Избранница. Наваждение 12

… Кульминацией промо стало оно — превращение одной из старых промзон на окраине в полноценную голливудскую локацию. За одну ночь серый бетонный ангар превратили в зеркальный куб. Окружённый красными ковровыми дорожками. Длиной в сто метров.
Везде стояли мощные прожекторы, которые резали ночное небо Москвы белыми лучами и создавали ощущение, что здесь приземлился инопланетный корабль. Из другого мира.
Повсюду были вспышки папарацци. Шум моторов дорогих спорткаров. Специфический запах дорогого парфюма и сигарного дыма.
О да, город был уже просто в предвкушении чего-то грандиозного. Чего-то, что должно было навсегда изменить представление даже о местном кинематографе!..
Она и сама пока ещё не верила, что её «контора» смогла-таки провернуть всю эту… афёру, а теперь видела и сама: это было не просто промо. Это была тщательно выстроенная иллюзия исключительности. В которую Москва, с её жаждой роскоши, пафоса и западного лоска, поверила мгновенно. И безоговорочно.
Теперь оставалось только самой заценить — а стоил ли сам этот голливудский опус таких треволнений?..
… Внутри локации тоже было всё было устроено так, чтобы ослеплять.
Буквально.
Зеркальные стены отражали свет сотен свечей в высоких канделябрах. Чёрно-белый мрамор под ногами. Огромные экраны по периметру, на которых крутились фрагменты фильма — без звука, только визуальный ряд.
Красиво. Дорого. Холодно.
В центре зала стояли высокие столики с белыми скатертями. На них — шампанское в вёдрах со льдом. Устрицы. Чёрная икра. Всё то, что должно кричать «эксклюзив»…
И оно кричало.
Гости подтягивались постепенно. По одному. По двое.
Вся московская элита — продюсеры, режиссёры, владельцы телеканалов, жёны олигархов в платьях от Dior и Chanel.
Несколько западных звёзд второго эшелона, которых пригласили, чтобы создать ощущение «международного события».
Пара голливудских агентов.
Журналисты из крупных изданий — те, кого пустили внутрь с камерами, но строго по списку.
Вся эта информация стекалась ей в микронаушник.
Она щурилась. И в зал она вошла тоже одна — и сразу почувствовала, как все взгляды переключились на неё.
Да, знающие знали, что весь этот перформанс — это её рук дело, так что…
Да, она умела это делать. Даже входить так, чтобы комната замирала.
Не потому, что кричала о себе. А потому, что двигалась уверенно. Медленно. Как будто знала, что её уже ждут.
Сами актёры уже тусили где-то здесь.
Да, вон он — сам Роберт. На другом конце зала — на подиуме. Рядом с Крис — той самой блондинкой, его партнёршей по главной роли.
Она смеялась. Касалась его руки. Наклоняла голову. Играла. Флиртовала.
А сама она, видя всё это, чувствовала, как внутри что-то сжималось.
Ревность.
Тупая. Бессмысленная. Унизительная.
Потому что она знала правду. Знала, что между ней и Робертом ничего быть не могло. Не из-за их прямо противоположных карьер. Не из-за расстояния. И даже не из-за Крис!..
Из-за диагноза.
Этот роковой вирус. Вирус, который она носила в себе, как проклятие. Который делал её токсичной. Буквально. Который ставил барьер между ней и любой возможностью настоящего контакта.
И Роберт знал об этом. Она сама ему сказала. И отреагировал он тогда правильно: обнял её. Сказал, что это ничего не изменит. Что они навеки вместе. Что он всегда будет рядом.
И это было хуже, чем если бы он просто ушёл.
Потому что она хотела его самого. По-настоящему. Но не могла. А он мог. И они оба это знали.
Поэтому и слухи об их романе так и оставались слухами. Красивыми. Удобными. Но ложными.
И вот теперь эта Крис — здоровая, доступная, возможная — просто стояла рядом с ним. И так уже было давно.
Она взяла бокал шампанского с проходящего мимо подноса. Сделала глоток. И пошла гулять по залу.
Рядом с одним из экранов стоял один очень известный режиссёр. В простой чёрной рубашке. Без пиджака. Он разговаривал с кем-то из съёмочной группы. Смеялся. Выглядел расслабленно — в отличие от большинства гостей, которые держались так, будто были на экзамене.
У барной стойки — ещё один очень известный столичный актёр. С сигаретой в руке. Он смотрел на экраны с каким-то ироничным выражением лица.
Потом она и на себе поймала его взгляд. Он чуть поднял бокал — мол, «ну что, красиво придумано, да?».
Она улыбнулась в ответ.
Чуть дальше — не менее известная актриса. В платье, которое выглядело так, будто его сшили из воздуха и света. Она стояла в окружении каких-то молоденьких девчонок, которые слушали её с открытыми ртами.
И Рената… Да, она говорила что-то — медленно. С паузами. Как всегда.
И, конечно, продюсеры. Те самые, что вкладывали и сами денежки в этот дерзкий проект. В дорогих костюмах. С часами, которые стоили как квартира.
О да, они стояли отдельной группой. Пили виски. Наверняка уже обсуждали цифры. Смотрели на актёров как на товар.
Даже на неё саму.
И это её бесило, но она улыбалась. Подходила. Здоровалась. Обменивалась любезностями на трёх языках — английском, русском, немецком. Причём, свой русский она намерено мешала с лёгким акцентом — эта мягкость добавляла ей  шарма…
В общем, она знала, как играть в эти игры и...
О да, она была идеальной: улыбалась в нужные моменты. Смеялась над шутками, которые не были смешными. Касалась рук собеседников — легко, ненавязчиво. Задавала вопросы. Слушала ответы — или делала вид, что слушает.
Когда к ней подходили журналисты с камерами, она включалась. Становилась ярче. Говорила цитатами, которые потом можно будет растащить на заголовки!
«Москва — это энергия, которую невозможно описать словами».
«Этот фильм — о любви, которая разрушает и создаёт одновременно».
«Роберт — невероятный актёр, и на площадке он может изобразить всё».
Всё это было ложью. Очень красивой, но тем не менее ложью.
Роберт время от времени и сам появлялся в её поле зрения. По-прежнему с Крис. Обнимал её за плечи. Целовал в щёку. Они фотографировались вместе. Выглядели как идеальная пара. Все вокруг улыбались. Завидовали. Восхищались.
У неё же внутри была лишь пустота.
Она пила шампанское. Медленно. И уже просто считала глотки — чтобы не выпить слишком много. Чтобы не потерять контроль. Чтобы не сказать что-то лишнее.
Она танцевала. Когда включили музыку — что-то модное, электронное, с тяжёлым басом. Один из продюсеров держал её за талию. Она закрывала глаза. Позволяла музыке заглушить мысли.
Но они всё равно возвращались.
«Это не моя жизнь. Это чья-то чужая. Я просто играю роль»…
В какой-то момент Роб оказался рядом.
Один. Без Крис.
Он наклонился к её уху. Тихо спросил:
— Ты в порядке?
— Конечно, — ответила она. Не глядя на него.
— Аликс...
— Я же сказала, я в порядке.
Он замолчал. Постоял рядом. Потом ушёл. А она подумала — это же и есть весь их роман.
Слухи. Взгляды. Недосказанность. Невозможность.
Ещё она думала о том, что знала разницу между «хорошо» и «настоящим». О том, что сам Робчик тоже умел касаться правильно. В нужный момент. С нужным давлением. Что он был и хорошим актёром, и хорошим партнёром…
Очень хорошим!
Правда недоступным.
Не из-за Крис. Не из-за карьеры.
Из-за проклятия, которое она носила в крови, и теперь была вынуждена думать даже о том, что ей сейчас всего двадцать четыре, а она уже устала играть роли. Причём, не в кино, а в собственной жизни. Что она хотела чего-то… настоящего. Чего-то, что заставит её почувствовать себя живой. Не идеальной. Не правильной. А просто живой!..
И вот…
В этот самый момент Роб снова появился в её поле зрения — с Крис, с улыбкой, с возможностями!..
«Я же… не люблю его. Иначе убила бы за эту бабу рядом. Я его просто хочу. Но не могу даже это. И он это знает».
Подумала так — и улыбнулась ещё шире, ибо ирония эта горькая и была, наверное, единственной её опорой…
В этот момент свет в зале погас, и наступила та самая звенящая тишина, которая бывает только перед началом чего-то по-настоящему масштабного.
Правда, села она на своё место, когда фильм уже начался.
И начался он не с титров, а с оглушающего шума мегаполиса.
Камера летала над Нью-Йорком, ловя блики солнца на зеркальных стёклах небоскрёбов, передавая этот безумный ритм города, который никогда не спал…
Зрители в зале, привыкшие к глянцевому Голливуду, тоже затаили дыхание.
Первые пятнадцать минут хронометража были посвящены любви. Настоящей, почти осязаемой, из тех, что случаются раз в жизни. Главные герои — два абсолютно разных человека, которые нашли друг друга в этом бетонном хаосе. Их диалоги были простыми, их касания — небрежными, но в них было столько жизни, что…
Да, она опять чувствовала, как в груди что-то болезненно сжималось, ибо даже в этих киношных кадрах она видела то самое «настоящее», за которым так тщетно охотилась сама!..
А потом просто наступило утро 11 сентября.
Смена ритма была резкой, почти физически ощутимой — их счастливое утро превратилось в кошмар за считанные секунды.
Причём, режиссёр не стал использовать дешёвые спецэффекты — он показал ужас через детали: обрывок телефонного провода, застывший крик в толпе, серый пепел, медленно оседающий на дорогую одежду…
Главгероиня погибла в самом начале. Просто и беспощадно. Один кадр, одна вспышка — и её больше нет.
Весь остальной фильм стал хроникой распада и...
Да, зрители так и не увидели здесь спасение мира. Они увидели, как мужчина медленно умирал заживо, оставаясь физически здоровым.
Что ж, это была чудовищно прекрасная история о невозможности справиться с пустотой, хотя главгерой пытался.
О да, он пытался жить: ходил на работу, общался с друзьями, имитировал нормальность — точно так же, как сама она имитировала свою жизнь! Каждый божий день!
Внутри же оставалась лишь выжженная земля.
Он искал её в каждом встречном прохожем, в каждом случайном запахе духов, в каждом отблеске солнца на стекле. Он срывался, пил, проваливался в депрессию, которую невозможно было вылечить таблетками или новыми отношениями…
В зале было тихо.
Кто-то всхлипывал.
Кто-то просто смотрел в одну точку.
Она и сама чувствовала, как фильм проникал прямо под кожу, ибо эта история о потере была для неё слишком… знакомой.
Только её «11 сентября» произошло не в Нью-Йорке и не в один день. Её катастрофа случилась тихо, в кабинете врача, когда ей зачитали результаты анализа крови, и теперь она просто медленно исчезала из её собственного тела, уступая место невидимому убийце и его серой уравновешенности…
… Когда пошли финальные титры и в зале зажгли свет, она опять увидела Роба. Он сидел рядом с Крис, его лицо было спокойным, почти торжественным — он теперь знал точно: фильм станет хитом.
А она, глядя на него со стороны, вдруг поняла: он — главный герой фильма. И он умел играть горе, умел создавать иллюзию глубины, но он…
Нет, он, наверное, никогда не узнает, что такое настоящая, необратимая потеря. Он просто живёт в мире, где всё можно было переснять или переиграть, и пусть с сотого дубля, но всё же добиться идеального результата.
У неё такой роскоши никогда не было.
Она встала с кресла, чувствуя странную лёгкость и одновременно бесконечную тяжесть. Фильм закончился, но её собственный сценарий — о да! — так и продолжал писаться — медленно, без права на дубли и с абсолютно непредсказуемым финалом.
… И сам банкет…
Да, он не просто продолжился — он, перекочевав в один из самых пафосных столичных отелей с клубом, переродился и мутировал из этого чопорного светского раута в нечто более дерзкое, где неоновые огни резали полумрак, а воздух был пропитан смесью дорогого парфюма, элитного алкоголя и предвкушения чего-то запретного.
Причём, она с самого утра понимала: её не отпустят до глубокой ночи. Ибо здесь тоже всё было… правильно: здесь она перестала быть боссом. Здесь она стала обычным диджеем — с толпой по ту сторону деков и необходимостью выплеснуть себя до дна, слившись с этой толпой в едином ритме на несколько часов, а то и дней.
Следовательно, она и здесь то и дело ловила на себе восхищённо заинтригованные взгляды и в своём сладком ощущении собственного превосходства вполне бы могла насладиться сегодняшним триумфом, но…
О да: вглядываясь в пульсирующую массу тел, она — вопреки здравому смыслу! —  всё еще надеялась выцепить в этом хаосе знакомый силуэт своего дражайшего любовника…
Только вместо него она наткнулась на нечто совершенно иное, что заставило её кровь мгновенно закипеть — из тени, среди мелькающих огней, на неё смотрел мужчина, которого она видела впервые. И он не просто смотрел — он раздевал её взглядом: тяжёлым, пугающе похотливым. А затем ещё и это сделал: едва заметно, почти издевательски лизнул воздух, словно пробуя на вкус её присутствие!..
Это было настолько вульгарно и откровенно, что она почувствовала, как кожу на шее обдало холодом — а потом жаром.
Возмущенно тряхнув копной рыжих локонов, она развернулась на каблуках — хватит с неё!
«Пропадите все пропадом!»
Она почти вбежала в холл, надеясь найти там спасительную безопасность, и именно здесь, в этой лаунж-зоне с негромкой музыкой, она и нашла тех, кого искала: они — Роб и сопровождающая его весёлая компания — оккупировали мягкие диваны и глубокие кресла. Они сидели полукругом, потягивая пиво из огромных, запотевших прозрачных бокалов, и их смех то и дело перекрывал музыку и…
Да, кого-то из них она знала, кого-то нет, но в одном была уже уверена — блистательный англик ни за что нигде не растеряется.
Их взгляды вдруг встретились, и она тут же отметила его удивлённо приподнятые брови, а на его губах заиграла шутливо вопросительная улыбка...
Так же он смотрел на неё и тогда, когда после своего сета в одном из клубов Лондона они с Лолли уже сидели в лимузине и готовились к отъезду в отель. Он стоял, склонившись к ним, и ослепительно улыбался, и, кажется, даже не придавал значения тому, что пытался познакомиться с восходящей «звездой» электронной музыки…
А сегодня у неё от всей этой безнадёжной ситуации попросту опускались руки, и она безжалостно называла себя дурой, а он — этот англик, весь такой прекрасный в своей подранной маечке! — вызывал в ней совершенно непристойные фантазии!..
Что ж, он и здесь, в этих кулуарах, выглядел ни чуть не хуже, чем в элегантном костюме, сидевшем на его обалденной, стройной фигуре, как влитой, и она понимала: чтобы доминировать в пространстве, ему не нужны смокинги. Его харизма была естественной, как дыхание.
А то, как он курил...
О, этот медленный, тягучий жест, когда дым обволакивал его лицо, словно туман над Эдинбургом!..
Она грустно усмехнулась, ибо ещё никогда не чувствовала себя настолько безнадёжной дурой, однако...
Уж не она ли каждое утро говорила себе мудро: всё, больше никакого Робчика?
Да, именно она. А какой, к черту, смысл чахнуть по мужчине, которого она никогда не узнает по-настоящему? Нет! Надо — черт возьми, просто надо! — жить своей жизнью. Забыть, забить и идти дальше. Потому что…
Ну да, пусть тебе скоро стукнет всего двадцать пять, но глядя в твой паспорт с уже двумя печатями о разводах, можно смело сказать: жизнь твоя не просто удаётся. Она буквально переливается всеми цветами радуги!
И всё же…
В конце концов, она не была такой уж дурой в этом безумном мире. Ведь у неё было то, о чём многие в двадцать четыре могли только мечтать: ребёнок, деньги,  круг близких людей и работа, которая была делом всем её жизни.
Так какого чёрта тебе ещё надо?! Какой к лешему актёр Тиллерсон?!
А потом...
Да, чаще всего оно так и случалось: они снова тусовались с змеючкой-Лолли, пили вино и смотрели круг за кругом этот его новый фильм, а потом змеючка ставила её перед зеркалом и, примеря за неё шляпку за шляпкой, вслух мечтала о том, что из неё получилась бы... ну очень даже приличная леди Тиллерсон, супруга сэра из древнего, но ныне бессмысленного рода сокольничих из Эдинбурга!..
Что ж, она знала: он и этим вечером снова был здесь. И он зачем-то опять ждал её и…
Да! Это было так глупо и так красиво, что хотелось плакать!
Ну а в самом же деле — зачем?..
И сама она была не умнее, ведь сколько можно было уговаривать себя, что всё будет хорошо, если теперь он пел о любви не только ей, но и той, другой? Что он смеялся, целовал её и... Разумеется, он с ней спал.
Как так можно?! — вопила она в душе, но просто шла дальше, к дивану, где её концертный директор увлечённо о чем-то шептался с какой-то эффектной девицей.
О да, она шла вперёд, чувствуя спиной его тяжёлый, почти осязаемый взгляд, и знала: эта игра только начинается. Ведь он не просто смотрел, он буквально впитывал её силуэт! Словно на память!..
Что ж, этот взгляд обжигал затылок, заставляя позвоночник мелко вибрировать, но она не позволила себе обернуться. Не сейчас. Не перед этим пафосным стадом и не перед своим директором, хоть тот и был, кажется, сейчас больше занят изучением анатомии грудной клетки своей спутницы, чем всем остальным.
Подойдя к дивану, ждать приглашения она тоже не стала и с грацией картошки просто плюхнулась в соседнее кресло.
— Надеюсь, вы там обсуждаете не только разнообразие цветов помады, — произнесла она ровным, чуть прохладным тоном, прерывая их интимный шёпот.
Шурик сильно вздрогнул, его глаза метнулись к ней.
— А. Ты.
— Я.
Девица же лишь на секунду замерла, оценивающе окинув её взглядом, прежде чем принять позу «я здесь самая важная».
— Не переживай, я на него не претендую.
Дева растерялась, но ей было всё равно.
— Аликс! — Шурик попытался вернуть себе самообладание. — Ты как раз вовремя. Мы как раз... обсуждали графики на следующий месяц.
— Графики? — она приподняла бровь, а где-то внутри вспыхнул опасный огонёк. — В этом клубе? Под этот бит? Ты и правда либо гений маркетинга, либо нам реально пора сменить сферу деятельности.
Шурик издал какой-то невнятный звук, среднее между нервным смешком и стоном отчаяния, потом судорожно сжал свой бокал, а она заметила — на его лбу выступила испарина, совершенно неуместная для прохладного кондиционированного воздуха клуба…
Набухался. Скотина.
— Просто скажи, там всё готово?
— Как обычно. Я так-то… дело своё знаю. Просто… Ну душа у меня болит. Аликс. Вот и всё.
Что ж, все его попытки казаться деловым в этом вертепе, среди неонового безумия и запаха перегара, потерпели крах так же нелепо, как и попытки зачитать бухгалтерский отчёт на рок-концерте, но…
— И чё там с графиками?
— Ну, графики… Ну графики — это... это база, Аликс! — выпалил он, лихорадочно пытаясь найти поддержку в глазах девицы, но та уже да-авно потеряла к нему всякий интерес и теперь с видом скучающей королевы рассматривала свой маникюр. — Без них мы просто кучка людей, которые… ну пытаются найти свет в конце тоннеля… А ведь некоторые уверены, что мы... мы империя в процессе расширения!
Она лишь хмыкнула, откинувшись на спинку кресла, ибо и сама чувствовала, как внутри неё нарастало странное, почти физическое напряжение.
Только это не было связано с Шуриком или его нелепыми оправданиями. Это было то самое чувство — покалывание в кончиках пальцев, которое всегда предвещало бурю.
Но пока она делала вид, что слушала все эти скучные тирады о турах и логистике,  кожей ощущая, как пространство вокруг неё начинало сжиматься.
Где-то за спиной кто-то истерически визжал от восторга, а барная стойка скрипела под локтями пьяных дебилов…
А она просто ждала.
Да, она ждала момента, когда этот блистательный англик, наконец, решит сократить дистанцию, перейдя от молчаливого созерцания к действию, а пока сидела с Шуриком, который уже не стесняясь развалился на диване: с этой своей «королевой» — под одной рукой и с Лолкой — под другой.
Он и ей заказал бокал какого-то изумительного шоколадного коктейля, градус которого оказался существенно выше, чем она ожидала. Коктейль был густым, тягучим и обманчиво сладким, но теперь она чувствовала: за этой кондитерской маской скрывалась настоящая ловушка, ибо с каждым глотком чувствовала, как по венам разливался не просто тепло, а какой-то коварный, расслабляющий яд, который размывал границы её привычной самодисциплины и…
Да, этот градус бил в голову именно тогда, когда ей меньше всего хотелось терять контроль. Однако до её сета оставалось ещё часа три, так что…
Она ещё протрезвеет, а пока Шурик продолжал что-то лепетать про «стратегическое позиционирование на летнем фестивале», но его голос теперь казался ей лишь фоновым шумом, чем-то вроде невнятного гула работавшего холодильника.
Она смотрела на пузырьки в бокале, но видела в них отблески неоновых ламп, которые складывались в один-единственный силуэт.
Надо же. Созвездие Ориона. Только…
Да, только Ригель почему-то совсем сбежал, а потом и вовсе лопнул.
Как, впрочем, и всё остальное в её жизни.
И пространство вокруг, оно действительно сжималось. Ей казалось, что стены клуба медленно подступали всё ближе, а толпа превращалась в плотную, пульсирующую массу без входа и выхода…
Правда, и загнанной в угол ланью она себя не чувствовала, потому что была это не тревога, это было, скорее, предвкушение…
— Ты слишком много думаешь, Аликс, — вдруг произнёс Шурик, заметив её странную заторможенность. — Расслабься. Мы же празднуем.
Она перевела на него взгляд, туманный от алкоголя и вместе с тем пугающе острый.
— Я не думаю, Шурик. Я... риски анализирую.
Риски.
Самым главным из которых был тот, что Робчик, развалившись у барной стойки, вот уже почти двадцать минут с кем-то там болтал, даже не потрудившись развернуться к залу. Вот скотина...
Разочарованная, она скорчила гримаску — все эти игры явно больше не стоили свеч.
Да, этой ночью они вновь разделились. Зачем-то. Робчик тусил у бара, а сами они все сидели на диванчиках, и она уже выпила второй по счёту бокал этого коктейля, градус которого оказался существенно выше, чем она ожидала, и теперь ей хотелось просто... поближе к нему, но...
Узрев, как Шурик тоже задумчиво поглядывал на неё, она попыталась взять себя в руки ещё раз.
Отпустив «королеву», он уже обеими руками обнял Лолку, но обратился он к ней:
— Аликс, после сета мы с Лолочкой отчалим… в одно место. Ты домой или с нами?
— Я не хочу домой. Получается, что с вами, только куда вы собираетесь?
Тот оскалился в улыбке, но в глазах её не было ни на йоту.
— Отлично, — Шурик победно вскинул бокал, едва не задев проходящую мимо официантку. — Мишаня устраивает тусу, и, по-моему, именно его драйва нам сейчас и не хватает. И мы его уломали.
Она присмотрелась к парню, сидящему в центре дивана напротив, и в её памяти мгновенно всплыл тот безумный перформанс, где этот тип с яростью отбивал ритмы на барабанах, а затем — вопреки всем законам логики — переключился на ксилофон и…
Да, в его руках этот инструмент зазвучал не как детская игрушка, а как нечто первобытное, почти магическое. И это она ощутила тогда прямо кожей: этот человек не просто умел в ноты — он ими дышал…
— Я и сам уже давно хотел с тобой законтачить, — Мишаня широко улыбнулся, и в этой улыбке было столько искреннего, не замутнённого пафосом дружелюбия, что она невольно расслабилась. — Знаешь, ты среди этих олухов — как глоток свежего воздуха... Эй! — он резко вскинул руку, заметив чей-то слишком смелый жест в свою сторону. — Только без рук! Она прекрасно понимает, о чём я говорю!
Она лишь хмыкнула, бросив на него ещё один короткий, но пронзительный взгляд, и чувствуя, как внутри неё уже начинала выстраиваться новая, безумная конструкция. Скорой всего, под воздействием того самого шоколадного коктейля, конечно, но…
Да, сама она умела превращать хаос звуков в стройную мелодию и теперь просто хотела проветь, а обладал ли сам этот Мишаня тем редким чутьём, которое позволяло им, музыкантам, понимать друг друга без лишних слов?..
— Бах. Токката и фуга ре-минор, но с гитарным драйвом, — произнесла она, и её голос прозвучал неожиданно уверенно. — Партитура в голове уже почти готова... хм, ещё есть пара идей, как это всё замутить. А ещё я тут немного увлеклась... ну, скажем так… «допингом», и в голове начали мерещиться совершенно дикие вещи. Как тебе такая тема?
Мишаня ухмыльнулся, и в его глазах вспыхнул азартный огонь.
— Люблю решительных девушек. И с гитарами, говоришь?.. Слушай, Аликс ван дер Хольт, а давай ко мне? Давайте все ко мне, устроим настоящий хаос!
И она кивнула — просто потому что это было импульсивно, дерзко и абсолютно правильно.
Она резко повернулась к подруге:
— Лолли! А Коржа ты видела?
Лолли, которая в этот момент с видом оскорбленной невинности восседала на коленях у Шурика, лишь недоуменно нахмурилась.
— Видела. Аликс, во что вы вляпались? Что вы задумали? — в её голосе сквозила смесь тревоги и любопытства.
Шурик же лишь довольно улыбнулся и шутливо ткнул подругу пальцем в нос.
— Найдёшь его первой, скажи, чтобы никуда не отчаливал. По ходу, эти консерваторские крысы уже что-то мутят...
— Эй! Никаких «крыс»! — возмутился Мишаня, хотя его смех говорил о том, что он не обижен. — Я нигде не учился и учиться не собираюсь! Но вот фуга... фуга — это уже серьёзный разговор.
Надо же. Вот это поворот!
Это было так внезапно и так чертовски захватывающе, что все тревоги о разводе, бренде и предательстве Бобби на мгновение отступили на задний план, напомнив ей сию горькую истину: она же сама уже почти забыла о том, что музыка — это не только чёрные знаки на нотном стане, но и живой, пульсирующий ток в пальцах!
И теперь они с Мишаней отсели на самый край дивана, обмениваясь терминами, как профессиональными кодами и позывными и…
Да, это действительно был… забавный диалог на равных, вот они и торчали тут, удовлетворенно кивая друг другу и уже выстраивая в воображении грандиозный звуковой ландшафт, и делали бы это вплоть до второго Пришествия, если бы...
О да, если бы она не увидела... это...
Дальний угол коридора, из-за которого выплыл фланирующий... Роб. В обнимку с этой блондиночкой... И направлялись они к лифтам... Съехавшаяся за ними дверь... Всё. Уехали...
Роб уже у неё на глазах обжимался с этой блондинкой?..
Всё в ней рухнуло.
Не зная, что делать, ничего не слыша вокруг, она резко встала, заставив тем самым Мишаню заткнуться, и... быстрым шагом направилась к этим лифтам.
Конечно же, она знала и этаж, и номера, в которых они все остановились в рамках московского промо...
— Аликс!
Её кто-то поймал, и она увидела Шурика.
— Аликс, успокойся, прошу тебя, — тихо попросил он.
Но она лишь взмахнула руками.
— Отвали! Я не хочу слышать тебя!
— Аликс, ну нельзя тебе туда! — резко бросил он, схватив её за плечи. — Он пьян и неизвестно что может сделать сейчас...
— Это я ему сейчас все яйца оторву! Отпусти меня! — взвизгнула она и что есть мочи оттолкнула его.
— Аликс...
Но она уже с силой распахнула эту дверь, оказавшуюся... незапертой.
Шурик напугано повернулся к недоумевавшей Лолли.         
Взлохматив волосы, он чуть слышно сказал:
— Кажется, я сделал всё, что смог.
— Ш-шурик?.. Что происходит?
— Ха... Милая, сейчас узнаешь. Хрень сейчас здесь будет твориться.
— Шурик...
— Лолита, солнце моё, не надо...
В "кабинете" было сумрачно из-за лампы с тёмно-красным абажуром, но свет из коридора высветил весьма пикантную картину. Она замерла на пороге. Не могла сдвинуться с места — земля словно дрогнула под ногами.
Роб... Её милый Робчик...
Нет, до секса они ещё не дошли. Девка была просто голая по пояс, но в юбке, а он так увлечённо ласкал её, что поначалу даже не отреагировал на чьё-то появление.
А через секунду их глаза встретились.
— Мама, — шепнула она и стала пятиться назад. В глазах потемнело, сердце колотилось где-то в горле, её начинало трясти.
— Ненавижу! — только и смогла она выкрикнуть и бросилась прочь. В голове было пусто, лишь одна мысль крутилась: "Он изменил мне... Я и вправду это сейчас видела? Это правда?!"
Измена...
Впервые в жизни столкнувшаяся с такой изменой, она зажмурилась от шока, прижавшись к стене. Он изменил... изменил в пяти шагах, прямо на её глазах...
Кто-то сильной рукой схватил её и рванул от стены. Она громко вскрикнула и налетела на чью-то голую, волосатую грудь. Мужскую!..
— Стой...
Она подняла глаза. Роберт... И он трогал её!
Она упёрлась плечом ему в грудь и выкрикнула:
— Отвали! Убери от меня свои руки! Никогда больше не трогай меня! Урод!
— Аликс...
Она же вместо слов сложила пальцы в кулак и, развернувшись, отвесила ему такой силы щелчок в нос, что его голова откинулась назад, но уже в следующую секунду он прижал её к стене так, как она позвоночником ударилась о стену, и там тоже что-то хрустнуло.
— Ты не понял, что ли?! Отпусти! Ненавижу! — сначала просто хрипло вспылила она, вырываясь из его рук, но тот держал её так крепко, что теперь она действительно не знала, что ей делать, потому в невозможном смятении и завопила:
— Ненавижу! Не трогай меня! Дай мне уйти!
— Спокойно, Аликс...
— Да не трогай ты меня! Вали к этой твари!
— Чейни, иди сюда! Подержи её... Не дай ей уйти, ладно? Очень прошу.
— Да не буду я с тобой разговаривать!
Роберт в досаде морщился и явно не мог остановиться сам — ибо был он попросту пьян, зол и наверняка до сих пор чувствовал на губах чужой вкус!..
— Да! Ты попал! Запалился!.. Тиллерсон, ты просто сволочь!..
— А вы чего уставились?! — вдруг во внезапной истерике напал он на и тех, кто их окружал в узком отельном коридорчике, и, в ярости глядя на них, взмахнул руками.
— Вон! — рявкнул он, и все шарахнулись, а он уже переключился на своего бодигарда.
— Чейни, не отпускай её. Через полминуты затащи её сюда. Нам бы выяснить всё...
Он пошёл назад в номер, а она увидела, как Шурик поднёс ко рту большой палец и высунул язык. Лолка удручённо закрыла лицо руками...
И тут Чейни действительно начал волочь её назад в номер!
А там, на диванчике!..
Да, там и сидела эта тоже напрочь перепуганная девица, в которой она опять узнала эту мерзкую Крис.
— Роб? Что эта русская здесь делает?.. — опять начала было эта Крис…
— Свали отсюда. Не до тебя.
— Как ты разговариваешь со мной?!
— Обыкновенно. Где моя футболка?
— А я знаю?! Что она здесь делает?!
— Не твоё дело.
— Роберт...
— Крис, давай ты сейчас свалишь отсюда, ладно?
Сама же она упёрлась Чейни локтем в грудь и оттолкнула. Он отпустил — на секунду. Развернулась к двери — и уже дала было дёру! Но бодигард одним движением руки в стену обездвижил её.
— Чейни, ты не имеешь права! — и она ударила его локтем в рёбра.
Чейни выдохнул сквозь зубы, но даже сейчас не отпустил.
— Вам надо поговорить. И уже давно.
— Ты не имеешь права решать такие вопросы… Да пусти ты меня! — заорала опять она. — Я не хочу туда!..
— Чейни, притащи эту дуру сюда!
— Роб, если ты сейчас мне ничего не объяснишь...
— Кристалл, хватай шмотки и вали. Не до тебя... Вали, сказал! Не понимаешь что ли?!
Крис, открыв от изумления рот, пялилась на натягивавшего на себя футболку Роба, а Чейни так и пытался заволочь сюда её саму, но она изо всех сил упиралась. Она выкрикивала всё, что только могла в её унизительном положении! Только шансов против него у неё не было: бодигарду всё было ни по чём. Он и эту белобрысую курицу вытолкал из номера почти что за шкирняк.
— Крис, всё, давайте все по номерам. Эти разборки вашими контрактами не предусмотрены.
— Чейни...
— Кристалл, это его девушка.
— Что?! Он опять с ней?!
— Да. И не показывайся больше на глаза. Ты и так натворила дел.
— Но он сам!..
— Давай ты хотя бы мне втирать эту чушь не будешь, ладно? А если ты ещё раз залезешь на моего босса, я тебе лично все волосы выдеру, ясно?
— Чейни, ну ты и сволочь.
— Пошла вон.
— Чейни, я буду разговаривать со студией, чтобы тебя уволили за такое хамство...
— У меня частное предприятие, и мне плевать на ваши студии, Крис. Я — личный бодигард моего клиента...
— Чейни! — рявкнул на них взъярённый Роб. — Довольно! Хватит грызться!
Кристалл фыркнула, наспех застегнула кофточку и вышла, но на выходе задержала пристальный взгляд на ней. Ей показалось, что она сейчас просто испепелит её взглядом, но потом, нацепив на себя высокомерную маску, она гордо вышла из номера. Правильно, своё дело она уже сделала.
Шурик, так ничего и не сказав, тоже посмотрел на них долгим взглядом и так же молча вышел. Чейни вышел последним, оставив их наедине.
Только участвовать во всём этом фарсе она просто не могла! Вот и ломанулась за ними следом же!..
Роб, однако, опередил это её движение и, щёлкнув замком, силой заставил её здесь остаться.
— Отпусти!
Его кулаки и зубы были крепко сжаты, желваки ходуном ходили от напряжения — да, он был растерян ещё больше, чем она сама, и, видимо, даже слегка протрезвел.
Сама она тоже, выставив руки вперёд, не позволила ему подойти к себе ближе, чем на метр.
— Дай мне уйти, — глухо сказала она. — Сейчас это лучшее, что ты можешь сделать...
— Аликс, успокойся, — протянул он к ней руку снова.
Она оттолкнула его руку, но он перехватил её запястье. Она дёрнулась — он не отпустил. Тогда она просто плюнула ему в лицо.
— Что ты…
— Дай я выйду! Ты что, не понимаешь, я не хочу видеть тебя?... Да открой ты эту чёртову дверь! — хрипло взвизгнула она, отбиваясь от его рук.
В конце концов, его терпение  тоже лопнуло, и он взорвался:
— Да заткнись ты! Достала!
— Открой дверь!
Он же, схватив её за плечи, встряхнул их так, что её зубы ударились друг о друга.
— Да что ты заладила одно и то же?! Успокойся, сказал! Какого хрена ты закатываешь мне эти истерики?! Я чё, должен тебе что-то?!
— Ты трахался с ней!
— И что с того? С кем хочу, с тем и трахаюсь! Я отчитываться перед тобой должен???
— Вот, значит, как?!
— Именно так! А что в этом такого?
— А как же мы?! Ты только что изменил мне и теперь хочешь, чтобы я успокоилась?!
— Я? — нахмурился он. — Изменил тебе? О чем ты говоришь?
— Да! Ты изменил мне!
Он помолчал, глядя ей в глаза, потом покачал головой.
— Аликс, а ты подумай сама. Логически. Для того, чтобы я изменил тебе, нам нужно хотя бы быть вместе.
Она остолбенела. Даже слёзы мигом высохли.
— Так значит... это всё... было просто так?
— А что у нас было? Роман? Или даже… секс?
А она смотрела на него как на идиота.
— Да.
И от улыбки на его лице она похолодела ещё больше.
— Ну да, секс. Ну а когда он у нас был в последний раз, скажи?
Но она уже просто молчала.
— Уже и не помнишь, да? А я помню. В ноябре прошлого года, в Лос Фелизе, — и он помолчал ровно столько, чтобы оживить эти воспоминания. — Да, у меня дома, в Лос Анжелесе. Ты тогда только-только вещички свои начала перевозить ко мне.
Его слова ударили её под дых. Воздух в комнате стал густым и неподвижным, её дыхание застряло в горле, превращаясь в колючий ком.
— Ноябрь... Лос-Анжелес... — повторила она.
Да, эти слова прозвучали как похоронный марш. Перед глазами проносились обрывки того ноября: неоновые огни Лос Фелиза, запах океанского бриза и то невыносимое, почти болезненное чувство близости, которое она тогда с такой готовностью принимала за нечто большее.
Она помнила, как осторожно, словно боясь спугнуть чудо, она расставляла свои вещи в его квартире... Вспомнила каждый его взгляд, который тогда казался ей обещанием…
А потом всё просто кончилось.
Перед глазами вспыхнул ослепительно белый конверт. Безликий, стерильный, с больничной беспристрастностью обрушивший на неё сухой медицинский вердикт: гепатит. Вспомнила и тот экстренный поход в испанскую стоматологию, который и стал той самой точкой невозврата, разделившей её жизнь на «до» и «после».
А теперь…
Он опять говорил о ноябре, о вещах, о близости!
А сама она сжималась, потому что переживала то, чего он не смог бы сыграть даже с сотого дубля: пока он строил планы на их совместное будущее в Лос-Фелизе, а она распределяла свои мелочи по его шкафам, внутри неё уже шло тихое, невидимое обрушение.
Ну а теперь, спустя эти полгода, внутри почти погибло всё живое, оставляя лишь горькое, выжженное осознание: она была дурой не потому, что любила его, а потому, что слишком поверила в безопасность этого мира.
— А ведь я тебя просил. Я тебя умолял. А теперь посмотри на то, во что мы превратились?
Что ж, теперь он тоже был абсолютно безжалостен.
— Поэтому я и спрашиваю: даже если секс у нас и был, тебе что, было плохо?
— Я же…
Он вскинул руки обе руки и сморщился:
— Да. Ты хотела меня обезопасить. Ты. А я — я? — этого у тебя просил?
Она пялилась на него не мигая.
— Ты просил у меня любви.
— Именно. Именно! Потому что… «И в горе, и в радости…» Помнишь же?
— Да.
— Я тоже! Но вместо этого ты честно попросила меня начать новую жизнь. И теперь я честно пытаюсь это сделать.
Кровь отлила от её лица.
— Подонок.
— Ага, конечно. А ты у нас прям святая, да?
— Нисколько.
— Вот видишь. Но поговорить об этом ты всё же хочешь, да?
— Да.
— Ну, давай. Давно пора. Да, мы спим вместе. Хотя уже, скорее, спали. Полгода отказов… Ты хоть представляешь, каково это, а? Особенно когда знаешь, как любит секс сама Аликс.
Зубы сжались, но…
— Жестоко, да?
— Роб...
— Это очень жестоко, да. И началось это ещё раньше. И ты знаешь, когда это началось. Когда ты, Аликс, не разобравшись, выкинула меня из своей жизни. Так же не разобравшись, ты вышла замуж. Я тебя не понимал, мне было больно, но — ладно, я и это принял. Потом мы снова начали общаться, и я сказал сразу: я буду к тебе лезть. И ты согласилась — когда легла со мной. И нам стало как и прежде хорошо. Ну или что-то вроде того. Аликс, но даже если ты и отдалась мне снова, это ещё не значит, что опять появились "мы".
— Значит, тебе и правда нужен был только секс.
— Конечно, нужен. Ты прекрасно знаешь, как я сам хочу тебя.
— Понятно. Значит, только секс, — повторила она тупо и, вдруг успокоившись, иронически хмыкнула.
Его зубы скрипнули.
— Секс?.. Ну да. А ты думаешь, что замужняя женщина способна на что-то ещё? Нет. Ничего, кроме секса. И уж тем более не отношения. Или ты хочешь, чтобы я упал на колени и молил тебя вернуться?
— Подонок...
— Может быть. Но, прости, это не для меня. И не надо мне этих истерик.
— Для тебя это просто истерики?
— Да. Потому что я, Аликс, долго думал и понял: ты сама во всём виновата, потому что всё ещё глубже и... отвратительнее, чем ты можешь себе представить. Ведь ты, Аликс, даже с сыном своим не даёшь мне общаться. А это значит, что своей семьёй ты меня не считаешь.
Кровь отлила от её лица, и теперь она совершенно не мигая смотрела ему в глаза.
— А зачем тебе вообще нужно общаться с моим сыном?
Вопрос просто повис в воздухе!..
А потом его губы искривились в улыбку — кривую, холодную. Такую она видела впервые.
— Вот именно! Вот именно, что незачем! Абсолютно незачем! Потому что у нас нет будущего! Следовательно, мне это всё уже надоело. Слышишь? На-до-ело. Отныне я никому ничего не должен. Отныне я хочу просто развлекаться. И вообще, тебе самой не мешало бы стать чуть меньше той сукой, которой ты стала.
Она подняла руку и влепила ему ещё одну пощёчину, но он, нависнув над ней, даже не шевельнулся. Она тоже окаменела. Она что, и правда сука?
— А сам-то… подонок…
— Да. А что такого? Тебе можно, а мне нет?
Она хмыкнула сквозь слёзы.
— А помнишь, как звонил мне из Парижа и делал предложение?
— Предложение? — он нахмурился. — Я просил тебя выйти за меня замуж?
— Именно так — кивнула она послушно, а он странно смотрел на неё.
— Я не помню. Аликс, честно.
— Да, ты был чертовски пьян.
— Прости.
Вот и всё, что он сказал!..
— Я не помню.
— Да ладно, — бросила она, чувствуя, как всё внутри сжималось от отвращения. Роб такой же, как все. И даже хуже — ему она верила. До сих пор. А он тоже просто не знал, что с ней делать.
Правда, изворачиваться он тоже больше не стал — выложил правду. И пусть это было больно, но всё прояснилось.
Да, эта удушливая тьма вопросов мало-помалу оседала…
— Значит, это всё, что ты можешь сказать.
— А что ещё ты хочешь услышать?
Глаза её наполнились слезами, но она опустила их, высвободилась из его рук. Он выпустил её.
— Ну да. По факту, говорить больше не о чем, — глухо проговорила она, глядя ему в глаза.
Он тоже не сводил с неё яростного взгляда.
Его дыхание тоже скользило по её щекам, а запах алкоголя с сигаретным дымом заполнял лёгкие…
Да, он прямо-таки навис над ней. Казалось даже, что ещё чуть-чуть — и он сожрёт заживо!..
Она вновь поёжилась.
— Но, по-моему, теперь я знаю, что ты очень хочешь мне сказать, но не можешь.
— И что же это?
А у неё словно язык отнимался, но…
— Да, бывало, я и сама принимала неприятные решения, но... я и не думала, что ты можешь быть... настолько хладнокровным и жестоким...
Он молчал, а его взгляд будто спрашивал: «Ты реально ждала другой реакции? Криков, слёз, мольбы о прощении?»
Да-да! Сузив глаза, он напряжённо, словно сам старался выцепить её эмоции, всматривался в её лицо, от чего она терялась всё больше, но…
— Роб? Зачем ты трогаешь меня? Снова и снова? Жила бы я себе и жила. Справилась бы как-нибудь...
Он резко схватил её за запястье и подтащил к себе.
— Справилась бы? — прошипел он ей прямо в ухо, а она опять дёрнулась. — О. Ну, конечно, ты справилась бы. А вот мне надо было убедиться, что ты всё же умеешь гореть. Хотя бы ненавистью. Потому что это хоть какая-то эмоция вместо пустоты. Понимаешь? Пус-то-ты.
А она, пялясь на него, даже не чувствовала уже, как его пальцы впивались ей в кожу!..
— Ну серьёзно. Ведь ты и сама пришла сюда совсем не за ответами, — его хриплый голос опять сорвался на шёпот, такой неистово горячий от тяжёлого дыхания и алкогольных паров. — Ты ждала, что я сломаюсь. Что упаду на колени. Что взорвусь так, что стёкла треснут. Ну вот тебе и результат, — внезапно стиснул он челюсть. — Я уже пустой. А вот ты — нет. Ты кипишь так, что вот-вот взорвёшься сама.
И он улыбнулся сардонически, а она попыталась выдернуть руку. Тщетно — он был сейчас намного сильнее.
А потом она увидела — смеётся уже вслух и качает головой. Будто и не было этого взрыва эмоций.
Просто смеётся и, глубоко-глубоко затягиваясь сигаретой, пристально смотрит ей в лицо, но эти чёрные, как бездна, зрачки...
Да, они словно гипнотизировали её.
— Или ты всерьёз думаешь, я устроил это ради мщения? Да ещё так по-детски?
— Да...
— Ну думай. — Он хмыкнул. — А я просто хотел, чтобы ты смотрела на меня. Вот так. Ненавидя.
А она смотрела на него, смотрела...
— А я и правда... ненавижу тебя.
Его губы снова изогнулись в этой сардонической усмешке.
— И это правильно. Ненавидь. Пусть хоть ненависть немного напомнит тебе, каково это — чувствовать что-то кроме этой чёртовой пустоты, — и он отпустил её так резко, что она едва не упала!..
— А ещё мне нравится смотреть, как ты морщишься, когда врёшь себе, и.., — говорил он дальше, скользя по ней задумчивым взглядом, — я всё ещё надеюсь, что на этот раз ты плюнешь на всю эту херню и скажешь: «Да пошёл ты»...
А она и правда не узнавала его больше: руки в карманах, поза "мне плевать на всё"... И чем больше она не узнавала его, тем сильнее ему, новому, верила.
— Но я знаю: если бы это было возможно, ты бы уже ушла, а не ждала бы, когда я сниму маску и стану тем самым ублюдком, который нужен тебе по-настоящему. — Он осторожно поднял её подбородок. — Ты ведь понимаешь, Аликс, — его голос упал до шёпота, — что мы застряли в этом круге?
— Да.
— Ты ненавидишь меня за то, что я не оправдал ожиданий, и ждёшь искупления, а я жду, когда ты перестанешь играть в святую мученицу… Но ты не перестанешь. И я не волшебник из страны Оз. И с сыном своим ты мне общаться не дашь… Я прав?
Сын.
Единственное слово, что опять прозвучало самым реальным во всём этом бреде. Единственное слово, что по-настоящему ранило.
Но ей до последнего хотелось надеяться, что он — не тот самый дурак, что действительно думал, что она втянет сына во весь этот бред.
А он, кажется, просто думал так и был абсолютно уверен, что прав...
— Ты прав, — кивнула послушно и она.
— Я знаю... На, — протянул он ей свою зажжённую сигарету. — Ты же всегда куришь, когда обижаешься на меня, правда?
Она молчала.
— А ещё у тебя становятся красные щёки, когда ты злишься... Но сейчас ты бледная. Потому что... Пустота, да?
Глядя на него в упор, она вытащила эту почти докуренную сигарету из его пальцев и, затянувшись глубоко сама, густо выпустила этот горький дым…
Он сизым облаком расстелился между ними. И правда: совсем как первая видимая граница.
Впрочем, и сам он больше не пытался к ней приблизиться. Он просто стоял, сжав кулаки в карманах, а его взгляд устремлён на её губы. Его же собственные губы были искривлены. Только уже не усмешкой, а чем-то... болезненно-напряжённым. Даже ядовитым.
Жаждой?.. Отвращением?..
— Красные щёки.., — отозвалась она едва слышно. — Ну хоть что-то живое во мне ещё осталось, — усмехнулась она, а её пальцы сжали вдруг эту сигарету так, что пепел осыпался на роскошный гостиничный ковёр.
— Ну и зачем ты портишь чужое имущество?
— И давно тебя начали волновать такие мелочи? — тихо спросила она, но он не ответил, потому что и сам понимал глупость своего вопроса — уж до этого-то ни ему, ни ей точно никогда дела не было.
И чтобы подчеркнуть это, она пошла ещё дальше: пристально глядя в его почерневшие глаза, она больше не стала, как обычно, возвращать ему этот окурок. Она просто разжала свои пальцы, и он полетел на ковёр вслед за пеплом, а отравленное молчание мужчины рядом давило теперь громче любых слов; кажется, он и сам вдруг понял, что проиграл эту битву первым, потому что впервые сказал слишком много, не так ли?..
И ей самой бы уже прикусить язык и отступить от греха подальше, но…
— Хорошо. Делай как знаешь, живи как хочешь, ты свободен, и я не буду мешать, но и ты меня больше не трогай, ладно?
И он вновь рассмеялся. Почти демонически!
Она же резко заткнулась, в ужасе слушая его жуткий смех, звучавший как скрежет разбитого стекла. Дьявольский смех дрогнул на последней ноте, но...
— Аликс? Ты серьёзно? Думаешь, я тебя трогаю, потому что не могу без тебя? Аликс, тогда ты вообще ничего не понимаешь. А трогаю я тебя потому, что хочу, чтобы ты страдала.
Она же молчала, глядя на него так, будто видела впервые.
— Чтобы я страдала?
— Да. Потому что хотя бы так ты жива. Потому что боль — это единственное, что тебя держит. А раз так, то это значит, что мы с тобой оба уже давно в аду… Но я так тоже больше не хочу. Поэтому теперь я, Аликс, — просто беспутный потомок древнего рода сокольничих из Эдинбурга. И отныне я просто странствую. Дико и свободно. Совсем как ветер. Всё.
Слов в ответ не нашлось. Ни одного. Горло сжал жуткий резкий спазм. Даже её обычное «зато больше не притворяюсь святой» не имело смысла. Теперь она просто смотрела на него — и не узнавала. Или узнавала — но не того, кого любила. А того, кто всегда был рядом, просто она не хотела его видеть.
Или же всё и в самом деле было наоборот, и теперь она понимала всё настолько ясно, что слов больше не требовалось, ибо один взгляд его...
Да, он был попросту страшен. Потому что само «самое страшное» всё же случилось: всё то, о чём столько думалось, наконец обрело словесную форму, и теперь откреститься от него было просто невозможно.
Вот она и заткнулась и, чувствуя, как в груди образовывалась практически физическая пустота, думала даже не о ней, а о самом насущном: что же, чёрт возьми, будет после этой пустоты…
… Она не помнила, сколько прошло времени, но видела точно — время близилось к одиннадцати. Где-то рядом кто-то был. Вроде бы Лолли.
За стеной глухо ударили басы — просто вечеринка?
Или шоу, которое уже началось?
Чёрт. 
Стакан выскользнул из рук и разбился. Она смотрела на осколки и не двигалась.   
— Что случилось? — в дверях и правда стояла Лолли. 
Она попыталась улыбнуться, показала на стакан. 
— Не трогай. Порежешься. 
Лолли присела рядом, обхватила её за плечи. 
— Как ты? 
— Нормально. 
Но обе знали: совсем ненормально!
Правда, Лолка просто вздохнула и поднялась. 
— Давай посиди тут. Но через два часа ты должна быть в строю. Я вызвоню девчонок. Тебя нужно привести в порядок. 
Она кивнула, а когда Лолка ушла, зажмурилась, прижавшись лбом к холодному окну — голова раскалывалась!
Зажмурившись, она пыталась ни о чём не думать — не получалось. Всё время всплывали его слова: "Я хочу, чтобы ты страдала." 
Она открыла глаза, посмотрела в окно. За ним — пустошь ночной улицы…
За сценой, впрочем, — то же самое. Только там её, эту пустошь, хотя бы не видно, потому что там есть ясная цель — сама сцена.   
Сцена…
Для неё — не просто сцена! Это жизнь. Потому что там она — не она. Там она может быть… кем угодно! Но только не этой вот развалиной, которой она сейчас и была. 
Резко зашторив окно, она обхватила голову руками, скользнула спиной по стене и села на пол. 
Всё было кончено. Давно. Просто она только сейчас это поняла…
Но шоу — через два часа. И нужно вставать.
Краем уха она услышала — Лолка опять вернулась. Стояла в дверном проёме, смотрела на неё тем самым взглядом. Как на самоубийцу. 
— Ты точно не хочешь… э-э… чего-нибудь? — Лолка мотнула головой в сторону мини-бара. 
Она хрипло усмехнулась. 
"Чего-нибудь"...
Она уже была под чем-то. Под адреналином отчаяния. И тело её всё ещё помнило его руки — только уже не в страсти, а в гневе. 
"Свободен," — подумала она и снова усмехнулась.
Как же легко он это сказал… 
Раньше она и сама делала так с другими. Легко. Просто. А теперь — с ней. И теперь она знала: дальше только пустота.
Она листала телефон, не глядя на экран. Уже в гримёрке. Неподалёку от сцены. 
Ждала? 
Да. Ждала. Но чего?..   
Из коридора доносились голоса техников и ритмичный стук каблуков танцовщиц. Шоу приближалось. Лицо под толстым слоем грима — бледное. Одна из Лолкиных подружек старалась.
Сама Лолка стояла рядом, переглядывалась с этой подружкой — оценивали.
Что с ней делать. 
Она тоже провела пальцем по ресницам —  — и тушь, нанесённая толстым слоем и до сих пор ещё неподсохшая, размазалась как чёрная метка. Словно она впрямь долго-долго ревела.
Но...
А ведь правда: сначала он называет тебя своей музой, а потом ты превращаешься для него в суку…
И неудивительно: он слишком часто и сам видел эту картину: почти после каждого шоу кто-то оставлял цветы и конверты с деньгами на тумбочке в её гримёрке. С записками или просто так. Без объяснений.
Она резко отбросила косметичку. Какая разница, как она выглядит? Ведь там, в ночи, и впрямь мерцал он — красноречивый неон вывески ночного клуба «Микстура».
Очередной их с Лолкой дом, и этим всё было сказано.
Лолка же крикнула из кухни: 
— Может, всё-таки по кофе? — и прозвучало это слишком бодро. — Или... э... у меня есть пара таблеток от паники. Не, не наркотик! Аптечный. Ну чтобы... собраться, блин! 
А сама она уже доставала из чашечки лифчика тюбик Ксанакса. Ещё через пару долгих секунд две таблетки привычно щёлкнулись об язык. Стакан воды и...
Да, теперь она терпеливо ждала, когда же включится режим куклы, и все её органы чувств осторожно впитывали то, что её окружало...
Тут, за кулисами, щедро пахло пудрой, дешёвыми духами, сигаретным дымом и лаком для волос.
Где-то трещала рация, кто-то матерился на сбившийся микрофон.   
Себя же она поймала на том, что просто стоит перед зеркалом и поправляет перья на рукавах. Пальцы дрожали — она уже оторвала пару перьев….
Лолка стояла рядом, недовольно листала телефон: 
— Бл..! Эти дебилы опять бухают за сценой! А у нас выход через двадцать минут! 
Она молчала. Даже собственное отражение казалось чужим: губы — слишком красные, тени — слишком тёмные. Как будто это лицо приготовили к похоронам. 
Вибрация в заднем кармане её кожаных штанов отвлекла её от этой похоронной тематики, но когда на экране она увидела… это…
«Не усложняй».
Всего одно слово! Но пялилась она на него как загипнотизированная.
«Не усложняй»...
Она просто не могла оторвать взгляд!.. 
А потом услышала— голос конферансье из динамиков: 
—...и встречайте — королева ночи! 
И шум толпы, привычно прорвавшийся сквозь стены вместе с утробным гулом басов...
И тут она осознала: она же не помнит ни одного номера из сета! Ни хореографии, ни симфонии, ни даже маршрута! Один только пульс в висках, вкус таблеток на языке и гулкая тишина перед мысленным взором, которую то и дело резало теперь только одно слово — "Не усложняй"...
Ситуацию опять спасла Лолка — она просто сунула ей в руку стаканчик виски перед выходом и буркнула:
— Давай уже. Для храбрости.
Но пить его она не стала, потому что теперь её тело работало на другом топливе — ярости и желании хоть кому-то — да хоть этому залу! — доказать, что она — не просто чья-то ошибка! А то ведь...
«Не усложняй».
Надо же! Вот сволочь!
А дальше — только свет софитов да бешеный ритм, под который можно забыть всё. И собственное имя — в том числе.
О да, звук большой бочки уже врезался в уши, как нож, а потом и свет привычно погас на полсекунды — и вот её фигура, шагнувшая в эту темноту, замирает в луче прожектора с раскинутыми руками…
Многие называли эту позу птичьей.
Однако сама она знала: это была не поза полёта. Это была поза крика. Без звука.
Из первых рядов уже кто-то свистел ей. Потом — смешки:
— Эй, королева! Ты вообще живая там?
Но пока ей было всё равно: там, где-то справа, мелькнул он — его профиль.
Прекрасный.
Греческий!
Бросив туда ещё один взгляд, она увидела всю картину: он сидел там, в этой VIP-ложе. Рядом — эта глупышка Кристалл. В тисках огромных серёг с явно поддельными бриллиантами. В платье на два размера меньше и короче, чем нужно. Ну и — наверняка! — в её фирменных мокасинах на босу ногу...
Причём, на спутницу свою этот стервец совсем не смотрел. Он держал её  собственный взгляд. Намеренно. Как тогда, когда говорил про «свободу», а это значило, что играл он и сейчас. И вообще — бывало ли то время, когда он не играл?..
Мысль сия оказалась пронзительна. Даже... пугающа. Просто потому что...
Ну в самом деле, она же и для него была всего лишь экспериментом?..
Она резко отвернулась от него и нацепила наушники, а там...
Этот сладкий, выверенный до милисекунды бит, что долбил по бочке с методичностью кувалды!..
Он вновь рвал ей уши, и тело двигалось теперь само по себе. Руки то и дело взмывали вверх — как тогда, когда она швыряла ему вслед хрустальную вазу...
Словом, всё было как обычно. С одним лишь отличием: при попытке сделать шаг с этой мерцавшей огнями сцены её ступни цепенели. Просто потому что там, за сценой, была лишь она — привычная ночная пустошь…
А потом она просто содрала наушники — и поняла: тут тоже творился полный провал! Её «номер» просто-напросто рассыпался: бочки треков расплывались, зрители шипели, техник уже матерился ей в радионаушник…
А она?..
А она вдруг улыбнулась! Широко, до боли! Потому что поняла: это же и было самое настоящее шоу! Не идеальные трюки её пальцев под аплодисменты и вопли восторга, а вот этот вот позорный... катарсис! Прямо на грани нервного срыва! Ну и — разумеется! — с намёками, что так, мол, оно и должно быть! Просто потому что...
Ну серьёзно: ну кого, как не её, обзывали бездушной цифровой машиной, а то и... просто «бизнес-мороженым»?..
Вот именно её так и назвали! Все кому не лень!..
Наверное, поэтому он и в этот раз моргнул первым: она снова взглянула на эту VIP-ложу — а он уже уводил эту девчонку, таща её за руку.
Точно так же, как и её саму месяц назад, когда она получила новые результаты анализов, а потом попросту напилась до поросячьего визга, ибо диагноз её был подтверждён...
Только на сей раз эта дверь хлопнула как-то... неправильно, потому что хлопнула она не за ней, а перед ней...
Но, может, именно так оно и было... правильно? В свете-то последних событий...
… А потом был финал: выдохшаяся сцена, запах гари от перегретых софитов и вопли одобрения за её спиной. Ну и Лолка, которая вновь помогала ей сесть, а она, эта в осколки разбитая королева ночи, вновь тяжело дыша, наконец-то уткнулась в её грудь.
— Эй! Всё в порядке! Ты быстро выровнялась, не бери в голову...
— Я лажанула как ребёнок...
— Ш-ш-ш... Говорю же, всё нормально. Даже у королев бывают трудные ночи, вот и всё.
— Но так позорно...
— Ш-ш-ш... Вот так, выдохни ещё раз… Ты молодец, что вообще дошла до конца. Может, всё-таки кофе?..
А она медленно покачала головой, уткнувшись в её кожаную жилетку ещё сильнее.
— Нет. Только таблетки.
После чего она решительно оторвалась от Лолкиной груди и завозилась с пряжками своих новеньких кружевных туфелек, а сняв их, положила их прямиком в мусорку.
Очень аккуратно. Совсем как чёртов труп! Потому что был этот подарок именно от этого двуликого Януса.
Только с ним она больше не хотела иметь ничего общего, хоть каблуки этих туфелек и оказались очень удобными.
Увидав на столике и очередной букет с конвертом, с ними она тоже долго не церемонилась: конверт — в клочья. Букет — к туфлям в мусорку.
Туда же полетели и клочки бумаги вперемежку с клочками долларовых купюр чёрт знает какого достоинства.
— Аликс, — удручённо качала головой Лолка, но...
— Но ты же знаешь, что без хозяйки всё это не окажется.
Лолка хмыкнула.
— Но розы зачем?
— Подарок уборщице. Пусть порадуется.
— Тогда и бабки могла бы сунуть в кусты поглубже.
— Поглубже?.. Ой. Пардон. Так глубоко я и правда не думала.
А потом она ещё раз посмотрела на экран телефона с текстом его последнего сообщения — и одним движением откинула его. Тот стремительно проскользил по гладкой поверхности стола, и она, сжав зубы, услышала: он с жутким пластиковым стуком треснулся о стену.
«Не усложняй»…
Вот сволочь!..
Лолка тоже открыла было рот для очередного протеста…
Но тут же замолкла, потому что видела и сама: её глаза теперь были пусты ровно настолько, чтобы больше никогда уже ничего не ждать. Даже звонка от её любимого психотерапевта с его волшебными таблетками.
Теперь лишь этот неуместно яркий макияж чёрными реками тёк по её щекам — и то только потому что его краска всё же попала ей на слизистую, посему...
Умыться.
Срочно!
Вот это и было самое важное для неё сейчас. Самое-самое!..