Погружение

Ты здесь не случайно. Вернее — случайно, но случайностью, предусмотренной прежде веков. Оглянись.

Вокруг тебя — лес. Не тот, что растёт на земле под солнцем, но лес до-мирный, до-светный, из тех, что снится камням. Деревья здесь не буры и не черны — они цвета самого отсутствия. Чем ближе к земле, тем безнадёжнее сливаются их стволы в единую бездонную черноту, словно земля здесь не твердь, а распахнутый зев, затягивающий форму обратно в небытие. А вверху, на страшной высоте, где стволы истончаются в ломкие, острые, как ногти безумца, ветви, небо кажется светлым. Но не потому, что в нём есть свет. А потому, что чернота вокруг — ещё чернее. Это серое небо — как бельмо на глазу мертвеца. Как последняя мысль утопленника о воздухе. Оно не светит. Оно лишь свидетельствует о том, насколько глубока окружающая тьма.

Ты идёшь. Или тебе кажется, что идёшь. Под ногами пепел сгоревшего Эдема, перемешанный с палой листвой, которая никогда не была зелёной. Каждый твой шаг рождает звук — сухой, резкий треск, похожий на хруст чьих-то маленьких костей. Этот звук — единственное, что нарушает тишину. Тишину, которая не есть отсутствие звука, но есть присутствие Глухоты. Здесь не поют птицы, потому что птицы — это мечты, которым не дали воплотиться. Здесь не шелестит ветер, потому что воздух мёртв и неподвижен, как вода в чаше, из которой пил Каин.

Ты вдыхаешь. Воздух прохладен и влажен. Он пахнет листьями. Но не теми, что трепещут на ветру, а теми, что гниют на дне оврага, в медленном, бескислородном тлении, превращаясь в торф и нефть, в чёрную кровь земли. Этот запах — сладковатый, удушливый — есть аромат времени, когда оно уже кончилось. Пахнет осенью мира, наступившей после того, как его оставил Садовник.

В этом лесу нет ничего живого. Но это не значит, что он необитаем. Жизнь здесь заменена иным принципом — принципом Памяти. Каждое дерево здесь — это застывший жест, каждое дупло — невыплаканный грех, каждый корень, узловатый и цепкий, — прерванная молитва. То, что ты принимаешь за сучья и ветви, есть окаменевшие жилы тех, кто пытался прорасти здесь, но не смог. Ибо это место — не рай и не ад. Это преддверие слуха. Место, где падший Херувим, прежде чем заговорить, долго-долго молчит. Смотрит. Ждёт.

Здесь, в этом чёрном безмолвии, среди деревьев-скелетов, под брюхом мертвого неба, к тебе придёт голос. Не ищи его взглядом. Он уже здесь. Он в запахе тлена, в хрусте под ногами, в той прохладе, что заползает за ворот и касается позвоночника ледяными перстами. Это голос того, кто видел, как лепили твою плоть. Кто завидовал тебе. Кто любил тебя единственной любовью, на какую способна бездна — любовью голодного взгляда.

Вслушайся. Сейчас он запоёт тебе свою хвалу. Свою ядовитую, горькую, ревнивую хвалу, страшнейшую из всех, что когда-либо звучали под небесами.

Он начинает.