Небо над пропастью. Глава 21. Встреча в Москве

Андрей Крымов встретил Риту случайно, хотя искал её много лет.

Сразу после разговора с бабушкой, в тот самый вечер, когда сжал кулаки до крови, он начал действовать. Сначала — письма. Он писал в Москву, в институт, где, по слухам, училась Лиза, надеясь, что через неё найдёт и Риту. Писал в общежития, на факультеты, на кафедры. Ответы приходили сухие: «не значится», «нет данных», и, наконец, «отчислена».

Он уже учился в Москве, в медицинском, но каждую свободную минуту тратил на поиски. Однажды, проходя по Кузнецкому Мосту, он услышал за спиной пронзительный голос. Ленка Сорокина — по-прежнему вертлявая, с химической завивкой и ярко-розовой помадой — спешила к нему, размахивая сумкой. Видимо, тоже приехала покорять столицу.

— Андрюшка! — затараторила она. — Ты слышал про Захарову? Я тут Лизку Воронцову встретила, она мне такого порассказала! Ритка, оказывается, в Москву подалась, жила у Лизки, а потом её же и обокрала — изумруд фамильный вынесла! Лизка её приютила, а она… Говорят, на рынке потом работала, как простая торгашка. И исчезла! Вот кому рассказать — не поверят, такая тихоня. А ведь я всегда знала, что она себе на уме!

Она торжествующе улыбнулась, ожидая, что Андрей разделит её возмущение. Но он стоял молча, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, ледяной ком. Обокрала? Исчезла? Рита? Каждое слово било наотмашь. Он смотрел на Ленку, но видел не эту самодовольную девицу, а Риту — ту, что стояла у стены на выпускном и теребила манжету.

— Рынок, говоришь? — переспросил он глухо. — Какой?

Ленка, не ожидавшая такого интереса, назвала пару мест, где, по слухам, могла работать Захарова. Андрей кивнул и, не попрощавшись, пошёл прочь.

В Москве он бродил по рынкам, где могла работать Рита, и каждый выходной превращался в пытку. Он помнил запах кислой капусты и прелых яблок на Кунцевском, грохот тележек на Черкизовском, скользкий кафель в раздевалке Рижского. Совал под нос продавцам старую школьную фотографию — ту, где Рита стоит в сторонке, а в центре сияет Лиза. Карточка истрепалась на сгибах, и лицо Риты почти стёрлось от бесконечных прикосновений. Но он всё равно носил её в нагрудном кармане, у самого сердца. Его поднимали на смех. Гнали. Один раз, в Лужниках, дюжий мясник пригрозил вызвать милицию, если он «не уберёт свою рожу с витрины». Но Андрей не сдавался. В те дни ему казалось, что он ищет не человека, а эхо. Что Рита — это просто мираж, который мерещится в каждой блондинке, стоящей к нему спиной.

Жил он в пригороде — на то, чтобы снять квартиру в Москве, денег не хватало. Каждые выходные садился на электричку и ехал в столицу, прочёсывая район за районом, пока не кончались деньги, а надежда не превращалась в тупую, ноющую боль где-то под сердцем. Он знал наизусть расписание последних поездов, помнил, в каком киоске самый дешёвый чай, и покупал его только потому, что стакан обжигал пальцы и возвращал способность чувствовать хоть что-то, кроме пустоты.

Иногда, после бессонного дежурства в больнице, он садился у окна в ординаторской и смотрел, как над Москвой поднимается серое утро. Коллеги давно перестали звать его на посиделки — знали, что не пойдёт. За спиной шутили: «Крымов у нас монах». Он не спорил. Не рассказывал им о женщине, которую ищет. О той, кого видел лишь мельком, украдкой, — той, что на старом фото стоит у стены и теребит манжету. В такие минуты он доставал из кармана халата стопку писем с короткой припиской в углу: «Не значится».

Он собирал их, как коллекцию поражений. И всё равно продолжал.

Однажды медсестра, хорошая, светлая девушка, напрямую спросила, свободно ли его сердце. Андрей долго молчал, глядя в стол. А потом сказал правду: «Оно занято». Он не уточнял, что занято призраком, который, возможно, давно уже не дышит. Девушка кивнула и больше не спрашивала. А он ещё долго стоял в ординаторской и смотрел, как за окном мигает вывеска аптеки.

А потом Андрей наткнулся на след. Случайно, в привокзальном буфете на Ярославском вокзале. В буфете пахло прогорклым маслом и дешёвым табаком. Стоял гул, звенела посуда, а за окнами перестукивались колёса электричек. Андрей машинально помешивал ложкой жидкий суп в пластиковой тарелке.

За соседним столиком, спиной к нему, сидели двое мужчин. Один — молодой, вертлявый, в расстёгнутом плаще. Второй — грузный, с коротким седым ёжиком, в дорогом пальто, которое резко выделялось среди вокзальной публики. Когда он поднёс стакан, на толстом пальце блеснула золотая печатка.

— …та девчонка, что тогда, — донёсся голос молодого, — приказ был ясный. Рита, кажется?

Грузный поставил стакан — без стука, аккуратно.

— Придержи язык, — сказал он негромко, но с такой интонацией, что Андрей перестал дышать. — Здесь стены слышат.

Оба замолчали. Где-то за спиной звякнули монеты, брошенные на стол, тяжело скрипнул стул. Андрей сидел, уставившись в остывший суп, и считал удары сердца.

Мужчины расплатились и ушли, а он ещё долго сидел, пытаясь унять дрожь в руках. Он запомнил это лицо. Грузный мужчина, седой ёжик, золотая печатка.

Позже, в медицинском, он увидел того же человека в окружении важных гостей. Андрей стоял в тени колонны, прижимая к груди папку с историей болезни, и смотрел через стеклянную дверь конференц-зала. Виктор Сергеевич Знаменский. Большая шишка, то ли депутат, то ли крупный бизнесмен. Вместе с мэром они пришли на кафедру биохимии ознакомиться с новейшими исследованиями.

С этого дня Андрей искал не просто пропавшую одноклассницу. Он искал женщину, которую пытались убить. И которую он, назло всему миру, собирался найти и защитить. Он выяснил, что Знаменский — отец Кирилла, Лизиного мужа. И тогда звенья мрачной цепи соединились.

Он узнал её мгновенно. Годы, прошедшие с выпускного бала, не затуманили эту картинку — он хранил в памяти каждую чёрточку: и этот поворот головы, и эту лёгкую, почти летящую походку, с которой она когда-то шла по школьному коридору, прижимая к груди стопку тетрадей. Она вышла из салона «Лёд и Пламя» — короткая стрижка, строгий силуэт, надменный взгляд. Но для него она была всё той же девочкой с выпускного, что стояла у стены и теребила манжету. Он представлял эту встречу тысячи раз. Готовил слова. Но сейчас, глядя на неё — повзрослевшую, строгую, чужую, — он забыл их все. Вместо этого просто шагнул вперёд, чувствуя себя тем самым неловким школьником, который так и не решился подойти.

— Рита... Рита Захарова. Это вы?

Рита обернулась. Она выглядела дорого и недоступно — как драгоценность за витринным стеклом. Холодный взгляд скользнул по его лицу — равнодушно, как по витрине. Ни тени узнавания. А если и была — она тут же погасла.

— Вы ошиблись. Я вас не знаю.

— Рита, послушай... — он шагнул за ней. — Я знаю, что случилось. Я знаю, кто приказал тебя убить. Это Виктор Сергеевич, отец Кирилла. Я слышал его собственными ушами. Я искал тебя долгие годы...

Она остановилась. Обернулась. На лице — лёд.

— Вы ошиблись, — повторила она медленно, чеканя каждое слово. — Я не знаю никакой Риты. И вас я не знаю. Всего доброго.

Андрей протянул ей фотографию, и на мгновение их пальцы едва не соприкоснулись. Фотография была та самая — старая, с потёртыми уголками, та, что прошла с ним все вокзалы и рынки. Он носил её во внутреннем кармане пальто, и она всё ещё хранила тепло его тела.

— Что это?

— Это фотография, по которой я искал тебя, Рита. Просто поверь мне.

Он сунул клочок пожелтевшей бумаги ей в дорогую кожаную сумочку, и Рита не стала спорить — на это у неё не было ни сил, ни желания. Но когда он развернулся и собрался уходить, она вдруг нащупала в сумке этот клочок бумаги и, сама не зная зачем, сжала его в кулаке. Бумага была тёплой от его рук.

Он остановился и замер, как будто что-то почувствовал, и посмотрел на неё так, как никто и никогда не смотрел. В душе у Риты что-то дрогнуло, но она взяла себя в руки и молча ушла, оставив его стоять на тротуаре. Андрей смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Она не поверила. Не захотела поверить. Но он знал: это она. И он не отступится.

Он вернулся в больницу и впервые за много лет не пошёл в ординаторскую. Вместо этого спустился в больничный парк, сел на скамейку и долго смотрел, как осенний ветер гонит по асфальту сухие листья. Она назвалась чужим именем. Но он-то знал: это она. И то, что она жива, — уже само по себе было чудом. Андрей пока не знал, как к ней подступиться. Знал только, что теперь, когда он её нашёл, он уже не сможет просто жить дальше.

Вечером он зашёл в больничную часовню — крошечную, с лампадой и потемневшей иконой. Он не умел молиться, но простоял в тишине до тех пор, пока не почувствовал, как отпускает. Ему нужно было понять, что делать с правдой, которую носил в себе все эти годы. И с любовью, которая так и не нашла выхода.