Последний роман Пушкина, написанный Лермонтовым

27 января 1837 года на Черной речке история русской литературы могла повернуть совсем в другую сторону: представим, что пуля Дантеса лишь скользнула по ребру, не задев жизненно важных органов. Александр Пушкин остается жив. Но настоящим испытанием становится вовсе не дуэль.
Медицина первой половины XIX века спасала далеко не всегда. При тяжелых огнестрельных ранениях обычной практикой оставались кровопускания, пиявки, многократные перевязки без понимания природы инфекции и кровопотери. Антисептики еще не существовало, антибиотиков не было вовсе. Даже пережив ранение, человек нередко погибал спустя недели от сепсиса или истощения.
Предположим, Пушкину повезло и здесь и он
выжил, но вышел из болезни другим человеком.
Месяцы боли, слабости, постоянное ожидание осложнений, ощущение собственной смертности способны изменить кого угодно. Добавим к этому чувство унижения после скандальной дуэли, осознание собственной зависимости от власти и двора, подозрение, что многие уже мысленно поставили на нем крест.
Из этой болезни мог выйти уже совсем другой Пушкин.
Не человек ослепительной жизненной энергии, а усталый, раздражительный, внутренне выгоревший человек, переставший доверять людям.
Именно здесь возникает неожиданная литературная гипотеза.
Что, если знаменитый роман Лермонтова можно прочитать иначе?
Что, если Печорин вовсе не просто собирательный герой поколения?
Что, если это психологический портрет Пушкина, которому позволили выжить?
Разумеется, не буквально. Лермонтов не писал биографию Александра Сергеевича. Но траектории двух судеб начинают удивительно перекликаться.
Печорин постоянно говорит о внутренней опустошенности. Он признается, что желания угасли, чувства притупились, а жизнь превратилась в бесконечный опыт над самим собой. Он ищет опасность вовсе не потому, что любит риск. Просто опасность остается одним из немногих способов убедиться, что он еще способен хоть что-нибудь чувствовать.
Разве не так мог бы мыслить человек, однажды переживший собственную смерть?
Любопытно, что и исторические обстоятельства почти не сопротивляются этой фантазии.
После дуэли Николай I вполне мог удалить неудобного поэта из столицы, отправив его на Кавказ под благовидным предлогом.
Для Пушкина это стало бы уже третьим большим кавказским путешествием.
1837-1838 годы.
Тамань.
Пятигорск.
Минеральные Воды.
Действующая армия.
Почти весь маршрут будущего «Героя нашего времени».
Именно в это время на Кавказе служит двадцатитрехлетний поручик Михаил Лермонтов.
Легко представить, какое впечатление произвел бы на него сорокалетний Пушкин, переживший дуэль, тяжелую болезнь и крушение прежних иллюзий.
Не бронзовый классик.
Не «солнце русской поэзии».
А человек с тяжелым взглядом, говорящий мало и жестко.
Такой Пушкин уже не искал бы вдохновения для романтических поэм. Он, скорее, испытывал бы самого себя. Способен ли он еще любить? Может ли кого-нибудь уважать. Есть ли в мире хоть что-то, ради чего действительно стоит рисковать жизнью?
Молодые офицеры с их байроническими позами казались бы ему пародией на собственную юность.
Поэтому он спорил бы с ними. Провоцировал бы. Играл людьми. Проверял бы судьбу.
Не потому, что был жесток от природы, а потому, что после встречи со смертью привычные человеческие драмы утратили для него прежний масштаб. Именно так ведет себя Печорин.
Конечно, все это лишь литературная фантазия.
История знает множество людей, которых тяжелые болезни делали не циниками, а, наоборот, глубже, спокойнее и мудрее. Мы никогда не узнаем, каким стал бы настоящий Пушкин после выздоровления.
Но сама гипотеза кажется удивительно плодотворной.
Возможно, Лермонтов создал не только героя своего поколения.
Возможно, он невольно написал портрет человека, которым мог стать величайший русский поэт, если бы пережил Черную речку.
И тогда «Герой нашего времени» превращается не только в роман о потерянном поколении.
Он становится памятником несостоявшемуся будущему Пушкина.
А Печорин оказывается не его противоположностью, а самой страшной из возможных альтернатив.