Обманутые Крымом. Глава 31. Почти вестерн

        День начался весело: Стас Рокотов, будучи в наряде дежурным по роте, отнял у своего дневального курсанта Пестика письмо, которое тот писал своей девушке. В нем Пестик живописал, как ему, бедному, часто приходится прыгать с парашютом, поминутно рискуя своей молодой жизнью.

        Рокотов из любопытства посмотрел через плечо незадачливого парашютиста, что тот там пишет, и, вычитав про прыжки с парашютом, выхватил у него письмо. Отнять у Рокотова свое письмо Пестик не смог, так как весит в два раза меньше Стаса.

        Стас по подъему громко прочел письмо вслух всей роте. То-то смеху было!

        – Слышишь, парашютист Пестик, – смеется КорС, – а ты сам десантируешься или вместе с бульдозером?

        – Со скрепером и грейдером в придачу, – уточняет Столб.

        – Лишь бы не с башенным краном, – притворно вздыхает Миша, – или с козловым! Ну, еще, куда ни шло, с автомобильным!

        Потешаются над Пестиком все, кому не лень, да и поделом! А еще, вчера мы в городе посмотрели два фильма из своего детства: «Апачи» и «Сыновья Большой Медведицы». Под влиянием этих, да и многих других событий, я на самоподготовке начал писать новый рассказ.

        Окончить его не успел, так как взвод заметил, что я что-то уж слишком долго пишу. Пришлось сознаваться, что я пишу рассказ, а потом выйти за трибуну и читать свое сочинение перед взводом вслух. Точнее, перед двумя взводами, так как «замок» не поленился и пригласил к нам и четвертый взвод.

        – Там много поклонников твоего творчества, – подмигнул он мне.
Когда все собрались и расселись, я начал чтение своего неоконченного рассказа.

        – По Большому каньону шел обоз «длинных ножей», а за скалой сидел в дозоре и наблюдал за передвижениями бледнолицых индеец из племенного союза ненасытных проглотов Железные Челю¬сти, что в переводе с проглотского языка на русский означает Большой Желудок. (После этих слов большая часть курсантов посмотрела на Зону, и рассмеялась. Зона покраснел, но промолчал).

        Рядом с ним, широко раскрыв рот, спал индеец Бао, выпустив из рук с таким трудом добытый трофейный дробомет.

        Ниже них сидел индеец Карло из дружественного племени «Переловлю по одному». Совет Старейшин племени поручил Карле сделать трибуну для выступлений в прениях на Совете, а то без нее вожди никак не могли решить, вырывать томагавк войны или нет. И индеец Карло самозабвенно строгал томагавком трибуну, невзирая на близость бледнолицых, встреча с которыми не сулила ничего хорошего.

        Размахивая руками, захлебываясь от слов, рассказывал индеец Кальницкий о победном футбольном матче чемпионата в Аризоне. Правда, он умалчивал о том, что из двадцати семи пропущенных его командой голов двадцать шесть забил в свои ворота он сам. Его добродушно слушал, улыбаясь, здоровенный индеец Гризли из рода тындусов.

        Лысый, но не рядовой индеец Колотун-Бабай рисовал плакатным пером революционное воззвание парткома племени «Все на тропу войны!» Лысеющий индеец Дима точил пирожки. Напившийся «огненной воды» индеец Лис смотрел по сторонам мутными, как самогон, глазами, время от времени порываясь запеть «Сидел Ермак», но песня обрывалась уже на первых слогах.

        Индеец Брус Лео уже в третий раз с восторгом рассказывал новый видеофильм, который ему удалось намедни посмотреть в синематографе. Жмурясь на солнышке, как толстый ленивый кот, грелся индеец Юлька, вытянувшийся на горячем камне и подставивший корму под жаркие лучи полуденного солнца.

        Поминая непотребными словами всех святых бледнолицых, и даже самого великого Маниту, ругался вождь проглотов Пельмень. (Как-то совсем забыл сообщить, что наш «замок» Уваров в последнее время так поправился, что стал, как говорится, шире, чем выше, и его теперь называют Пельменем). Он выступил на тропу войны в липких и скользких от грязи носках, которые не постирала его жена, а это была настолько плохая примета, что можно было уже возвращаться, так и не начав боевых действий.

        Раскидывая по сторонам хозяйским глазом, индеец Вася прикидывал, что бы отсюда взять с собой, что могло бы пригодиться в вигваме. Это был самый зажиточный индеец племени, настоящий кулак, тем более что он не любил индейский пролетариат. Время от времени попивая «Детолакт», индеец Швайценейгер отрабатывал новый комплекс с нунчаками.

        С угрюмым портретом своего собственного хамского лица индеец КорС читал последний номер «Зарубежного военного обозрения» – он собирался бить врага его же оружием. Кальницкий, наконец, успокоился и начал читать «Советский спорт».
И все было бы хорошо, если бы не Трусливый Койот, безродный сын полка, чей удушающий смрад чувствовали не только собаки, находящиеся в караване «длинных ножей», но даже кони из этого каравана.

         Мои слушатели без труда догадались, что речь идет о Саркисе, и снова рассмеялись. Громче всех смеется Миша Кальницкий.

         – Засада провалилась, запах потного Саркиса демаскировал и выдал проглотов. Обвившись спиралью вокруг высоченного кактуса индеец Удав с высоты птичьего полета вдруг заметил, как обоз резко свернул в сторону, обходя западню по открытому месту. Теперь напасть внезапно не удастся. Бита самая козырная карта проглотов.

         У «длинных ножей» хороший проводник, их ведет лучший ковбой Техаса и Аризоны Лысый. Верная добыча показала когти и ушла из рук. Печально смотрел вслед удаляющемуся обозу сидящий в луже заварки индеец Литин.

         – Лысый, это наш ротный, что ли? – спрашивает Вася.

         – А кто же еще? Не Колотун же Бабай, – отвечает ему Веня.

         – В племени шел процесс демократизации, – продолжаю я, – поэтому вождь решил дать высказаться всем, кого счел нужным выслушать. «Догоним и перегоним!» – примерно так высказался в ходе своего краткого сорокаминутного выступления безудержно оптимистически  настроенный индеец Ищук, не по теме размахивая балалайкой. «Перегоним и подождем!» – лаконично, но безапелляционно добавил молодой индеец Баранов. На том и порешили.

         Во время прений индеец Бао стоял с умным выражением лица. Не зная его, можно было подумать, что он действительно что-то шарит и может выдать что-нибудь дельное. Брус Лео наступил на пивную пробку, валяющуюся на песке, и его развезло так, словно он был в запое уже неделю. Он был так пьян, что не мог связать даже пару слов.

         Большой Желудок чистил и точил тупым рашпилем зубы. Ему хочется, есть, ужасно хочется есть. Индеец Удав продолжал спускаться с кактуса, складываясь кольцами, словно настоящий удав. Сил для открытого боя у проглотов не было. Вообще, это был деморализованный сброд мародеров и дезертиров из разных племен, жадный и трусливый. Напасть из засады – это они еще могли, но не больше.

         Индеец Дима, наконец, покончил с пирожками и вытряхнул крошки из пустого вещмешка. Пельмень важно надулся и молвил: «Великий Маниту посоветовал объединиться с нашим братом Зорким Соколом. Сообща мы одолеем супостата».
Быстро построившись, воины пошли вслед обозу, распевая во все горло старую походную песню индейских казаков «Раз, два, три, калина!»

          На горизонте появилось растущее прямо на глазах облако пыли. Оно быстро приближалось. Топот стоял такой, и облако пыли было столь велико, что казалось, будто несется развернувшийся лавой кавалерийский полк. Когда пыль немного рассеялась, проглоты с удивлением увидели всего одного человека. Это был посыльный из дружественного племени индеец Пряхов. Он быстро бежал, почти катился вприпрыжку. Он прискакал с известием, что в их племени произошел переворот, и власть захватил новый вождь – Лаврентий Павлович. И помощи от них теперь не будет.

          Зоркий Сокол был вождем племени «Тихое болото». Он сидел и протирал цейсовские линзы своих очков. Нет, он не был дешевым фраером, он носил очки не потому, что это была диковинная вещь, символизирующая власть и достаток. Просто без них он не видел ровным счетом ничего, за что товарищи и прозвали его очень метко Зорким Глазом. Но сам он предпочитал называть себя Зорким Соколом.

         На нем были рабочие джинсы фирмы «Райфл» и довольно элегантные спортивные туфли фабрики «Скороход», к сожалению, на два размера больше необходимого.

         Вождь пребывал в ностальгическом настроении, он даже снял свой цилиндр, украшенный перьями, и слушал Зыкину. Заодно он решил провести строевой смотр, и выстроил своих индейцев на плацу с матрацами и подоконниками.
Шаман племени, парашютист Пестик проверял готовность к переходу на зимнюю форму одежды, попутно шмоная нычки в рюкзаках. Отсутствовали: индеец Олеферович, который был человеком Лысого, и индеец Шеф, который наверняка припал где-то на «шару». Шеф вообще родился с рубанком в одной руке и малярной кистью в другой.
 
         – И еще с уголовно-процессуальным кодексом под мышкой, – со смехом подсказывает старший сержант Ежевский, живой прототип Зоркого Глаза.
– Кроме них, не явился еще джанкойский индеец. Похоже, ему все было пополам. Наверняка он закрылся в вигваме-каптерке. Быстроногий Сайгак первым учуял приближение проглотов. Он перенес блокаду сердца, и недостаток кислорода чувствовал очень болезненно.

         Гена Чернов после этих слов покраснел, словно ему стало стыдно за перенесенную блокаду сердца.

         Его стало мутить, он стал задыхаться и медленно оседать на землю, хотя Саркис был еще в получасе ходьбы от лагеря. Что-то звякнуло о камни. Это упали цейсовские очки вождя. Рядом с ними лежал и сам Зоркий Сокол. Высоко в небе парил величественный гриф. Сильная, гордая птица забилась вдруг в предсмертных судорогах, и камнем рухнула из заоблачных высот на скалы. Гриф попал в испарения Саркиса. Жаль, но его уже нельзя было спасти.

         И только бесстрашный индеец Гринчук все еще не мог понять, что же происходит. Он наклонил голову и, набычившись, искоса поглядывал по сторонам. Вдруг тяжелый смрад ударил его по ноздрям, словно необъезженный мустанг копытом. Миша Гринчук грохнулся на плац, попытался, было, подняться, но ватные ноги уже не держали его.

         Гроза команчей неустрашимый Гринчук близоруко щурился и был так беспомощен, что его вид вызвал бы бурю смеха либо жалость. Но хорошо смеется только последний, то есть в данном конкретном случае Саркис.

         Когда проглоты вынырнули из-за поворота, все уже было кончено. В «Тихом болоте» действительно царило удивительное затишье. Разметавшись, словно во сне, индейцы лежали в самых неожиданных позах среди матрацев и подоконников. Только парашютист Пестик, успевший надеть противогаз, торопливо карабкался по скалам.
Выпучив и без того огромные глаза, не моргая смотрел в безоблачное небо индеец Окунь. В голове у него пели пчелы, лягушки и пилорамы. На какое-то мгновенье в его глазах появилось осмысленное выражение. Окунь хотел приподнять голову, но изо рта и ушей потекли ручейки крови, и бульбаш замер.

         Вдали снова заклубилась пыль. Это подметал широченными клешами прерию прибывший по велению совести на Американский континент революционный матрос Черноморского флота Третьяк. Он был пламенный патриот-интернационалист, и его до глубины души волновала трагическая судьба младших индейских братьев. Он был солидарен с их справедливой национально-освободительной борьбой, поэтому изъявил желание положить свою жизнь на алтарь этой священной борьбы.

         Деревянная кобура маузера, приклад трехлинейки, шашка и футляр с театральным биноклем больно били ниже колен, но Третьяк не унывал. Его полосатый тельник проглоты заметили издалека. Заметив проглотов, он приветливо помахал им помятой бескозыркой.

         Лязгая шпорами, Третьяк бодро подошел вплотную. Общий язык был найден быстро. Но подлая, развратная масса незаметно подкралась и накрыла всех своим одеялом. Проглоты дрогнули и откровенно завалились спать.

         КорС расстелил на траве газету и лег спать. И все бы хорошо, если бы не одна чересчур уж острая статья, которая резко колола в бок. Только индеец Большой Нычкарь (снова курсанты оглянулись на Васю и хохотнули) втихаря крутил кофемолку, тревожно озираясь по сторонам. Но вскоре, несмотря на выпитый кофе, и его сморил сон.

        Разбудил всех непонятный шум. Посреди плаца стоял передвижной автоклуб, из репродукторов которого лилась песня «Малая земля». Под ярким транспарантом «Слава КПСС» на стуле сидел индеец Толик с каменным подбородком. Его можно было по незнанию принять за укротителя мустангов или за супермена из кинобоевика.
Толик любил жить – руки в карманах. Он считал, что жизнь нужно не только понимать, но и брать за рога. Кроме этого, он знал, что не все тонут в море, больше в лужах.

       Сейчас он как раз вернулся из гарнизонной гауптвахты, но был бодр и свеж, словно    отдыхал на теплом море. Хотя было что-то симпатичное в его самоуверенности, граничащей с хамством. Не успел он еще как следует вернуться, а уже, как обычно, писал кому-то письмо, озаряя окрестности лучезарной улыбкой и бритой головой. Громыхая копытами, прошел босой Вася.

        С портфелем в одной руке и вазоном герани в другой важно прошагал в канцелярию племени Зоркий Глаз.

        Пришедший в себя Гринчук «вышивал» в засаленном ватнике чужого размера. Он имел неосторожность пройти мимо Толика, за что сразу же поплатился. «Я вас определенно где-то видел», – начал Толик вполне доброжелательно. «Может, во сне?» – буранул Гринчук. «Ну что ты! Ни во сне, ни наяву я еще не встречал такой противной физиономии! А если бы ты мне приснился, то я проснулся бы заикой. Если бы вообще проснулся после такого кошмара!»

        Индеец Брус Лео развесил портянки и принялся хлебать щи. Естественно, лыковым контрабандным лаптем. Вождь послал Бао достать грузовик. Фоторепортер Швайценейгер поднял вверх указательный палец и назидательным тоном изрек: «Пресса – огромная сила!» Уши у Швайценейгера топорщились, словно ручки у головы. Взяв теннисную ракетку, он исчез.

        Индеец Лис тоже незаметно смылся, и уже через час его видели в очереди за водкой в Оклахома-Сити. По волнам Миссисипи величаво проплывали старая баржа «Дмитрий Снигур», рассохшийся сухогруз «Роман Журавлев» и полузатопленный дебаркадер с бортовым номером «НВ» то есть «Нагорный Вениамин».

        Шаман Пестик клеил на скалу объявление о диспуте на тему: «Моральный облик индейца-проглота в борьбе с гидрой контрреволюции. Приглашаются все желающие. Явка строго обязательна». Потом шаман вскочил в седло и ускакал в губком комсомола.

        Гринчук со товарищами азартно играли в шахматы. «Серые начинают и выигрывают», – прокомментировал это событие Толик. Набросив на плечо непромокаемую в нескольких местах куртку, Симоныч подошел к Доске Почета и принялся ее внимательно изучать. Колотун-Бабай с измазанной разноцветными красками лысиной курил «Столичные». В воздухе удушающе пахло цветами, хлоркой и Саркисом.

        Чемпион Дикого Запада по метанию не то молота, не то наковальни, Рокотов укатил куда-то на горбатом «Запорожце». Кажется, его послали за духовым оркестром. Индеец КорС, как всегда, умирал. Ему хотелось повеселиться на досуге, но под рукой не оказалось подходящей веревки. Он вообще был парень с пролетарской окраины.

        Тындеец Литин пытался незаметно покинуть лагерь, и до поры, до времени это ему неплохо удавалось. «Что, к бабе собрался?» – остановил его всевидящий Толик. «А, может, и не к бабе», – огрызнулся Литин. «Рассказывай! Я же по глазам вижу! Такие глаза бывают только у придурков. И еще у мороженого окуня».
Индеец Окунь слышал эти слова, в душе он глубоко оскорбился и вскипел, но промолчал, так как ему еще почему-то хотелось жить. Он знал, что лучше добровольно броситься под гусеничный трактор, чем скрестить шпаги с Толиком.

        Глаза у него вдруг выкатились на лоб. Это его случайно задел гаечным ключом   последнего размера пробегавший мимо джанкойский индеец Бахтин.
Цепляясь за телеантенны, плыли тучи.

        Толик зашел в вагончик Зоркого Глаза, резко выделявшийся среди вигвамов и шалашей. Все стены его были обклеены плакатами рок-групп и рекламными проспектами. На полу стояла печатная машинка «Ремингтон», ночной горшок и сочинения Маркса. Зоркий Глаз, поправляя очки, нервно курил «Беломор».
«Чего суетишься?» «Есть охота», – честно признался великий вождь. «Ну что, повоюем? – поинтересовался Толик. – Или слабо?»

        Зоркий Сокол принялся греметь громкими фразами, брать на себя повышенные обязательства, всячески стремясь доказать, что его племя лучше других, и быстро наскучил Толику. «Не гони», – буркнул он и подошел к странным соцобязательствам, висящим на стене: «Женить индейца Окуня не позже, чем через сорок лун. Перестать материться: при посторонних – через сто лун; в кругу племени – к большой луне...»

  На плацу раздались громовые раскаты хохота: индеец Бао, посланный за грузовиком, вернулся верхом на дорожном катке. Толик многозначительно хмыкнул и, взяв журнал «Наука и религия», ушел.

       «Толик, ты чего без дела слоняешься?» – строго и ехидно поинтересовался его вождь Пельмень. «Пардон, должен вас слегка покинуть», – улыбнулся Толик. Вождь плюнул от досады вслед разросшемуся буйным цветом на грядках контрреволюции Толику.

       Честно говоря, Толик уже изрядно надоел руководству, но без него было скучно.  Вдруг вождь вспомнил, что нужно выдвигать делегатов на XII съезд индейских депутатов. У него родилась коварная мысль, направить на съезд Толика, и хоть немного отдохнуть от него. Правда, тогда под угрозой срыва съезд. Вождь принялся обдумывать эту многообещающую идею. По распорядку дня в обоих племенах начался обед.

       После обеда из штабного вагончика вышел Зоркий Глаз в кожанке, с наганом на поясе и красным знаменем в руке. «Зазвонил телефон. Это звонил дозорный, – громко сообщил он. – Он доложил, что к лагерю на второй космической несется пятнистый от камуфляжа «Уазик». Зоркий Глаз нервно накрутил своей мозолистой рукой рукоятку сирены.

       Два племени принялись суетиться, переворачивая вигвамы, и сбивая с ног, друг друга. В общем, поднялась неописуемая суматоха. Из-за поворота вылетел и остановился «Уазик». Сидящий за рулем Толик с удивлением поинтересовался: «Здесь что, тревога или пожар в публичном доме во время наводнения?» Ответа не было.
 
      Толик привез прекрасную незнакомку, украденную в соседнем племени. Она легко и грациозно выпрыгнула из машины и принялась щеголять в коротенькой юбочке, стремясь показать как можно больше. Но не все. Толик свистнул, и его избранница впорхнула в «Уазик». Потом Толик сел за руль, а «Уазик» – по оси в песок. Толик поехал в ЗАГС с таким будничным видом, словно он расписывался каждый день по распорядку дня.

      Брус Лео с такого горя пошел спать. Рядом с пустой кроватью засыпал армянин. «Зато с полу не упадешь», – философски заметил он. Но ноги его все равно пахли очень дурно. «Отвернись», – бросил Лео. Не спалось, и Лео пошел к реке. У воды стояла обворожительная длинноногая девушка с обжигающими глазами. «Ты кто?» – оторопело спросил Брус. «Горный ручеек», – ответила девушка, и голосок ее зазвенел нежным колокольчиком. «Не похоже. Ты, наверное, Клава». «А ты, наверное, из Ровно!» Такой оскорбухи Лео не ожидал. 

       В это время в юрту вождя вошел Толик, нелегкая бы его побрала. Прислонившись к дверному косяку, на рюкзаке сладко дремлет хлебнувший романтики Третьяк. Толик повесил свой пиджак на гвоздь. Потом снял галстук. «Что за молчаливый стриптиз?» – не выдержал вождь. «Ну, держись за воздух, – ответил Симоныч. – На горизонте появился караван!»

       В тени асфальтового катка лежал Бао и слушал через плейер импортный «металл», кажется, «Ласковый май». Пельмень и Толик подошли к баобабу. Вождь влез на дерево. По прерии, среди колючих кактусов, действительно шел караван бледнолицых.

       Во главе его на хромой белой кобыле величаво ехал полковник Крошкин. Рядом с ним ехал проводник Лысый с повязанным на голове не первой свежести носовым платочком. Время от времени он поливал из фляги свою голову».

Тут в аудиторию вошел ротный и совершенно обалдел от увиденного им.

– А я не понял, – с удивлением смотрит он на нас, – что здесь делает четвертый взвод? Старший сержант Ежевский, вместе со своим взводом бегом марш, в свою аудиторию.

– Товарищ майор, – просит Ежевский, – разрешите дослушать?

– Какое тут может быть дослушать? – сердится ротный. – Весь учебный отдел в полном составе только что отправился с проверкой самоподготовки. Они могут и к нам прийти, и что они здесь увидят? Бегом исполнять приказ! Завтра дочитаете!

– Да уж, – говорит Миша, – сказать, что к нам едет ревизор, это не сказать ничего.

– Нас дерут, а мы крепчаем, – добавил Лис.

– И так на удивление много прочли, – говорит Лео, – как говорится, слишком хорошо – тоже нехорошо.

Пришлось мне прервать свое выступление, а четвертому взводу возвращаться в свою аудиторию. А через пять минут после этого пожаловали проверяющие из учебного отдела. Но мы были готовы к их приходу, так что замечаний никаких не получили.

– Не дурак придумал, предупрежден – вооружен, – подвел итог наш «замок».