Синтай. Глава III. Свидетель

Его нашли на рассвете, примерно в километре от виллы, в неглубокой ложбине между мангровыми зарослями и старой грунтовой дорогой. Когда-то по ней вывозили к побережью древесину, но теперь колея заросла жёсткой травой, а над лужами стояли рои мелких мошек. Ночной ливень уже уходил к океану. С листьев ещё срывались тяжёлые капли, и в сером утреннем свете казалось, будто лес медленно стряхивает с себя остатки темноты.
Человек лежал под распластанным куском картона, прижимая его к груди обеими руками. Картон размок, потемнел и почти расползся по сгибам, однако человек держался за него с отчаянным упорством, словно это была крыша его дома, последняя граница между ним и тем, что осталось в ночи.
Местные полицейские сперва решили, что он мёртв. Лицо покрывала засохшая грязь, рубашка была разорвана у плеча, босые ноги - иссечены колючками и острыми обломками ветвей. Он не пошевелился, когда рядом остановилась машина, не отозвался на голоса и даже не моргнул, когда один из патрульных осторожно тронул его носком сапога. Только после того, как второй полицейский нагнулся и потянул картон в сторону, человек внезапно ожил. Он вцепился в размокший край, подтянул колени к животу и издал короткий хриплый звук - предупреждение загнанного зверя, у которого хотят отнять укрытие.
Его звали Нилтон Перейра. В посёлках вдоль побережья, где чужую судьбу помнят дольше, чем имя, его давно называли Нилтоном ду Мату - Лесным Нилтоном. Когда-то он грузил мешки с какао и ящики с рыбой в порту Ильеуса, ночами играл в домино у складов и, по словам стариков, смеялся слишком громко, так, что чайки срывались с крыш. Потом он исчез. Одни говорили, что его забрали за контрабанду, другие - что он нашел подругу и переселился к ней, на север. Через несколько лет Нилтон вернулся один, исхудавший и молчаливый, поселился в джунглях и почти перестал разговаривать.
Он собирал бутылки, вытаскивал из мусора одежду, ещё годную для носки, спал под навесами, пока его не прогоняли, а затем исчезал так же бесшумно, как появлялся. Люди привыкли не замечать его. Нилтон обладал редким даром тех, кого город вытолкнул за свои пределы: мог часами находиться рядом, слышать разговоры, видеть лица и при этом не оставаться ни в чьей памяти.
В участок его привезли около восьми утра. Патрульные дали ему старое одеяло, поставили воду, попробовали накормить сладкой булкой, но он ни к чему не притронулся. Сел у стены, обхватив колени, и до полудня следил за узкой полоской солнечного света, которая медленно переползала по кафельному полу. На вопросы он не реагировал. Однако стоило одному из офицеров произнести слово «вилла», как Нилтон закрыл голову руками и начал мерно раскачиваться. Он не менял ритма до тех пор, пока его не оставили в покое.
Краузе увидел его ближе к вечеру.
Комната для допросов была слишком яркой и холодной. Под потолком гудел кондиционер. Влага на стенках пластикового стакана давно высохла, вода нагрелась, но Нилтон по-прежнему к ней не притрагивался. Анна Хельвиг стояла у стены с блокнотом. Бразильский инспектор Рикарду Алвес расположился напротив свидетеля, рядом сидел усталый переводчик в мятой голубой рубашке. Все трое старались держаться спокойно, только Нилтон дрожал и стискивал колени.
Краузе остановился в дверях и некоторое время наблюдал. Нилтон не поднимал глаз. Пальцы его были сжаты на коленях так сильно, что ногти побелели.
- Прошу всех выйти, - сказал Краузе.
Алвес посмотрел на него с недовольством человека, которому иностранный коллега мешает вести собственное дело.
- Вы не говорите по-португальски.
- А он пока вообще ничего не говорит, ни на каком языке.
Переводчик поднялся первым, с явным облегчением. Хельвиг закрыла блокнот. Алвес задержался у стола, будто хотел возразить, но в конце концов тоже вышел. Дверь за ним негромко закрылась.
Краузе не занял место напротив свидетеля. Он перенёс стул к дальней стене и сел боком, оставив между ними несколько метров свободного пола. Нилтон продолжал раскачиваться. За матовым стеклом двери двигались тени; в коридоре звонил телефон, кто-то сердито говорил по-португальски, потом всё стихло.
Краузе ждал.
Когда-то Краузе допрашивал пожилого охранника, пережившего вооружённое ограбление. После инсульта тот почти не говорил, а на вопросы отвечал лишь бессвязными жестами. Перед ним разложили снимки с камер наблюдения. На грабителей он даже не посмотрел, зато несколько раз указал на кадр, где за минуту до нападения курьер придерживал служебную дверь. Курьера проверили - он оказался сообщником.
С тех пор Краузе знал: молчание не означает отсутствие или отказ от дачи показаний.
На металлическом столе лежал прозрачный пакет с вещами Нилтона. Ничего, что могло бы заинтересовать полицейского: моток бечёвки, ржавая ложка, коробок спичек, половина свечи, складной нож с выщербленным лезвием. Под ними виднелся кусок плотного картона. Краузе медленно поднялся, достал его из пакета и рассмотрел.
Углём был нарисован неровный прямоугольник. По краям торчали короткие линии, похожие на руки лежащих людей или на трещины. Над прямоугольником возвышалась массивная тёмная фигура. Длинные руки свисали почти до нижнего края картона, голова казалась непропорционально маленькой, а туловище было так густо зачернено, что уголь блестел.
Краузе положил рисунок на пол между собой и Нилтоном.
Раскачивание прекратилось.
Комиссар указал сначала на фигуру, затем на себя и вопросительно поднял брови. Свидетель долго смотрел на него, потом едва заметно покачал головой.
Краузе перевёл палец на прямоугольник.
- Piscina?
Нилтон вздрогнул. Взгляд его метнулся к двери и вернулся к рисунку.
Бассейн.
Краузе коснулся тёмного силуэта.
- Homem? Человек?
Ответа не последовало. Нилтон дышал часто и неглубоко; под кожей на его виске билась тонкая жилка. Наконец он прошептал:
- Sombra.
Перевод не требовался.
Тень.
Краузе не стал задавать следующий вопрос. Несколько минут в комнате было слышно только гудение кондиционера. Наконец Нилтон разжал пальцы и осторожно провёл ладонью по груди, словно проверял, на месте ли еще его сердце после той ночи.
Алвеса позвали обратно. Теперь инспектор остался у двери. Переводчик сел неподалёку и говорил тихо, не перебивая паузы. Рассказ возникал медленно, отдельными фразами, жестами и обрывками воспоминаний. Нилтон то замолкал, то возвращался назад, исправлял одно слово другим, сердился, когда его не понимали или понимали слишком быстро, но не то, что он имел в виду. Постепенно происходящее той ночью на вилле начало проступать в его речи, как изображение на старой фотобумаге.
Он пришёл туда ещё засветло, незадолго до вечеринки. Не ради гостей и не в надежде подобрать еду, как предполагали полицейские. Над океаном собиралась гроза, и Нилтону было нужно укрытие. Возле хозяйственных построек богатых домов всегда находились большие упаковочные коробки - достаточно плотные, чтобы отгородиться от сырой земли и продержаться под дождём несколько часов.
Небо к тому времени налилось тяжёлым свинцовым цветом. Ветер шёл с воды, шевелил пальмы и приносил запах соли, водорослей и близкого ливня. Нилтон собирался переночевать в лесу неподалёку, под корнями старого дерева, где земля даже в сезон дождей оставалась почти сухой.
Подходящую коробку он нашёл у задней стены кухни. Судя по надписи, в ней недавно привезли холодильник. Нилтон перетащил её в заросли, пригнул ветви и принялся расправлять картон, стараясь не шуметь. До бассейна было меньше пятидесяти метров. Сквозь листья он видел часть террасы, освещённую снизу голубоватым светом.
Из дома доносилась музыка. У воды смеялись женщины, кто-то плескался в бассейне, на верхней террасе несколько мужчин курили и разговаривали по-английски. Официанты выходили из кухни с подносами, исчезали в полосах света, снова возвращались. Вечер выглядел привычно для чужого праздника: гости говорили громче, чем требовалось, и двигались с уверенностью людей, привыкших не замечать ничего за пределами освещённой террасы.
Нилтон устроился под деревьями и подложил под голову свёрнутую рубашку. Первые капли уже пробивали листву, но в его укрытии было сухо. Он почти задремал, когда сверху донёсся шорох.
Здесь свидетель остановился. Поднял руку, требуя, чтобы переводчик передал точно.
Не шаги.
Он повторил это трижды, раздражаясь всё сильнее. Звук не походил ни на осторожную поступь человека, ни на быстрый перебор обезьяньих лап. Что-то скользило по крыше, медленно перемещая тяжесть с одной черепицы на другую. Шорох шёл со стороны дальнего ската, там, где красная глина спускалась к балкону второго этажа.
Сначала Нилтон подумал об обезьяне. Однако животные в тот вечер держались в глубине леса. Обычно самые наглые из них приближались к кухне, рылись в баках, дрались из-за фруктовой кожуры, но перед грозой даже они не выходили из зарослей. Шорох повторился. Несколько черепиц тихо сдвинулись одна за другой. Звук был негромким, и всё же Нилтон почувствовал его спиной, как чувствуют чужое присутствие в темноте.
Он приподнялся и раздвинул листья.
На крыше стояла фигура.
- Мужчина? - спросил Краузе.
Переводчик повторил вопрос. Нилтон сжал губы и после паузы произнёс:
- Grande.
Большая.
- Высокая?
Нилтон покачал головой.
- Pesada.
Тяжёлая.
Это определение далось ему легче. Он не мог сказать, какого роста была фигура, но знал, что она обладала весом. Под ней прогибалась черепица, и каждый новый скрип возникал раньше, чем Нилтон успевал различить перемену в очертаниях.
Силуэт застыл у края, почти растворяясь в грозовом небе. Лица Нилтон не видел. Не заметил ни одежды, ни рук в обычном человеческом смысле. Перед ним была тёмная масса с чрезмерно широкими плечами и маленькой головой, будто кто-то слепил человеческое тело наспех, ошибившись в пропорциях. Голубой свет бассейна поднимался снизу и серебрил кромку крыши, однако на фигуре не оставлял бликов. Казалось, свет доходил до неё и пропадал.
Краузе взглянул на Алвеса. Инспектор едва заметно пожал плечами. Ночью зрение ненадёжно, а страх умеет придавать предметам качества, которых у них нет. Краузе и сам мог бы привести десятки таких примеров. Но Нилтон не пытался убедить их в чуде. Он мучительно искал слова для того, что видел, и сердился на себя за каждую неточность.
- Что было потом?
Нилтон опустил глаза.
Гости ничего не замечали. Музыка заглушала лес. Женщина в белом купальнике смеялась, запрокинув голову, и длинные мокрые волосы лежали у неё на спине. Молодой мужчина у бортика бросил бокал в бассейн; тот сверкнул в воздухе, исчез под водой, и вокруг захлопали, будто произошло нечто необыкновенно весёлое. Нилтон помнил этот смех лучше последующего грохота. В комнате для допросов его голос дрогнул именно на этой детали.
Фигура на крыше согнулась.
Она не присела и не наклонилась, готовясь к прыжку. Её очертания будто начали складываться внутрь, уплотняясь вокруг невидимого центра. Крыша под ней тихо простонала. На мгновение Нилтону показалось, что тёмная масса становится меньше, хотя её тяжесть возрастает.
Краузе ощутил холод в ладонях.
- Она прыгнула?
Нилтон поднял голову.
- N;o.
- Тогда как она оказалась в бассейне?
Свидетель провёл рукой сверху вниз.
- Упала?
Нилтон снова покачал головой. Раздражение, которое до сих пор едва теплилось в нём, вдруг прорвалось наружу. Он ударил ладонью по столу; стакан подпрыгнул, вода качнулась.
- Desceu.
Спустилась.
Фигура не оттолкнулась от края и не сорвалась. Она скользнула с крыши плавно, почти неторопливо, однако в следующий миг уже находилась над водой. Между этими двумя положениями отсутствовало само движение - Нилтон не мог вспомнить траекторию, не мог разделить её на начало и конец. Ему запомнилась лишь доля секунды: огромное чёрное тело распростёрлось над бассейном, легко преодолев расстояние, которого без прыжка было не одолеть.
Потом пришёл удар.
Нилтон долго подбирал сравнение. Это не было обычным всплеском, взрывом или треском ломающегося бетона. Раздался один низкий, глубокий звук, похожий на гром, загнанный под воду. Он не столько достиг слуха, сколько прошёл сквозь грудь и живот. В ту же секунду погас свет. Музыка оборвалась посреди такта. Из джунглей закричала одна обезьяна, за ней другая, и почти сразу тревожными голосами наполнился весь лес.
А затем наступила темнота.
Рассказывая об этом, Нилтон прижал ладони к ушам. Краузе подождал, пока его дыхание выровняется.
- Что делали люди?
Свидетель зажмурился.
Крики начались не сразу. Между ударом и первым человеческим голосом возникла короткая пауза, такая беззвучная, что Нилтон услышал, как рядом с ним упала капля дождя. Она ударила по сухому листу и раскололась на несколько мелких брызг. Потом женщина у бассейна закричала. Почти одновременно кто-то позвал на помощь, заскрежетал металл, и через террасу прокатился долгий грохот рушившегося бетона.
Нилтон бросился в лес.
Дальше память распалась. Он не знал, сколько бежал и где потерял сандалии. Не помнил ливня, хотя ночью вода стеной прошла над побережьем и затопила нижнюю дорогу. В воспоминаниях не осталось ни полицейских машин, ни людей, выбегавших из соседних домов, ни огней у въезда на виллу. Всё это существовало в чужих показаниях. Его собственная ночь обрывалась среди ветвей и начиналась только на рассвете, когда он лежал в ложбине под мокрым картоном и не мог заставить себя пошевелиться.
Краузе несколько секунд смотрел на рисунок.
- Вы видели, как фигура вышла из бассейна?
Нилтон долго не отвечал.
- Ela n;o saiu.
Она не выходила.
- Осталась в воде?
Свидетель посмотрел на Краузе почти с жалостью, как смотрят на человека, который не понял чего-то слишком простого.
- N;o havia ;gua.
Воды не было.
Краузе подался вперёд.
- Что значит - не было?
- После удара вода исчезла.
По словам Нилтона, бассейн не переполнился и не выплеснул содержимое на террасу. Вода ушла мгновенно, словно под чашей раскрылось пустое пространство и одним глотком втянуло её в себя. Свидетель увидел это лишь на несколько секунд, когда возле кухни вспыхнула аварийная лампа. В её бледном свете на мокрой плитке лежали люди. Кто-то пытался встать, кто-то тянул руку к опрокинутому столику. Дно бассейна обнажилось, по его центру разошлась трещина, а тёмная фигура уже перестала быть фигурой.
- Чем она стала?
Нилтон опустил руку на картон и провёл пальцами по угольному силуэту. Чёрные линии расплылись, очертания исчезли.
- Пятном.
Краузе больше ничего не спросил.
Допрос закончился, когда за окном стемнело. Нилтона отвели в тихую комнату на первом этаже, где врач собирался осмотреть его порезы и дать успокоительное. Алвес ушёл звонить начальству, переводчик - искать кофе. Хельвиг задержалась в коридоре, но Краузе попросил оставить его одного.
Он сидел за металлическим столом и рассматривал рисунок. Уголь пачкал прозрачный пакет, в комнате всё так же гудел кондиционер, а на дне стакана дрожало отражение потолочной лампы.
В рассказе Нилтона было достаточно того, чем обычно питается испуганная память: ночь, гроза, музыка, внезапное разрушение, несколько секунд света среди хаоса. Сознание не терпит пустот и заполняет их знакомыми образами. Ветки превращаются в руки, тень - в тело, случайное совпадение - в причину. Краузе знал это и не собирался принимать каждое слово за факт.
Однако некоторые подробности существовали не только в памяти свидетеля.
Электричество на вилле действительно исчезло за девять секунд до обрушения бассейна. Аварийная лампа возле кухни включилась автоматически и горела четыре секунды, пока не оборвался кабель. Крик обезьян оказался настолько громким, что его записали микрофоны климатической станции в двух километрах от дома.
Оставалась вода.
После разрушения чаши на террасе должны были оказаться почти четыреста тысяч литров. Часть ушла в проломы и затопила подземные помещения, однако инженерные расчёты не сходились. Даже если заполнить нижний этаж до потолка и прибавить воду, собранную насосами, всё равно недоставало объёма, который невозможно было объяснить погрешностью. Десятки тысяч литров исчезли, не оставив уровня, следа или пути, по которому могли уйти.
Дверь открылась без стука. Анна Хельвиг вошла с папкой и положила перед Краузе распечатку.
- Пришли результаты анализа повреждений на крыше.
Он поднял глаза.
- Там кто-то был?
- Да.
- Следы обуви?
- Нет. Черепица продавлена так, словно по ней перемещался объект массой не меньше ста тридцати килограммов.
Краузе посмотрел на размазанный угольный силуэт.
- Профессор Вайс весит сто сорок восемь.
- Я знаю.
- Тогда у нас есть простое объяснение.
- Было бы, если бы не расположение следов.
Хельвиг вынула вторую фотографию. Крышу сняли сразу после обрушения, ещё до ливня. На мокрой черепице белели номера, поставленные криминалистами.
- Шесть повреждённых участков, - сказала она. - Расстояние между соседними почти три метра.
- Он прыгал?
- Возможно. Но следы не идут по прямой.
Краузе наклонился к снимку. Отметины пересекали крышу пологой дугой.
- И что это означает?
- Пока ничего.
Хельвиг кончиком карандаша коснулась нижнего края фотографии.
- Последний след здесь, у самого водостока. Первый - на противоположной стороне дома.
Краузе медленно соединил отметины пальцем. Получалось, что кто-то пересёк всю крышу, делая трёхметровые шаги или прыжки и почему-то отклоняясь от кратчайшего пути.
- В полной темноте?
- Свет погас позже.
- Тогда его должны были снять камеры.
Хельвиг выдержала его взгляд.
- Сняли.
Она положила планшет на стол и запустила запись. На экране появилась крыша виллы, залитая бледным светом прожекторов. В углу мерцали цифры времени. Несколько секунд ничего не происходило. Ветер перебирал листья пальм, по черепице бежал дрожащий отсвет бассейна.
Потом через крышу прошла тень.
Она двигалась так быстро, что взгляд не успевал удержать форму. Изображение дёрнулось, на долю секунды рассыпалось на цифровые квадраты и застыло.
В последнем целом кадре у края крыши стоял профессор Карл Вайс - массивный мужчина в светлой рубашке, без пиджака, с бокалом в руке. Ветер прижимал ткань к его животу. Профессор смотрел не на бассейн и не на людей внизу. Он глядел прямо в камеру, будто давно знал, где она установлена.
Через секунду запись оборвалась.
- Время? - спросил Краузе.
- За сорок три минуты до аварии.
- Значит, сама по себе запись ничего не доказывает.
- Верно.
Хельвиг развела пальцы на экране. Изображение увеличилось, лицо профессора распалось на светлые зерна, зато на шее отчётливо проступил металлический медальон. На круглом диске темнела греческая буква ;.
Краузе уже видел этот знак в лаборатории.
- Кто-нибудь заметил медальон на вечеринке?
- Никто не помнит.
- Там было сорок гостей.
- Тридцать восемь утверждают, что профессор весь вечер находился возле бассейна. Двое уверены, что его вообще не было на вилле.
- А сам Вайс?
- Всё ещё не найден.
Краузе остановил запись. На экране осталось лицо профессора, обращённое к невидимому наблюдателю.
За окнами участка сгущалась тропическая ночь. В джунглях кричали птицы, по дороге с сухим треском проносились мотоциклы, из открытого кафе на соседней улице доносилась музыка. Обычный шум живого мира окружал их со всех сторон, равнодушный к разрушенной вилле, исчезнувшей воде и человеку, которого искали уже вторые сутки.
Краузе снова вспомнил, как Нилтон ударил ладонью по столу.
Не прыгнула. Не упала.
Спустилась.
В физике движение вниз считалось самым естественным из всех возможных. Для падения не требовались ни воля, ни цель, ни чьё-либо намерение. Достаточно массы и силы, действующей на неё непрерывно.
Но следы на крыше описывали дугу.
Краузе провёл пальцем по застывшему изображению, от края медальона к тёмному знаку ;.
Оставалось понять, кто в этой истории был массой.
И кто - силой.