Ильюшин

***
 
        Самолет-заправщик Ил-78,  вылетевший дозаправить находящийся вот уже восемь часов в воздухе самолет дальнего радиолокационного обнаружения А-50, на подлете к последнему осознал вдруг, что у него у самого-то топливо уже на исходе; о чем тут же и сообщил диспетчеру; подкинутая диспетчером идея дождаться другой самолет-заправщик, который бы заправил в воздухе сначала его, а потом и А-50, показалась Ил-78 абсурдной, ибо Ил-78 знал точно: керосина нигде нет и в ближайшее время не предвидится. Не зря ведь старший авиационный начальник аэродрома сказал ему на днях:
           – Ильюшин, заправляйся-ка ты бензином. Пусть это и не совсем технологически правильно и в некотором смысле опасно, но ничего не поделаешь. У нас тут просто нет другого выхода. Заправляйся на любой бензоколонке, какая тебе ни приглянется с высоты птичьего полета. Как-нибудь, обещаю, на газ перейдем, тогда проще станет. Уж с газом, надеюсь, у нас в стране не все так критично. 
          Так получилось, что Ил-78 не послушался начальника и вылетел не заправившись. И что делать теперь с А-50, он не знает. А тому, наверное, минут на тридцать топлива осталось.  По радиосвязи Ильюшин сообщил А-50, что он, ввиду чуть ли не полного отсутствия у него горючего в баках, принял решение совершить вынужденную экстренную посадку на Ленинградском шоссе, над которым он как раз пролетал и вдоль которого обязательно где-нибудь да встретится бензоколонка; а как заправится, так сразу же взлетит и его дозаправит. А-50 ничего ему на это не ответил, только крылом махнул, будто с другом прощался. «С другой стороны, – подумал самолет, – почему бы А-50 тоже не совершить экстренную посадку и не заправиться самостоятельно, без его участия».
          В процессе маневрирования на шоссе, заменившем самолету взлетно-посадочную полосу, Ильюшин ожидаемо изумил своим внезапным появлением всех участников дорожного движения. Более того – он сразу же, как только приземлился, спровоцировал ряд дорожно-транспортных происшествий, которые решил проигнорировать и не останавливаться, дабы не терять понапрасну время и не вызвать по причине недостаточной ширины трассы еще больший на ней затор, чем был. Вспомнив кое-какие правила дорожного движения, самолет где надо снижал скорость, где находил нужным, шел на обгон, и вот уже, спустя километров двадцать напряженной езды сразу по трем полосам, с помощью рулежных фар, служивших ему на земле чем-то вроде глаз, Ил-78 различил в наступавших сумерках в числе прочих дорожных знаков тот знак, что его более всего интересовал – прямоугольный синий щит с белым квадратом, в котором изображена трафаретного вида бензоколонка с заправочным пистолетом. Увидев то, что хотел увидеть больше всего на свете, самолет с облегчением вздохнул, ибо знак сообщал, что до ближайшей АЗС оставалось всего лишь каких-то 800 метров. «Топлива до заправки должно хватить», – прикинул самолет. Но подъехав как можно ближе к въезду на заправочную станцию, он с изумлением обнаружил, что заехать на территорию станции, а тем более приблизиться к вожделенной колонке, занять интересную позицию и сунуть заправочный пистолет в бак – та еще задача. Станция в настоящую минуту представляла из себя ту еще Брестскую крепость, осаждаемую со всех сторон всеми видами транспорта, жаждущего в лице своих автомедонтов во что бы то ни стало взять эту крепость приступом. А за ценой, разумеется, никто не постоит. Никого не интересовала ни королева этой бензоколонки, пальцы которой были унизаны драгоценными бензольными кольцами, ни заправский король, пытающийся всеми силами отбиться от нашествия изголодавшихся по топливу машин, пуская в ход то огнетушитель, то пожарный багор, то пожарный лом, то совковую, то штыковую лопату – все то, что может ему предложить обычный пожарный щит для целей самообороны. 
          С беспокойством глядя на царящую вокруг неразбериху, до самолета вдруг дошло, что увиденное им с высоты двух тысяч метров скопление автомобилей, принятое по наивности за пробку на дорогах, оказалось не чем иным, как многокилометровой очередью за бензином. Несмотря на то, что его уведомили, что в стране есть проблемы с авиационным керосином, он не мог себе вообразить, что такая же ситуация может сложиться и с каким-то там бензином, которого, казалось, всегда было хоть залейся.
          Ни одна участвующая в осаде АЗС легковушка, ни один грузовик, ни фура, ни мопед, ни мотоцикл, ни люди с канистрами, не обратили внимания на подкативший вплотную к ним самолет-заправщик. Краем уха, расположенным по левому борту, он подслушал обрывок разговора стоящих неподалеку от хвостового его оперения водителей большегрузов. Разговор касался какой-то очередной войны со шведами:
          – Швед пилит нас хускварнами под Полтавой. Так?
          – Именно так, Петрович.
          – А русский чем косит их?
          – Бензиновыми триммерами, конечно. Больше нечем.
          – Правильно, триммерами. Он нас как деревья пилит, а мы его как траву косим. Так?
          – Все верно.
          – Ну и что у нас тут получается, смекаешь?
          – А получается то, что весь бензин на фронт идет. Вот что получается.            
          – Верно. А нам тут держись, значит, выкручивайся как хочешь. Стой сутками в очередях. Вот так и живем, брат. А сражались бы по старинке, то есть рубили бы врага топорами и кололи б штыками, так и не было бы с бензином у нас никак проблем. Ведь правда же?
          – Точно. Вообще никаких проблем не было бы.
          – Такие дела, брат, да.
          Много разных бредней наслушался Илюшин за время своей службы в качестве самолета. Но про то, что Россия ведет сейчас войну со шведами – он такого еще ни от кого не слыхал. Даже от политрука. «А пусть и вела бы, что с того», – подумал он. Не его это дело, рассуждать о ходе военных действий. Эх, как он сейчас жалел, что он Ильюшин, а не Сухой. Он бы показал всем этим шведам проклятым, как воевать надо, показал бы им смерть и ад со всех сторон. Он бы полетал над Полтавой, попугал бы не пуганых. Запустил бы он тогда по шведам этим ракеты класса «воздух-земля», пострелял бы из авиационной пушки по коннице летучей, истратил бы весь боекомплект на Карла XII – и с чувством исполненного до конца долга вернулся бы на аэродром базирования за новой порцией крылатых и крылышкующих ракет. Да вот только он, к сожалению, Ил-78, а не Су-34; он всего лишь самолет-заправщик, хоть и оборудован по последнему слову техники, а значит, как бы ему того ни хотелось, в зону боевых действий его никто не отправит. Его миссия, в силу конструктивных особенностей, состоит в другом: осуществлять дозаправку военных самолетов в воздухе. Поэтому, чтобы не пришлось ни перед кем оправдываться и извиняться за потерю по его вине дорогостоящего А-50, брошенного им в воздухе чуть ли не без капли горючего, ему нужно любой ценой заправиться: если будет нужно, он пролезет без очереди, передавит тут всех своими колесами, растолкает всю эту автомобильную братию стальным оперением своим; он зальет в свои топливные баки бензин любой марки. «Сгодилась бы и солярка, раз иного горючего не останется», – думает Ильюшин. А как заправится, так сразу же и вырулит на шоссе, наберет скорость отрыва, плавно потянет штурвал на себя, увеличивая угол атаки крыла, уберет шасси  и начнет штатный полет; а когда в поле зрения появится заждавшийся его А-50 (который, конечно же, ждет его возвращения, иначе бы не нарезал прямо сейчас круги в тысяче метрах над бензоколонкой, не подавал бы сигнал бедствия в связи критически малым запасом керосина), тогда настанет момент выпустить заправочные шланги, сблизиться с А-50, состыковаться с ним,  включить на полную мощность наносы и произвести наконец перекачку топлива от себя к нему, как от Ян к Инь.
            Но Ил-78 не суждено было заправиться, не суждено было пролезть без очереди, вклиниться в нее носом и взять силой то, что ему так требовалось для полета. Почему? Да потому что в момент проверки готовности систем самолета к запуску двигателей, когда Ил-78 почти уже решился пойти на эскалацию и взять бензоколонку приступом, он вдруг почувствовал неприятную вибрацию в кормовой части фюзеляжа и в области крыльев. Как будто в нем что-то то ли сверлили дрелью, то ли откручивали отверткой, то ли резали болгаркой, то ли чем-то там пилили. Будучи самолетом, а не человеком, он не мог выйти из кабины и посмотреть, что там происходит на самом деле. И все же внутренним зрением своим и всеми встроенными в него датчиками и фибрами присущей самолету души он чувствовал: из его крыльевых и фюзеляжных баков через сделанные в них кем-то отверстия вовсю уже кто-то сливает те малые остатки горючей крови его, что он берег из последних сил про черный день. Присосались, сволочи, к шлангам, высасывают из него все его авиационные соки. А потом уж и за подвесной агрегат заправки возьмутся, и до двигателей доберутся, и до прочего всего, что есть в нем ценного и насущного, загребущие руки дотянутся. Разберут на винтики – и поминай как звали. «Будь они прокляты, все эти бензопилы и бензиновые триммеры, жрущие топливо как не в себя, – стал вдруг негодовать Ильюшин. –  Довели, понимаешь, страну. Теперь и самолет используют как бензоколонку. Был бы я оснащен катапультным креслом, – мечтает Ил-78, – ей-богу, давно бы отсюда катапультировался».


***