Бабочка с молочно-кофейными крыльями

Такси  он  сумел  поймать  сразу.  Одиноко  тарахтя,  машина  катила  сквозь  теплынь  июльской  ночи.  В  воздухе  робкое  дыхание  свежей  листвы.  Волны  аромата,  где-то  цветёт  липа,  жасминная  россыпь  звёзд  на  светлеющем  небе,  тут  же  и  самолёт,  мигая  сигнальными  огнями,  зелёным  и  красным,  словно  тяжёлый  жужжащий  жук  между  светляками;  притихшие  улицы,  звенящая  пустота,  истошное  пение  двух  пьяных,  и  вдруг - накатом - испуг,  страх,  паника,  да  скорей  же,  скорей...
Вот  и  дом.  Сонное  царство.  Лифт  ползёт  вниз.  Ползёт  нескончаемо  долго,  жирной  светящейся  гусеницей.  Наконец-то  нужный  этаж.  Позвонил. Она  открыла  сама.
Она  только  вскинула  плечи.  И  он  тут  же  увидел.  Вспомнил.  И  защемило  сердце.  Эти  плечи,  когда-то  вздымавшиеся  рядом  с  ним  покойно,  размеренно,  во  сне.  В  вечернем  небе  мимолётная  стайка  птиц,  вдруг  полыхнувшая  оперением  в  лучах  заката.  Давно?  Насколько  давно?  Ну  же,  незримый  счетовод,  подскажи!  Вправду  ли  совсем  похоронено,  или  ещё  живы,  ещё  подрагивают  какие-то  отголоски  чувств?  Только  кто  же  это  знает?

-  Ты  откуда  взялся? - удивлённо  спросила  она.
-  Я  проездом.
-  Проходи.  Кофе?  Чай?
-  Нет.  Я  ненадолго.

Окна  распахнуты  настежь.  Вдруг  что-то  влетело,  клочком  тени  мелькнуло  на  свету,  запорхало,  затрепетало  под  абажуром,  замерло,  осторожно  раскрывая  крылья,  расправив  их  во  всю  ширь,  и  обернулось  сказочным  пурпурно-золотисто-лазурным  видением,  королевой  ночи,  воцарившейся  на  мерцающем  шелку  абажура, - роскошной  ночной  павлиноглазкой.  Тихо  вздымались  и  опускались  бархатные  молочно-кофейные  крылья,  так  же  тихо  и  мерно,  как  грудь  стоящей  напротив  него  женщины  под  тонкой  материей  платья, - где,  когда  это  уже  было  однажды  в  его  жизни,  когда-то  несказанно  давно,  целую  вечность  назад?  Полгода?  Год?  Нет,  гораздо  раньше.  Назад,  назад,  в  солнечно-пыльную  завесу  прошлого.
Бабочка  встрепенулась,  нырнула  под  шёлк  абажура  и  полетела  опалять  себе  крылья  о  раскалённую  электрическую  лампочку.  Фиолетовая  пыльца.  Он  поймал  несмышлёную  красавицу,  отнёс  к  окну  и  выпустил  в  сумрак  ночи.
-  Снова  прилетит, - равнодушно  проронила  она.
-  Может,  и  нет.
-  Да  каждую  ночь  прилетают.  Из  парка.  Всё  время  одни  и  те  же.  Пару  недель  назад  были  жёлтые,  лимонные  такие.  А  теперь  эти.
-  Ну  да,  всё  время  одни  и  те  же.  Хотя  и  разные.  Всё  время  разные,  хотя  одни  и  те  же.

Что  он  несёт?  Это  не  он  говорит,  это  что-то  вместо  него,  как  будто  суфлёр  за  спиной.  Отражённый  звук,  эхо - гулкое,  далёкое,  с  отрогов  последней  надежды.  А  на  что  он  надеялся?  И  что  подкосило  его  в  эту  внезапную  минуты  слабости,  полоснуло  словно  скальпелем  там,  где,  как  ему  казалось,  всё  давно  уже  заросло  здоровой  мышечной  тканью?  Что  затаилось  в  нём  гусеницей,  куколкой,  погрузившей  в  зимнюю  спячкой, - ожидание,  всё  ещё  живое,  как  ни  старался  он  его  обмануть?  Он  взял  в  руки  фото  со  стола.  Снимок  как  снимок.  Лицо  как  лицо.  Таких  миллионы.  Он  отодвинул  фотографию.  Потом,  однако,  снова  взял  карточку  в  руки.  Самое  простое  средство  смягчить  боль - как  следует  рассмотреть  того,  кто  пришёл  тебе  на  смену.
-  И  давно  ты  с  ним? - спросил  он.
-  Да  нет,  недавно.  Несколько  месяцев.

Вот  и  конец,  подумал  он.  Теперь  уж  взаправду  и  навсегда.  Теперь  уж  точно  без  обмана,  без  всяких  там  метаний,  возвращений  и  надежд.  Полная,  спасительная  определённость - как  она  пригодится,  когда  пары  разгорячённой  фантазии  снова  затуманят  окуляры  рассудка.
О,  эта  химия  чувств,  вкрадчивая,  горькая,  неумолимая!  Буйство  крови,  бросившее  их  однажды  друг  к  другу,  никогда  не  повторится  с  прежней  чистотой  и  силой.  Да,  в  нём  ещё  остался  островок,  куда  она  пока  не  проникла,  который  не  покорила, - потому-то  её  и  влечёт  к  нему  снова  и  снова.  Но,  добившись  своего,  она  тут  же  уйдёт  навсегда.  Кому  же  охота  этого  дожидаться?  Кто  на  такое  согласится?  Кто  станет  так  собой  жертвовать?

-  Ты  не  умеешь  любить, - проронила  она. - Никогда  не  бросаешься  с  головой  в  омут.
-  Зато  ты  бросаешься.  И  всегда  находится  охотник  тебя  спасти.
-  Если  всегда  находится  охотник  меня  спасти,  почему  я  от  тебя  никак  не  избавлюсь?
-  Ничего,  и  меня  забудешь.  Ты  даже  не  представляешь  себе,  сколько  всего  способен  забыть  человек, - сказал  он. - Это  и  беда  его,  но  иногда  и  спасение.

-  Ты  мне  так  и  не  объяснил,  отчего  всё  у  нас  так...
-   Всё  очень  просто, я  перестал  тебе  верить.

Она  задумчиво  покачала  головой.  Потом  кивнула  на  фотографию.

-  Из-за  этого?
-  Нет.
-  Тогда  я  тебя  не  понимаю.  Мы  ведь  могли  бы...
-  Не  могли! - отрезал  он. - Влюблённость,  не  делает  человека  счастливее.  От  неё  радость  короткая.   
-  Тогда  зачем  ты  приехал?
-  Попрощаться.
-  Но  почему  именно  сейчас?
-  Тут  ты  права.  Раньше  надо  было.  Но  всё  знать  никому  не  дано.  А  иногда  и  не  хочется. 

И  он  закрыл  за  собой  дверь.  Лифт.  Он  нажал  кнопку.  Но  ждать  не  стал.  Боялся,  что  она  выскочит  следом.  Быстро  пошёл  вниз  по  лестнице.  Даже  странно,  что  не  слышно  открываемой  двери.  Сбежав  на  два  этажа  ниже,  даже  остановился,  прислушался.  Тихо.  Никто  и  не  думает  его  догонять.

Он  вернулся  к  себе  в  номер.  Голова  раскалывалась.  Постоял  у  окна.  Внизу  нежились  на  солнце  лилии.  Серая  стена,  пустые  окна  дома  напротив.  Всё  кончено.  Всё  правильно,  всё  как  надо,  и  хорошо,  что  так,  но  теперь  всё  кончено,  и  ничего  больше  об  этом.  Всё  пусто.
  Проснулся  он  уже  в  сумерки.  Над  крышами  блеклым  розовым  шёлком  угасал  закат.  Снизу  доносились  голоса.  Он  не  мог  толком  разобрать,  о  чём  они  говорят.  Да  и  не  хотел.  Вдруг  что-то  влетело,  клочком  тени  мелькнуло  на  свету,  запорхало,  затрепетало  под  абажуром,  замерло,  осторожно  раскрывая  крылья,  расправив  их  во  всю  ширь.  Бабочка  встрепенулась,  нырнула  под  шёлк  абажура  и  полетела  опалять  себя  крылья  о  раскалённую  электрическую  лампочку.  Он  поймал  несмышлёную  красавицу,  отнёс  к  окну  и  выпустил  в  сумрак  ночи...