Скорбь из цикла Нарисованные слова

Карандаш скользил быстро, четко, справа налево, с ровным нажимом — как положено. Идеальные штрихи ложились на бумагу с сухим, холодным, размашистым звуком, словно отбивали размеренный ритм в каком-то жутком неблагозвучном марше. Вот, оказывается, как это звучит...

Лера машинально водила карандашом по бумаге, даже не замечая, как эти отточенные долгими тренировками штрихи ложатся на почти завершенный рисунок.

Известие не было неожиданным. Все этого ждали последний год, и никто не удивился. Все ждали. Даже Лера. Ей казалось, она готова к этому, но последние три месяца, казалось, все шло очень неплохо. Особенно после последнего инсульта. Тогда — в день открытия первой Лериной персональной выставки, в день ее первого триумфа ей позвонила его жена и испуганно рассказала, что он говорит странные вещи, и странно себя ведет… Лера выслушала и посоветовала вызвать скорую. И никому не рассказала. Но весь день ждала рокового звонка, ждала, что сейчас снова зазвонит телефон и вернисаж захлебнется в минуте молчания о великом человеке…  Но тогда все обошлось, и потом было совсем неплохо. Правда, он стал чаще звонить. Он всегда зачем-то звонил и рассказывал, что происходит, хотя Лера совсем ничем не могла помочь. Она просто делала, что могла. Она слушала. В любое время дня и ночи. Была ли она одна или занята с клиентом, но она старалась взять трубку.
Но в последний раз — действительно, последний — она пропустила звонок. И не перезвонила. Потому что устлала. Потому что было много своих проблем. Потому что уже боялась этих странных разговоров. Решила — в следующий раз.

И когда на следующий день позвонила его жена, снова посоветовала вызвать скорую помощь. И, вроде бы, снова все обошлось…

А через два дня она увидела некролог в общем чате.

И много откликов — торжественных, статусных, формальных. Банальные фразы о потере, значимости и величии, о славных делах и больших наградах, о заслугах и почестях… И ничего — о человеке. Многие просто ограничились плаксивым смайликом или картинкой молитвенно сложенных рук. А Лера даже не знала, был ли он верующим. «Светлая память!». И даже память — была ли она светлой?

Она увидела его впервые около двух лет назад. Это был глубоко уставший, старый, больной человек. Его работы висели в галереях всего мира, слава гремела еще при Советском Союзе. Он был из тех, чье имя знали даже люди, далекие от искусства. Услышав, что ее могут представить ему лично, Лера даже испытала нечто вроде благоговейного трепета… Но, отдавая ему на суд свои работы, она увидела лишь уставшего, глубоко больного человека, поглощенного собственной физической немощью и бессилием. Особой надежды, что его может заинтересовать ее творчество не было. Да и она очень стеснялась своих работ. Ей казалось все это несерьезным, неважным, странным. Кого может заинтересовать творчество непрофессионала? Ее жизнь и основная работа всегда были очень далеки от искусства, слишком приземленные, слишком бытовые, слишком обыденные. А графика — для души. Вернее, для спасения души.

Но в какой-то момент оказалось, что «только для души» — мало. Ей отчего-то было очень важно узнать, услышать, что ее искусство что-то значит, что оно нужно для кого-то еще, что это не пустая «мазня», как когда-то осадили ее надежды на одном из престижных молодежных конкурсов. Так получилось, что один ее знакомый, с которым она была связана именно по основной своей работе, пригласил ее на закрытое мероприятие, где и представил этому человеку. И когда две недели спустя пришел отклик на ее работы — положительный, одобрительный, удивленный — это было как оказаться под полуденным солнцем после затхлой темноты подвала. Как соизволение идти дальше, а не прятаться по углам собственных страхов.

А при следующей встрече она просто дала совет. Ни к чему не обязывающий совет по здоровью: шепотом, один на один, чтобы — не дай Бог! — кто-нибудь не заметил. Это, в общем-то ее не касалось. Но она не смогла промолчать: болезнь слишком явно бросалась в глаза. Ее даже удивило, что у человека столь высокого статуса и с такими неограниченными возможностями не была распознана проблема, заметная уже даже не врачу…

В благодарность она была допущена в некие закрытые круги его коллег, где ее представляли как протеже великого мастера кисти. И бывшие коллеги — заслуженные и прославленные — придирчиво осматривали ее, с недоумением — ее работы и восклицали:

— А! Так вы его ученица?

Она никогда не была его ученицей…

— Вы, должно быть, его просто обожаете!

Она была просто знакома с его творчеством… Как все…

А порой, кто-нибудь — чуть менее заслуженный и прославленный, но очень-очень компетентный и обиженный, бросал невзначай:

— Хорошо быть красивой женщиной…

Красивой женщиной — ее никто никогда не называл красивой...

И ни слова о ее работах.

А еще с тех пор он стал звонить. Иногда. Сначала — просто как отчет по ее совету. Потом стали проскальзывать какие-то более личные темы. И Лера слушала. Про боль. Про усталость. Про разочарование. Были и пугающие разговоры, оставлявшее горькое послевкусие печали и конечности всего — творчества, разума, жизни... И когда он месяц назад рассказал, что завершил новую работу, мучившую его последний год, Лера искренне радовалась. Казалось, самое тяжелое позади…

А сегодня — похороны. Как-то слишком быстро, скомкано, официозно… Будет много людей — слишком много. Будет уставшая измотанная вдова. Будут суетливые наследники. Торжественные шаблонные речи очень важных людей. Скучающие лица коллег и нескромные взгляды охотников до светских мероприятий… И Лера знала, что не пойдет. Знала, что должна: из чувства долга, уважения, приличия, чтобы не шептались за спиной о неблагодарности… Но не могла. Не могла из-за тех телефонных разговоров. Словно невольно подслушала что-то глубоко интимное, то, что вырвалось случайно, исподволь, но должно быть скрыто от любого постороннего взгляда… В конце концов она — никто. Не родственница, не подруга, не ученица. Просто абонент на другом конце телефонной связи. Просто человек, который ничего не мог сделать, кроме как слушать. И пропустил последний разговор…

Лера сидела в полумраке с планшетом на коленях и машинально заштриховывала неоконченный рисунок. Тщательно, размеренно, планомерно. Справа налево. Сверху вниз. Как штрихи дождя за окном.

Говорят, если в день похорон идет дождь, значит, человек не хотел умирать… Интересно, идет ли дождь — там, на кладбище? Или только здесь, над ее домом? А штрихи ложатся ровно и мастерски… Как всегда…

Через несколько десятков лет на одном из очень пафосных вернисажей некий важный и прославленный искусствовед будет взахлеб расхваливать графический абстрактный рисунок неизвестной художницы с незамысловатым названием «Скорбь», рассуждая про вселенскую тоску и печаль, выраженные в идеальной штриховке, наложенной поверх неясного изломанного силуэта… Рисунок купит богатый и утомленный жизнью ценитель современного искусства и повесит в одной из заставленной редкостями комнат на стену рядом с последней работой известного мастера прошлого века — неоконченным портретом молодой женщины с печальными глазами и телефонной трубкой в руках…