просиял и поспешил обратно к плите.
Кана сидела у камина, перебирая какие-то травы в холщовом мешочке. При появлении Амбуласа она подняла глаза и улыбнулась — той самой мягкой, всепонимающей улыбкой, которую он помнил с детства.
— Нашёл что-нибудь? — спросила она.
— Нашёл. — Он сел в кресло напротив и протянул руки к огню. — Урбэм знал о проклятии. Знал с самого начала. Земля, на которой стоит город, раньше принадлежала какому-то Братству Восходящего Солнца. Там был храм. Потом храм разрушили, Братство ликвидировали, а Урбэм построил на этом месте Лучезарный. Незаконно.
Кана отложила травы и задумчиво пожевала губу.
— Храм, — протянула она. — Это многое объясняет. Проклятие такого масштаба не могло взяться из ниоткуда. Если здесь было место силы, а потом его осквернили или разрушили, то энергия, что копилась веками, могла обратиться во зло. Такое бывает.
— Мне нужно в столицу, Кана. В Министерстве по делам вероисповеданий хранятся архивы. Если я узнаю, что именно здесь произошло тридцать лет назад, возможно, я пойму, как снять проклятие.
— Правильно, — кивнула она. — Поезжай. А я останусь здесь.
Амбулас вскинул на неё глаза.
—Ты могла бы помочь нам. Твой опыт, твои знания…
— Амбус. — Она покачала головой. — Кто-то должен присматривать за спящими. Кто-то должен поддерживать огонь в очаге. Аюне нужна опора, Алетту — руководство, лекарю — помощь. Если мы все уедем, город умрёт окончательно. А так — хотя бы теплится надежда. Да тяжело мне стала даваться долгая дорога.
Он молчал, глядя в огонь. Внутри него боролись два чувства: холодный рассудок, который твердил, что Кана права, и что-то иное — давно забытое, детское, — что не хотело отпускать её снова.
— Ты ведь понимаешь, что можешь уснуть? — глухо спросил он. — Как все.
— Понимаю. Но я знаю пару оберегов, которые меня защитят. А потом… — она вдруг лукаво улыбнулась, — я слишком старая и упрямая, чтобы поддаваться какому-то там проклятию. Оно меня боится больше, чем я его.
Амбулас фыркнул — почти смех.
— Ты невозможна.
— Я — твоя бабушка. Это у нас семейное.
Он ничего не ответил. Внешне он остался всё тем же — сдержанным, холодноватым, чуть отстранённым. Таким, каким его привыкли видеть все. Но где-то глубоко внутри, в той самой части души, которую он годами прятал под бронёй, разлилось тепло. Тихое, спокойное, ни на что не претендующее. Кана была здесь. И, пока она была здесь, мир не казался ему окончательно потерянным.
________________________________________
За ужином собрались все: сам Амбулас, Кана, Элиан, Алетт, лекарь — его, наконец удосужилось выяснилось, звали Орвин, — и маленькая Аюна, которая сидела рядом с Каной и украдкой поглядывала на Амбуласа. Алетт расстарался на славу: на столе дымился горшок с наваристой похлёбкой, лежали ломти хлеба, стоял кувшин с травяным отваром и даже нашлась засушенная рыба, которую лекарь берёг для особого случая.
— Я давно хотел спросить, — заговорил Амбулас, отламывая кусок хлеба, — на какие средства существовал город? Когда до меня дошло письмо от Губернатора с просьбой о помощи, он подробно описал быт города, а я не придал особого значения. Здесь никто не работал, но еда привозилась исправно. Бесплатное жильё, бесплатное пропитание, праздники… Каких-либо счетов в мэрии я не нашел. Откуда деньги?
Лекарь Орвин отложил ложку и задумчиво погладил подбородок.
— Никто толком не знал. Ходили слухи, что у Урбэма безграничные запасы золота. Другие говорили — он продаёт молоко единорогов за пределы города. Но всё это были только слухи.
— Единороги, — пробормотал Амбулас, переглянувшись с Элиан. — Не только слухи, как выяснилось. Но дело не в них. Урбэм явно получал деньги из какого-то внешнего источника. Возможно, из столицы. Возможно, от тех, кто помог ему здесь обосноваться. Это ещё одна загадка, которую нужно разгадать.
— А День Восхода? — вдруг спросил Алетт, подкладывая дров в очаг. — Я сколько здесь живу, столько и думаю: почему именно в этот день выходит солнце? Все остальные триста шестьдесят четыре дня в году небо затянуто тучами, а в этот — расходятся. И всегда в одну и ту же дату. Я как-то пытался высчитать закономерность — нет её. Просто раз в год, и всё.
— Я тоже думала об этом, — подхватила Элиан. — Маленькой мне казалось, что это чудо. Потом, когда стала старше, поняла, что у всего есть причина. Но никто не мог её назвать. Даже старожилы.
— Урбэм что-то говорил, — подал голос Орвин. — Когда у него случился тот... припадок. Помните? Он кричал: «А знаешь, почему в День Восхода тучи расходятся? Это очень занятно. Но не для таких, как ты». Я тогда не придал значения — думал, бредит. А теперь вот думаю: может, он знал?
— Он знал, — тихо сказал Амбулас. — В его записях есть фраза: «Я всего лишь хотел, чтобы над городом сияло солнце». Не «увидеть солнце». Не «дождаться солнца». А именно — «чтобы сияло». Будто он мог на это повлиять.
Кана, до этого молча слушавшая разговор, отставила кружку с травяным отваром.
— Если здесь когда-то стоял храм, посвящённый солнцу, — заговорила она, — то День Восхода мог быть его главным праздником. Днём, когда жрецы проводили особый ритуал. И если храм разрушили, а ритуал прервали, но энергия места сохранилась... она могла проявляться раз в год. Как эхо. Как воспоминание о том, что было.
— Значит, и это связано с храмом, — подытожил Амбулас. — Все загадки ведут туда. В Оклонд. В архивы.
— А проклятие? — тихо спросила Элиан. — Почему одни умирали, а другие просто уснули? Почему мы не спим?
— Вы — потому что были уже спасены Амбуласом и потому что держались рядом, — ответила Кана. — Его энергия, энергия оберега, создала вокруг нас что-то вроде защиты. Непрочной, временной, но достаточной, чтобы удержать проклятие на расстоянии. Что касается остальных… — Она помолчала. — Боюсь, проклятие прошло две стадии. Первая — атака, проникновение в разум. Те, кто сопротивлялся, умирали. Те, кто не сопротивлялся, — уснули. Проклятие просто усыпило их, чтобы питаться их силой без помех.
— Питаться? — Аюна подняла глаза от миски. — Как паук?
— Примерно как паук, — мягко сказала Кана. — Но мы не дадим ему закончить трапезу.
— А вы, Орвин? — спросил Амбулас, поворачиваясь к лекарю. — Почему вы не уснули? Вы не участвовали в обрядах.
Орвин развёл руками.
— Сам не знаю. Я был рядом с вами, когда вы лежали без сознания. Менял повязки, следил за пульсом, кормил. Но в обрядах участия не принимал. Возможно, дело в том, что я никогда толком не верил ни в Бога, ни в проклятия, ни в чудеса. — Он усмехнулся. — Может, проклятие просто не нашло за что зацепиться.
— Или вы сами того не зная носите оберег, — задумчиво произнесла Кана. — Такое тоже бывает.
Разговор постепенно сошёл на нет. Каждый замолчал, и в наступившей тишине стал слышен только треск дров в очаге да тихое посапывание из угла. Младенец спал в своей колыбели, не подозревая о том, что весь мир вокруг него рухнул и пересобрался заново.
— Я иногда беру его на руки, — вдруг тихо сказала Элиан, ни к кому конкретно не обращаясь. —Он такой лёгкий. И тёплый. И ему всё равно, что творится вокруг. Лишь бы его держали.
— Ты хорошо с ним управляешься, — заметила Кана. — У тебя дар.
— Не знаю. — Элиан слабо улыбнулась. — Просто когда я его держу, мне кажется, что не всё потеряно. Что если такой крошечный человек смог выжить после всего, что случилось, — может, и мы справимся.
Амбулас ничего не сказал, но посмотрел на неё — долгим, внимательным взглядом, каким смотрел редко. Потом перевёл взгляд на колыбель. Интис Ферре, подкидыш из мёртвого города. Ещё один сирота, которому предстояло вырасти и узнать, какой ценой ему досталась жизнь.
И вновь за столом воцарилось молчание. Каждый думал о своём: о спящих родных, о загадках города, о том, что будет дальше.

________________________________________
После ужина, когда все начали расходиться, Элиан вышла на крыльцо. Ночь стояла безлунная, тяжёлая, какими и были все ночи в Лучезарном. Тучи, никогда не покидавшие небо над городом, висели низко, плотным серым сводом, не пропуская ни единой звезды. Лишь далеко на горизонте, там, где заканчивались владения Колкого леса и начиналась дорога на Бревиль, угадывалась едва заметная полоса — не свет даже, а намёк на него, слабое обещание иного мира.
Элиан поёжилась и поплотнее закуталась в пальто. Она стояла в темноте, слушая, как ветер гуляет меж пустых домов, и думала о том, что за всю свою жизнь в этом городе она так и не привыкла к этому небу — вечно серому, вечно хмурому, давящему, как крышка гроба.
— Не спится? — раздался за спиной голос Амбуласа.
— Боюсь, — честно сказала она, не оборачиваясь. — Каждый раз, когда закрываю глаза, думаю: а вдруг и я не проснусь?
Он встал рядом, опёрся о перила.
— Ты не уснёшь. Кана сказала: на тебе осталась защита от обряда.
— Это только слова. — Она обхватила себя руками. — Я помню, каково это — быть там. Висеть над огнём в липкой паутине, не в силах пошевелиться. Я не хочу возвращаться.
— Не вернёшься. — Амбулас повернулся к ней. В темноте его глаза казались почти чёрными, но голос звучал на удивление мягко. — Я тебе обещаю. Ты больше никогда не окажешься в том кошмаре. Я этого не допущу.
— Ты не можешь обещать такое, Амбулас. Ты сам сказал: ты не всесилен.
— Не всесилен. Но я знаю одно: когда я был там, — в том втором кошмаре, который построил для меня демон, — единственное, что не дало мне поверить ему до конца, была одна мысль. Мысль о том, что где-то есть человек, который ждёт меня. Который приносил мне цветы. Который не побоялся схватить меня за руку, когда я был готов сбежать. И если этот человек смог поверить в меня, то я смогу поверить в себя.
Элиан молчала. Потом повернулась к нему, и он увидел, что по её щекам текут слёзы — беззвучно, неостановимо.
— Я боюсь, — повторила она. — Боюсь уснуть. Боюсь, что ты уедешь и не вернёшься. Боюсь, что город так и останется мёртвым, а мы — последними, кто ещё жив.
— Тогда давай бояться вместе, — неожиданно сказал он. — Страх легче переносить вдвоём.
Элиан шмыгнула носом и сквозь слёзы улыбнулась.
— Ты меня сейчас утешить пытаешься?
— Пытаюсь. Получается?
— Не очень.
— Я практикуюсь.
Она тихо засмеялась, вытерла слёзы рукавом, и этот смех — сквозь слёзы, сквозь страх — прозвучал для него удивительно тепло. Ему вдруг остро захотелось сказать что-то ещё — не просто дежурное «не бойся», а настоящее, то, что чувствовал. Но слова застряли где-то в горле, как случалось с ним всегда, когда дело касалось не фактов, а чувств. Он не умел этого. Не научили.
Элиан шагнула ближе и осторожно, словно спрашивая разрешения, положила голову ему на плечо. Амбулас замер. Сердце забилось быстрее, и он мысленно обругал себя за это: тоже мне, воин, спаситель проклятых, — а от одного прикосновения теряет дар речи. Пару секунд он стоял неподвижно, боясь сделать лишнее движение, а потом медленно, всё ещё неуверенно, поднял руку и положил ладонь ей на спину. Не прижал, не стиснул — просто обозначил жест, давая понять: я здесь. Я никуда не ухожу.
— Ты замёрзнешь, — сказал он наконец, и голос прозвучал мягче, чем ему хотелось бы.
— Ничего, — ответила она, не поднимая головы. — Так теплее.
Он ничего не ответил, но руку всё же почему-то с ее спины убрал. Так они и стояли на крыльце в окружении спящего города: она — уткнувшись носом в его плечо, он — глядя куда-то в темноту и думая, что, наверное, впервые за долгое время ему не хочется, чтобы ночь заканчивалась.

________________________________________
Следующее утро выдалось на удивление тихим — без дождя, без привычной мороси, без завываний ветра. Тучи, вечные тучи Лучезарного, никуда не делись: они всё так же висели низко, серым непроницаемым сводом, но хотя бы не плакали. Впервые за долгое время с неба не упало ни капли. Казалось, даже погода замерла в ожидании — словно город притаил дыхание перед тем, что должно было случиться.
Амбулас стоял у окна, когда услышал знакомый стук колёс. Из-за поворота показалась повозка с продуктами. Извозчик, пожилой мужчина и густыми бровями, уже привычно остановил лошадей у крыльца лекаря. За те недели, что город спал, он приезжал сюда каждую среду и знал: на площади его никто не встретит. В этот раз он привёз меньше обычного — несколько мешков муки, корзину овощей, свёрток с рыбой.
— Доброе утро, — кивнул он Амбуласу, когда тот вышел на крыльцо. — Без дождя нынче. Уже что-то.
— Доброе. Мне нужна пассажирская карета до Оклонда. Прибудет завтра?
 Будет, — кивнул извозчик. — Завтра утром. Дорога дальняя, сами знаете — до ближайшего города почти сутки в пути.
Он помедлил, оглядел пустую площадь и добавил уже тише:
— Я за всю жизнь всякого навидался, но такого... — Он покачал головой. — Ладно, не моё дело. Будет вам карета.
Амбулас переглянулся с Элиан, которая как раз вышла на крыльцо.
— Значит, выезжаем завтра, — сказал он. — Нужно успеть собраться
________________________________________
Остаток дня прошёл в сборах. Амбулас укладывал в чемодан свой нехитрый инвентарь: свечи, кинжал, амулеты, пузырьки с настоями. Папку с документами из мэрии завернул в плотную ткань и спрятал на самое дно.
Элиан собиралась в своей комнате. Аюна вертелась рядом — то заглядывала в саквояж, то перебирала стопку рисунков, то задавала бесконечные вопросы. Вещей у Элиан оказалось до обидного мало: те самые рисунки, перевязанные бечёвкой, две книги с истрепавшимися страницами, старенькое платье из Ватергейтских времён, которое мать обещала подшить да так и не успела. Больше брать было нечего. Всё её имущество уместилось в небольшой саквояж, и ещё осталось место. Она защелкнула замок и, присев на край кровати, вдруг почувствовала, как к горлу подступает предательский ком — не от печали, от неловкости. Ей стало стыдно перед Амбуласом: он везёт её в столицу, а у неё за душой — пара книг да старые рисунки.
В дверь постучали.
— Можно? — Амбулас заглянул в комнату. — Я зашёл спросить... — Он осёкся, заметив её потерянный взгляд и маленький саквояж на коленях. — Это всё?
— Это всё, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Гардероб у меня невелик.
Амбулас обвёл взглядом пустую комнату, потом снова посмотрел на неё. Ни тени насмешки, ни снисходительной жалости — только спокойное понимание.
— Значит, меньше тащить. Я вообще путешествую с одним чемоданом. — Он помедлил. — Одежду купим в Оклонде. Ты всё равно в этом пальто скоро замёрзнешь насмерть.
Элиан слабо улыбнулась:
— Ты опять про мою одежду.
— Потому что ты вечно мёрзнешь. — В его голосе промелькнуло что-то похожее на теплоту.
Аюна, всё это время сидевшая на полу возле саквояжа, подняла голову и переводила взгляд с одного на другого, явно ничего не понимая в разговоре о замёрзших пальто. Потом ей это надоело, она встала и дёрнула Амбуласа за рукав:
— А ты надолго уезжаешь?
— Постараюсь ненадолго.
— А привезёшь мне что-нибудь из столицы? — Она говорила так, будто они уже обо всём договорились. — Я никогда там не была.
Амбулас присел перед ней на корточки.
— Привезу. Что ты хочешь?
Девочка задумалась — серьёзно, по-взрослому наморщив лоб.
— Солнце, — сказала она наконец. — Маленькое, чтобы можно было носить с собой. У нас тут его почти не бывает.
Амбулас выпрямился и посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул:
— Хорошо. Будет тебе солнце.
— И ещё что-нибудь, — добавила Аюна. — Ты сам выбери. Ты же умный.
— Спасибо за доверие, — серьёзно ответил он, и Элиан невольно прыснула. Амбулас покосился на неё, но ничего не сказал — только уголок губ дрогнул. — Спускайтесь вниз, Алетт чай заварил. Последний вечер всё-таки.
________________________________________
Утро отъезда началось с тумана. Молочная пелена затянула улицы, смягчила очертания домов, приглушила звуки. Карета уже ждала у ворот. Лошади пофыркивали, позвякивали упряжью. Амбулас вынес чемоданы, закрепил их в багажном отделении и повернулся к собравшимся на крыльце.
Кана стояла впереди — прямая, спокойная, с неизменной тёплой улыбкой.
— Ну, Амбус, вот и снова ты уезжаешь.
— Ненадолго. — Он шагнул к ней и на мгновение замер, а потом сам — впервые за много лет — обнял её. Коротко, неловко, но искренне. — Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что приехала. За то, что остаёшься. За то, что тогда, забрала меня из того пустого особняка и дала мне дом.
Кана погладила его по спине.
— Ты всегда был моим домом, Амбус. С той самой минуты, как я тебя увидела. — Она отстранилась и заглянула ему в лицо. — Будь осторожен. Не геройствуй попусту. И возвращайся скорее. Здесь тебя будут ждать.
— Знаю.
К нему подбежала Аюна. В руках она держала маленький рисунок: на жёлтом фоне — две фигуры, большая и маленькая, держащиеся за руки.
— Это тебе. На память. — Она сунула рисунок Амбуласу и тут же отбежала обратно к Кане.
Амбулас аккуратно сложил рисунок и убрал во внутренний карман пальто.
— Спасибо, Аюна. Я повешу его у себя.
— У тебя есть дом? — удивилась девочка.
— Есть. В Оклонде. Когда вернусь — покажу.
С лекарем он попрощался коротким кивком — мужчины понимали друг друга без слов. С Алеттом — рукопожатием, от которого у того заблестели глаза.
— Присмотри за ними, — сказал Амбулас. — За Каной, за Аюной, за лекарем. Если что-то изменится — сразу шли весточку в столицу, в особняк Интенегри.
— Сделаю, — кивнул Алетт. — И… господин Интенегри… Амбулас… — Он запнулся. — Спасибо вам. За всё.
Амбулас одобрительно кивнул и повернулся к Элиан. Она стояла чуть поодаль, уже одетая по-дорожному: тёплое пальто, сапоги, шарф до самого носа. В руках — небольшой саквояж.
— Готова? — спросил он.
— Готова. — Она в последний раз оглянулась на дом, на город, на смутные очертания Колкого леса в тумане. — Странно. Я так долго мечтала отсюда уехать. А теперь… немного грустно.
— Это нормально.
— Ты ведь вернёшься? Мы ведь вернёмся?
— Вернёмся, — сказал он и открыл перед ней дверцу кареты.
Элиан села, Амбулас забрался следом и захлопнул дверцу. Кучер тронул поводья, и карета, мерно постукивая колёсами, покатилась прочь от Лучезарного. За окном проплывали пустые дома, заколоченные ставни, безлюдная площадь. Потом потянулся Колкий лес — тёмный, молчаливый. Амбулас смотрел в окно, пока фигуры на крыльце не растворились в тумане. Потом откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза и выдохнул — кажется, впервые за последние дни.