Мужчиныы. как мыши

Баба Нюра стояла у порога, руки в боки, и смотрела, как Вовчик, пыхтя, тащит в дом очередной мешок — то ли с картошкой, то ли с какими-то своими «важными бумагами».

— Ну вот скажи мне, Вовчик, — проговорила она строго, но без злости, — ну ты же вроде ничего такой: вежливый, улыбаешься, даже шутить пытаешься… Прямо как мышонок: смотришь — и хочется погладить, такой хорошенький, трогательный зверёк.

Вовчик приосанился, мешок чуть не выронил от гордости:

— Это да, Нюра, это я могу. Я человек душевный!

— Вот-вот, — кивнула баба Нюра и вздохнула. — А потом он у тебя в доме заводится. И через три дня ты уже думаешь: «Да чтоб его, хоть бы куда-нибудь делся!» Ну, не то чтобы отравить, — поспешно добавила она, заметив, как у Вовчика глаза округлились, — а просто чтоб посидел где-нибудь тихо, не шуршал, не путался под ногами.

Вовчик обиженно шмыгнул носом:

— Я не шуршу!

— А как же не шуршишь? Ты же всё время что-то затеваешь. То тебе надо срочно документы эти дурацкие кому-то разнести, то ты рецепт новый придумал, то вдруг решил, что в сарае надо всё переставить… И вроде с добром, и вроде от чистого сердца, а у меня от этой твоей доброты голова кругом.

Вовчик поставил мешок, почесал затылок:

— Так я ж помочь хочу!

Баба Нюра подошла, поправила ему сбившийся воротник, улыбнулась уголком губ:

— Знаю, что помочь. Ты как тот мышонок, что в кладовку забежал: сначала «ой, какой милый», а потом смотришь — полмешка муки пропало, банки переставлены, и вообще непонятно, где что лежит. Но выгонять не буду. Ты хоть и шумный, а без тебя тут… пусто как-то.

Вовчик заулыбался, снова подхватил мешок:

— Тогда я ещё вот это занесу! И знаешь, Нюра, я тут подумал — давай я не буду ничего переставлять, а просто посижу, попью чаю, и всё. Буду тихий, как мышка.

— Как мышка, которая только что мешок притащила, — хмыкнула баба Нюра, но в глазах у неё мелькнуло что-то тёплое. — Ладно. Только без новых идей до завтра, ладно?

— До завтра, — пообещал Вовчик.

И они пошли в дом — один шумный, будто целая стая мышей, и одна ворчливая, но не злая. И в этой суете, в этом вечном «то слишком много, то вдруг не хватает», и была их обычная, живая жизнь.