Наша Танька, или Сорвиголова

 
  Девочка танцевала вольно, без какого-либо напряжения. Её ноги двигались, казалось, не касаясь пола. Музыка! Она заполнила всё вокруг: она трепетала, как осиновый лист на ветру, она ревела, как бешеный вихрь, кидая пригоршни нот в полумрак зала, и звуки, как снежинки, падали под ноги танцевавшей.
Нет, не музыка вела её в танце… Это девочка каждым своим движением заражала льющуюся музыку, звала её за собой: спешила – быстрей, быстрей!!! И кружилась,
кружилась, кружилась.
И весь зал кружился, заражаясь этой пламенной энергией. Зал взлетал с танцевавшей девочкой к светящимся звёздам, насладившись их светом, падал вместе с ней, с замиранием сердца, в бездонную пропасть. Он задыхался от жажды и ненасытно пил цветочный нектар праздничного настроения и стелился под ноги зелёной луговой травой… Зал был зачарован, словно под воздействием гипноза, впитывал улыбку, купаясь в синеве её глаз. Это не девчонка танцевала в центре зала, это сама земля показывала всем, какую красоту могла породить природа.
Музыка плеснула в последний раз морской волной, обдав танцующих каплями минорного аккорда, и затихла. Сказка кончилась, фея исчезла. В центре зала стояла, улыбаясь, наша Танька с перевязанным указательным пальцем, ссадиной на скуле. Наша Танька – «Сорвиголова» для взрослых и бессменный вожак Малого Местечка для пацанов. Бесстрашный и справедливый атаман Заречной улицы.
Деревня была небольшая – всего три улицы: Заречная, Центральная и Смольная. Стояла деревня на слиянии двух речек, бушующих половодьем весной и почти
пересыхающих в августе. Улицы шли вдоль рек, длинные - весной и летом радующие зелёной травой обочин, осенью утопающие в дорожной грязи, зимой - в снежных сугробах и растекающихся дымках из печных труб. Вкусно пахло по утрам: свежим хлебом и теплом из хлевов, с неповторимым, близким с детства «ароматом» кормилицы-коровы. Улицы делились на местечки. На нашей улице их было четыре: Большое местечко, Малое, Овечий лог и Брюзжалка. Почему-то у нас, по сравнению с другими улицами, местечки не дружили между собой. Нет, это была не война, это было, скорее всего, некое соперничество, и все
конфликты сводились к тому, что собирались толпой и, недовольные, потолкавшись, как молодые петушки, расходились, каждый гордый своей победой.
Две улицы деревушки лежали по одну сторону реки, а наша Заречная - по другую.  Никто не знает, почему, но мы враждовали не только с местечками, но и с Центральной и Смольной улицами. И если с местечками было некое соперничество, то с центральными и смольными была настоящая война. Там был центр: магазин, начальная школа, клуб, библиотека. Нам волей-неволей приходилось ходить на враждебную территорию, и нас били… Били жестоко: за то, что мы чужаки, за то, что мы не покорились, не заискивали, как пацаны из других местечек. Мы ходили в центр по несколько человек, но это не всегда помогало – их было больше: целых две улицы, и это была их территория.
Танька приехала в конце лета – перед самой школой. Мы только пошли в пятый класс и ездили в соседний посёлок, в школу, на покрытой тентом машине.  Ездили в мороз и слякоть. Осенью и весной ходили пешком, потому что была уборочная и посевная. Зимой, когда вьюга переметала дорогу или наш водитель, дядя Лёня, не мог завести старенький «газик» - тоже. На время учёбы враждующие стороны уходили на «зимние квартиры», боевые действия негласно прекращались. Лишь изредка какой-либо забияка качал свои права.
  Так незаметно прошли осень, зима и первый месяц весны - март. Танька ничем не отличалась от остальных девчонок: курносая, с веснушками на носу. Две пухлые косички, заплетённые в короткие хвостики, белый фартук, толстенный портфель и невыносимое щебетание на переменах, как будто огромная стая непоседливых сорок стрекотала, перебивая друг друга.
В мелких стычках прошёл апрель, и вот май… Как всегда, на майские праздники начиналась летняя сезонная война.
На майские праздники мы втроём пошли в магазин. В соседнем посёлке, где была школа, работал завод сгущённого молока, и в магазине у нас продавали маленькие – примерно третья часть стандартной банки - сгущённое молоко. Стоило оно двадцать копеек. Купишь такую баночку и бежишь быстрее к заветному гвоздю. Незнамо кто и когда вбил его в шлаковую стену магазина и заострил его конец. Гвоздь торчал миллиметров на восемь за массивным «быком», подпирающим стену; казалось, он был вбит здесь вечно. Поставишь баночку к гвоздю с одной стороны, стукнешь по ней кулаком и спешишь перевернуть её дырочкой вверх. Такую же операцию проделываешь с противоположенной отверстию стороны. Смакуешь, не торопясь, мелкими глотками это невероятное, божественно тягучее, с привкусом детского восторга лакомство. Вот и сейчас, купив баночку сгущёнки на троих, мы поспешили к заветному гвоздю. Не успели мы пробить первое отверстие, как из-за угла вышли наши заклятые враги, как будто знали, что мы сюда обязательно придём. Было их шестеро. Старше всех был Бутуз. Учился он в седьмом классе, но, видно, не один раз оставался на второй год. Выглядел он намного старше, а может, у страха глаза велики - кто знает. Был он на полторы головы выше нас и в плечах – как нас двое.
  - Сгущёнкой не угостите? – спросил он у Витька, сплюнув сквозь зубы.
- У нас одна на троих, - Витька повертел баночкой в воздухе, кивнув в нашу сторону. Бутуз подошёл к нему вплотную, остальные пятеро отрезали нас с Саней от Витька, став между нами. Бутуз схватил Витька за шиворот, повалил, как былинку, на землю и, торкая носом в молодую шёлковую траву, приговаривал:
- Рано тебе сгущёнку лопать, травки покушай. А мы стояли столбом – в оцепенении, то ли от растерянности, то ли от страха, что их больше.
И тут появилась она – Танька… Нет, она не шла, она летела с диким воплем, растопырив руки, состроив гримасу ужаса на лице. Как хищная птица, пролетела она мимо нас. Сбив с ног Малька, с разгона, подпрыгнув, ударила головой в нос Бутузу. Он упал, схватился за лицо рукой и, увидев кровь от разбитого носа и рассечённой губы, обиженно заревел:
- Ну всё, Танька, тебе конец! - бубнил он, поднимаясь. И тут она сделала то, что никто и никогда из нас бы не сделал. По негласному соглашению было запрещено бить ниже пояса. Но Танька соглашения не подписывала, ещё и была девчонкой. Бутуз взвыл, завалился на бок. Малёк, прыснув слезами, заорал благим матом во весь голос. Остальные четверо, пятясь к штакетному забору детского сада, дали дёру,
- Трусы! - прошла она мимо нас и тут же крикнула:
- Бежим! Метров в ста от нас по дороге бежала толпа «центральных», человек около десяти. Мы рванули вслед за Танькой, рассекая пятками дорожную пыль.
  Вот так и стала Танька нашим атаманом. Сколько потом было драк, озорства и ребяческих шалостей, но всегда она была впереди. И часто, хотя их было больше, мы побеждали. Мы дрались не за себя - за неё, за нашу Таньку - Сорвиголова. Стыдно было трусить перед девчонкой, и реветь стыдно, поэтому дрались всегда с дикой злобой: безжалостно и жестоко. А потом, зализывая синяки и ссадины, плакали дома от обиды, от беспомощности, от обречённого неверия в справедливость этого мира. Подрастая, мы уже дрались сами: встав в круг, оберегали нашу Таньку. Но это было всё реже и реже. Не знаю, или нас стали бояться, или, скорее всего, мы просто повзрослели.
   И вот новогодний бал в школе. Мы закончили восемь классов и учимся в девятом. В центре зала танцует наша Танька. Нет, она сегодня не наш атаман, она - принцесса, заворожившая весь зал; она - фея, очаровавшая присутствующих. Мы замерли от восторга, торжественно оглядывая притихший зал. Нас распирало от гордости: «Это она – наша Танька, это она опять лучше всех!» Она не танцует, она плывёт по льющейся под её ноги музыке, кружится, заражая улыбкой всех окружающих. И невольно все улыбаются вокруг, становясь добрее, прощая обиды и забывая неприятности.
И мы, охваченные всеобщим весельем, бежим к ней, чтобы похлопать её по плечу, сказать ей: «Какая она молодец!» Но останавливаемся, словно перед чужой, словно видим её впервые. Нашу Таньку, нашего вожака; ту, которая за любого из нас бросится на противника в два раза сильнее себя; ту, которая вдохновляла нас, которая вела нас вперёд, сплотив в единый кулак. И вот теперь мы стоим вокруг неё, как пять пальцев руки, пять отдельных пальцев раскрытой ладони, ещё не понимая, что произошло, но осознавая, что это не та наша Танька.
   И защемило в душе, и стало невыносимо жарко. Пылали щёки, и язык прилип к пересохшему нёбу.  А она, смеясь, сказала нам:
  - Вы что, пацаны, не узнаёте? Ведь это же я, ваша Танька…
  А потом все впятером мы пытались за ней ухаживать, тайком друг от друга. А она к каждому из нас относилась как к брату. И на её свадьбе мы громче всех кричали: «Горько!» - потому что для каждого из нас этот день был самым горьким в жизни.
Мы выросли, обзавелись семьями. У каждого из нас есть дети, любящая жена. Мы очень любим своих жён, детей, но всё-таки души наши остались там, с нашей Татьяной Дмитриевной, с нашей Танькой.
Редко бывает, когда мы встречаемся, и всегда она с нами, и так же нами верховодит. Муж её, Толик, ревнует порой, хоть и не показывает виду, а она для нас для всех - просто наша Сорвиголова, наша Танька. Так мы решили тогда, в самый горький день нашей молодости.
                14. 09. 2022 г.