Инцидент в Отделе Идеологической Гигиены

Сократ Сократович Недовольный, младший научный сотрудник Института Прикладной Онтологии, был вызван в Отдел Идеологической Гигиены во вторник, ровно в девять утра. Повестка пришла накануне вечером, аккуратно вложенная в томик Платона, который Недовольный забыл сдать в библиотеку.

Кабинет, куда его проводили, был обит войлоком — не из паранойи, а из практических соображений: предыдущий посетитель, доцент кафедры этики, пытался здесь же повеситься на собственном силлогизме. За столом сидел человек с лицом, идеально приспособленным для государственной службы — то есть совершенно лишенным каких-либо примет индивидуальности.

— Присаживайтесь, Сократ Сократович, — сказал человек, не поднимая глаз от папки. — На вас поступила жалоба.
— От кого? — поинтересовался Недовольный, усаживаясь на стул, привинченный к полу (видимо, чтобы никто не сбежал вместе с мебелью).
— От Государства, — человек поднял глаза, и в них отразилась вся бездна бюрократической вечности. — Государство считает, что вы его враг.

Недовольный оживился. Как философ, он давно и безуспешно искал хоть какой-то определенности в жизни. Признание его врагом было первым конкретным фактом за последние полгода.

— Позвольте уточнить, — сказал он. — Враг в каком смысле? Враг как источник военной угрозы? Или враг как диалектический антагонист, необходимый для самопознания Государства?

Человек за столом нахмурился. Самопознание Государства не входило в перечень услуг, оказываемых Отделом.
— Тут написано, — он постучал пальцем по бумаге, — что вы публично усомнились в справедливости Закона № 485-ФЗ «О регламентации регламентов».
— Я не сомневался, — возразил Недовольный. — Я спросил: «Что есть справедливость?». Это совсем другое.
— Это то же самое, — отрезал чиновник. — Любой вопрос, начинающийся со слов «что есть», автоматически классифицируется как покушение на основы. У нас инструкция, пункт 3.14.

Недовольный вздохнул. Он хотел было процитировать Гегеля — в конце концов, тот тоже начинал с вопросов, а закончил признанием прусской монархии разумной. Но вовремя вспомнил, что цитировать Гегеля перед сотрудником Отдела — все равно что читать лекцию по орнитологии коту: и неубедительно, и кот может обидеться.

— Хорошо, — сказал он примирительно. — Допустим, я враг. Что мне за это полагается?

Чиновник открыл другую папку:
— Вариантов несколько. Первый: цикута, по классическому образцу. Но, — он замялся, — бюджет в этом квартале секвестирован, цикута нынче импортозамещенная, боюсь, вы будете умирать долго и неэстетично.
— Я пас.
— Второй вариант: изгнание. Мы высылаем вас за пределы полиса. Билет в один конец до Костромы.
— А что в Костроме?
— Ничего. В этом и смысл. Абсолютная экстерриториальность. Никакого социального контекста, в котором ваша ирония имела бы смысл. Вы просто будете там жить и философствовать. К концу первого года, уверяю вас, вы либо станете писать стихи, либо начнете мычать.

Недовольный задумался. Перспектива мычания его не прельщала.
— А есть третий вариант?
— Есть, — чиновник впервые улыбнулся, и от этой улыбки войлок на стенах, кажется, поседел. — Мы вас обезвреживаем.
— Каким образом?
— Мы признаём вас экспертом. Выделяем грант. Вы входите в комиссию по этике при Министерстве. Вас начинают цитировать в официальных докладах. Вы становитесь «своим». Почет, уважение, ставка доцента. Через три года вы сами не вспомните, за что боролись.

Повисла пауза. Недовольный почувствовал, как холодок бежит по спине. Цикута — это больно. Кострома — это скучно. Но стать экспертом? Превратиться в того, кого цитируют спичрайтеры? В того, кто обслуживает машину легитимации? Это была не казнь. Это было философское самоубийство без права на посмертную реабилитацию.

— Я выбираю цикуту, — твердо сказал он.

Чиновник крякнул от неожиданности:
— Вы серьезно? Импортозамещенная же. Будет изжога.
— Лучше изжога, чем издание в журнале «Вопросы Государственной Онтологии».
— Ну, как знаете. — Чиновник сделал пометку в блокноте. — Казнь завтра, на рассвете. Приходите трезвым, не опаздывайте. И, Сократ Сократович...
— Да?
— Не надо перед смертью произносить речей. В прошлый раз, с вашим коллегой, мы полтора часа ждали, пока он закончит диалог с учениками. Регламент страдает.

Недовольный встал, поправил тогу (по старой академической привычке он носил тогу даже на заседания кафедры, что тоже фигурировало в жалобе), и направился к выходу.

У двери он обернулся:
— Можно последний вопрос?
— Валяйте.
— Я философ. Я спрашиваю: «Что есть справедливость?». Вы — Государство — отвечаете мне цикутой. Значит ли это, что диалог состоялся?

Чиновник задумался. Думал он долго, минуты три. Потом сказал:
— Знаете, Недовольный... Вот за это мы вас и не любим. Не за то, что вы враг. А за то, что вам обязательно нужно, чтобы последнее слово осталось за вопросом.

Недовольный улыбнулся, поклонился и вышел. Завтра ему предстояло выпить цикуту, но сегодня — сегодня он победил. Потому что последнее слово действительно осталось за вопросом. А вопрос, как известно, бессмертен.


P.S. На следующий день казнь перенесли в связи с внезапной проверкой из Министерства Метафизики. Недовольный жив до сих пор, преподает в Костроме, готовит новое издание «Апологии» с комментариями.