Где закон без сердца, тами хлеб без соли

Кабинет Вовчика теперь походил на операционную перед экзаменом: на стене — табло с таймером, над столом — табличка «Не превышать лимит эмпатии», а в углу — коробка с карточками: «Сожалею», «Понимаю», «Всё будет хорошо». По новому приказу Думы на каждое слово сочувствия полагался талон, а за превышение нормы грозил выговор и лишение квартальной премии «за нерациональное использование душевного ресурса».

Вовчик поправил халат, вздохнул так, чтобы таймер не зафиксировал это как «проявление эмоциональной вовлечённости», и нажал кнопку: «Следующий!»

В кабинет вплыла баба Нюра. Стояла, будто кол проглотила, — тот самый «столбун», который Вовчик давно научился видеть без анализов. Глаза у неё были как у кошки, которую загнали под шкаф, а руки сжимали сумку так, будто оттуда вот-вот выскочит беда и убежит по коридору.

— Садитесь, — сказал Вовчик строго, но тихо, чтобы система не сочла интонацию «утешительной». — Что беспокоит?

Баба Нюра открыла рот, закрыла, снова открыла. И вдруг шёпотом, будто боялась, что слова разобьют тишину:

— Жить тяжело, Вовчик…

Таймер над головой щёлкнул, как будто кто-то поставил на кон рубль и хлопнул ладонью по столу. Три секунды до лимита.

Вовчик посмотрел на коробку с карточками. «Сожалею» — минус один талон. «Понимаю» — ещё минус. «Всё будет хорошо» — и можно смело писать заявление по собственному. Он потянулся к коробке… и вдруг резко задвинул её ногой под стол.

— Так, — сказал он, будто это был самый обычный диагноз. — Сейчас мы с вами будем лечиться по новой методике. Называется «Молчаливая стабилизация с элементами горячего чая».

Он вышел в коридор, вернулся с эмалированной кружкой, плеснул кипятка из чайника, кинул туда ложку мёда, поставил перед бабой Нюрой и сел напротив. И ничего не говорил. Просто смотрел, как пар поднимается и тает в воздухе, как ложка тихонько звенит о край кружки, как морщинки у глаз бабы Нюры чуть-чуть разглаживаются, будто кто-то невидимый аккуратно их стирает.

Через пять минут баба Нюра вздохнула так глубоко, что даже таймер, казалось, сбился с ритма.

— Спасибо, Вовчик, — прошептала она. — Прямо отпустило.

В дверях возник проверяющий из управления — в костюме, с папкой, с лицом человека, который привык, что цифры важнее людей.

— А где вербальное сопровождение? — строго спросил он, глядя в планшет. — Где подтверждение эмпатического контакта? У вас по журналу ноль слов поддержки!

Вовчик спокойно подвинул ему кружку.

— Вот, — говорит. — Это и есть моё слово. Жидкое, сладкое, горячее. Действует лучше любой карточки.

Проверяющий понюхал, поморщился, будто ожидал запаха бюрократии, а не мёда.

— Это не регламентировано, — буркнул он.

— Зато помогает, — спокойно ответил Вовчик. — А если вы сейчас скажете, что это нарушение, то я вынужден буду подать жалобу: вы своими вопросами снова довели пациента до «столбуна». И тогда у нас будет два случая за десять минут — а это уже аварийный показатель.

Проверяющий замер, будто его самого пригвоздили к полу. Потом медленно закрыл папку.

— Ладно, — пробормотал он. — Пусть будет… экспериментальный метод.

И вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Баба Нюра допила чай, поставила кружку, улыбнулась — впервые за неделю.

— Ты, Вовчик, хоть и хитрый, а человек хороший, — сказала она.

Вовчик пожал плечами, будто это не заслуга, а просто работа.

— Закон может запретить слова, — тихо сказал он. — Но он не может запретить кружку чая. И уж точно не может запретить, чтобы рядом кто-то посидел.

А на двери кабинета кто-то мелом вывел: «Где закон без сердца, там и хлеб без соли». И снизу приписал: «А у Вовчика — с мёдом».