Простмодерн. философские миниатюры

ЧАСТЬ I
ТЕЛО
• • •

Храп
Вы никогда не думали о том, почему храп и хрюканье неприятны, о том, почему они происходят на вдохе, и о том, почему они обозначаются похожими словами?
Вдох, в отличие от выдоха, — это движение в себя, это изымающее, паразитическое движение, поэтому его звук забирает удовольствие слушающего.
Еще звуки вдоха получаются от его цикличной остановки, а полная остановка вдоха — это смерть, поэтому хрюканье и храп — это звуки смерти, а живым смерть обычно неприятна.
Еще сон и свинья как самое известное хрюкающее животное, символизируют невежество.
Можно сказать, что спящий человек — немного свинья, а свинья — немного спящий человек.

Об ужасе
Я думаю, что к лакановскому «реальному», от которого нас отделяет язык, можно приблизиться с помощью хайдеггеровского Angst — переживания ужаса.
Максимально интенсивным переживанием удовольствия является экстаз.
Ужас — это, в общем, несложный путь к экстазу, и он осуществляется через принятие «ужасного объекта».
Это реализуется в таких практиках ИСС, где принудительное расслабление во время переживания ужаса вызывает специфическую экзальтацию.
«Ужасный объект» воплощается, в том числе, в искусстве и обусловливает существование жанра «ужас».
Ядром ужаса является смерть.
Таким образом, мы получаем связку — ужас, экстаз, смерть.
Притягательность смерти обусловлена связью с экстазом.
Тем не менее смерть, в отличие от ужаса, не может быть практикой экстаза и вообще практикой, потому что практика — это движение, а смерть — остановка.
Это тот случай, когда «желание не может быть удовлетворено».

Абраксас
Бегал в парке и понял, что дыхание бегуна, благодаря гипервентиляции, можно рассматривать как психопрактику.
Известно, что на больших дистанциях бегун часто находится в трансе.
Я думаю, что гностики линии Валентина обязательно должны бегать, чтобы быстрее стать пневматиками.
И ещё интересно: насколько быстро может бежать их Абраксас?

Вареники с макаронами
Старый анекдот про студентов:
«— Вась, купи мне поесть.
— У вас пирожки с макаронами имеются?
— Нет.
— Вот видишь, нет твоих любимых».
В кафе заказал овощной вареник, а в нем, помимо прочего, были макароны.
Пирожки, вареники, любое блюдо с начинкой, понятное дело, символизируют человека, и, когда я разрезал вареник тупым ножом, мне казалось, я потрошу гомункулуса. Эдакое мини-людоедство.
Любой творческий акт подобен приготовлению пищи, поскольку представляет собою начинение формы содержанием.
Мы начиняем произведение, по сути, своим мясом; потребитель поедает его и немного становится нами, потому что человек — то, что он ест.
В этом заключается биология влияния творчества на массы.

Наслаждение фантастикой
Лично для меня оно похоже на наслаждение от заброшек.
Когда я долго брожу среди пустой и разрушенной бетонной геометрии, наступает умиротворение и остановка тревоги. Я там немного попаданец и мне все увлекательно.
Это доцивилизационное состояние является «непрерывной инициацией», говоря языком Л. Строса. Я же назову это «перманентной инициацией», «управляемым инициатическим синтезом».
Пространство инициации — это, понятное дело, смерть, и поэтому заброшки и фантастика умЕротворяют.

Фасад
За привычными гладкими стенами, крашеными или мраморными, скрывается грязный бетон. За привычной кожей человека скрывается склизкое мясо, жилы, серая кость. Правда скрывается за фасадом; она грязная и ужасная. Встретившись с ней, человек отворачивается или старается ее прикрыть. Правда может быть чистой и прекрасной, но для этого человек должен полюбить грязь и ужас, открыть им свои объятья.

Продукты
Говно — это первый продукт человеческой деятельности и символ любой его деятельности в дальнейшем. Встаёт вопрос: почему оно неприятно? Потому что это израсходованный продукт. Можно выделить три стадии жизни продукта: сырьё; готовность к потреблению; отход. Вполне корректна вертикальная модель, где все объекты мира — продукты. Ребенок-сырье приготавливается к общественно полезной жизни и расходуется обществом как более высокой иерархической ступенью. При этом отход может быть одновременно готовым продуктом, но для низшей ступени. Так говно полезно растениям, а старики — внукам.

Взаимопоедание
Взаимодействие всех объектов в мире — это обмен содержимым. Можно назвать это взаимопоеданием. Взаимодействие людей — это всегда поедание друг друга. Мы едим ушами слова собеседника, глазами — его внешность, поглощаем эмоции и логику. Если один, условно говоря, съедает избыток организма другого — соскребает старую кожу или выпивает давящий внутренний сок, облегчая его самочувствие, мы называем это позитивным общением. Если высасывает здоровую кровь, отъедает конечности — негативным. Группа, которая поедает другую, рано или поздно становится пропитана ее соками. Возможно, поэтому в западной культуре так популярен рэп.

Основная проблема физики — в недостатке физиологичности
Время, пространство и прочие научные абстракции — это прежде всего феномены психики и поэтому находятся в модальности тела.
Верните в физику боль и наслаждение, и многие вопросы решатся.
И в математику верните и в химию.


ЧАСТЬ II
ЖЕЛАНИЕ
• • •

Сексуальные свободы
Фрейд, и я с ним согласен, утверждает, что прогресс в обществе происходит за счет сублимации сексуальной энергии на уровне больших групп — за счет ее ограничения и перенаправления в общественно полезную работу.
Это утверждение очень хорошо объясняет тот факт, что сексуальные свободы, начавшись, быстро заканчиваются.
Буйство эроса начала двадцатого века в СССР с обобществлением всего на свете, свободной любовью и отношением к семье как буржуазному пережитку пресек Иосиф Сталин.
В конце XX века после сексуальной революции, прокатившейся по Западу и затронувшей Россию, пришла прогрессивная лево-либеральная повестка.
Если раньше между человеком и его жаждой оргиастического исступления стоял институт репутации и разные санкции (то есть внешнее цензурирование), то теперь — внутренняя цензура с массой неврозов, которые в нужный момент встают в полный рост и рождают страх «поехать в номера» с первым встречным или даже четвёртым, несмотря на то, что этого хочется. Появляется убежденность, что «этому токсично-маскулинному самцу нужен только секс, и это почему-то отвратительно» и т. п.
То есть «Иосиф Сталин» стал интериоризирован и начал формировать желания, а точнее, нежелания под видом личного выбора.
Тем не менее история — это не линейное движение, а колебание, и она пульсирует как поток воздуха человеческого рта, встретивший мундштук медной трубы.
Либидинальная энергия не залегает как полезное ископаемое и не течет как река. Чтобы она была пресечена и перенаправлена, она должна быть сгенерирована.
Она появляется на этапе больших сексуальных свобод и затихания внутренних или внешних ограничений, а потом пресекается и усваивается на этапе ограничения.
Выражаясь делезианским языком, машины желаний общественного прогресса срезают накопленную либидинальную энергию машины желаний человеческих масс и преобразуют в прогресс.
То есть научно-технические революции, социальные изменения и пр. происходят за счет масштабного возбуждения и последующего пресечения либидинальной энергии больших групп и ее последующей сублимации.
Именно так появилось колесо, лампочка, компьютер, новые экономические и политические формации.

Назад к психозу (изначальному Адаму)
В лакановской парадигме желательная структура личности является невротической, а нормальный человек, усвоивший культурные нормы, называется «нормальным невротиком».
Невроз формирует субъекта. Слияние его с другим заменяется взаимодействием через желание — та самая сепарация с матерью под влиянием отцовской функции.
Но если углубляться в эту тему, психотическая установка кажется более привлекательной. Посудите сами.
Психотический субъект имеет доступ к интенсивному, целостному наслаждению, а тело невротика «расчерчено символическим» и на нем остаются лишь жалкие островки для скудного наслаждения.
Такого и врагу не пожелаешь!
Постоянно тревожащее желание невротика угодить «другому» не является проблемой для психотика, который слит воедино с этим другим, не знает иерархий и имеет паритетное, горизонтальное отношение со всем миром (привет Делезу).
Но!
Психоз, который не дает символической связи с реальным, оставляет нас в воображаемом с его галлюцинаторным восприятием и трудностью построения социальных связей, то есть делает человека тем самым «психбольным».
И возникает естественный вопрос: можно ли вернуться к психотической установке, оставаясь социальным субъектом?
В известном смысле это стараются проделать пресловутые истеричка и невротик навязчивости.
Первая устраняет субъекта, то есть себя, и живет под лозунгом «возбудим и не дадим» (в данном случае — другому).
Второй же устраняет «другого», старается прибрать «частичный объект» к рукам и превращается, например, в отчаянного онаниста.
Но что, если постараться устранить желание?
Тогда мы получим буддиста.
Изначальный Адам как цель европейских алхимиков — это тоже образ не желающего субъекта, не познавшего добра и зла, то есть не усвоившего символический порядок и находящегося в психотическом блаженстве.
В общем, путей много, но все довольно сомнительны.

Большой Другой — слон
Наткнулся на фестиваль домашних животных.
Я подумал — может ли большой Другой человека быть собакой, котом, другим животным?
Становится ли человек от его желания собакой или котом?
Повальная любовь к котикам оттого, что большой Другой западного мира сейчас — кот?
Бог Ганеша индусов — большой Другой-слон?

Самая желанная вещь во вселенной
Все думают, что чёрная дыра — это космический людоед с ненасытной пастью, пожирающий всё на свете.
Эта картина предполагает голод, нехватку.
Но самые страшные существа рождаются от избытка.
Сначала она была звездой, и вокруг нее кружились планеты.
Потом устала и начала падать внутрь себя.
Она стала собственным любовником, собственным поклонником.
Так появилась чёрная дыра.
Падшая суперзвезда.
Люцифер астрономии.
Самый прекрасный объект во вселенной.
После смерти она стала ещё желаннее. Даже свет не может устоять перед ней.
Любовник падает в любовь.
Грешник впадает в грех.
Ангел падает с небес.
Наслаждение всегда связано с падением, а движение вверх — со страданием, поэтому младенец плачет при рождении.
Его выталкивают из тёмного покоя и заставляют карабкаться вверх, то есть жить.
Но втайне мы мечтаем о падении, поэтому нас завораживает полёт, как некий невротический компромисс, как падение, которому запретили завершиться.
Так возникает субъект, история, культура.
Люцифер предпочёл падение.
Чёрная дыра — это завершенный Люцифер. Абсолютный объект желания и одновременно жертва.
Космос вокруг — толпа поклонников, любовников, которая не может оставить в покое умершую суперзвезду.
Любовник от страсти кусает возлюбленного. В пределе любовь — это каннибализм. Поэтому толпа пожирает Гренуя.
Последняя жертва требует последнего объекта — бога.
Чёрная дыра — такой бог.

Прогулка
Прогулка — минимальная форма деятельности, из которой почти полностью изъят продукт.
Это одна из самых простых и прямых практик получения удовольствия от процесса.
В этом смысле она похожа на разврат, который, в отличие от социально одобряемых форм отношений, изымает либидо из денежного оборота, которое (либидо) иначе легко присваивается рынком через деторождение, совместные приобретения и пр.
В этом смысле прогулка антиневротична, потому что противится отсрочке.
Рынок, понятное дело, пытается закрыть эту утечку, внедряя практики отсрочки:
Счёт шагов, пульса, маршрут к определенному магазину, фото и публикация.
Получается прибыль и закрепление невроза.


ЧАСТЬ III
ЯЗЫК И РЕАЛЬНОЕ
• • •

О метамодерне
Говорят о метамодерне, но я полагаю, никакого метамодерна быть не может.
Посудите сами — постмодерн замахнулся на метанаративы, на самый фундамент нашей реальности, чем бы она ни была, и этим подвел черту, за которой реальности в нашем представлении, со всеми заумными терминами нет. В этом направлении не может быть никакого приращения.
Поэтому разговоры о метамодерне — это дожевывание памяти о прошлом — о традиционном обществе, модерне, постмодерне и т. д.
Ввиду этого предлагаю назвать сегодняшнюю эпоху недомодерном.

О постиронии
По моему мнению, смех — вид простого удовольствия, а также самоценное состояние, которое не предполагает обязательного объекта — бывает, что человек смеется без видимой причины, например, будучи психически нездоровым или под действием правильно подобранных препаратов.
Постмодернизм, который раскритиковал метанарративы, этим самым освободил субъект наслаждения от объекта и, в частности, сделал смех более свободным от «смешного объекта» в виде шутки и пр.
Результатом этого стало то, что сейчас называют «постиронией», где царит необязательность.
Ввиду этого предлагаю называть ее «простиронией» или иронией упрощенного типа.

Солипсистско-материалистическая парадигма
Парадигму, которую я использую для умственных изысканий, можно назвать «солипсистско-материалистической».
Она возникла следующим образом.
С одной стороны, для меня очевидно, что мир не выводится ни из чего, кроме моих органов чувств, что свет мира — это мое зрение, его звук — это мой слух. То, что я воспринимаю как непрерывность, существует исключительно в моей памяти и так далее. Я, вслед за Дж. Беркли, начал сомневаться, что падающее дерево, которое никто не наблюдает, издаёт звук, и утвердился в солипсизме.
Но у солипсизма есть известная проблема. Определяя все условным, он делает условным саму условность и, как Уроборос, пожирает сам себя.
В частности, согласно солипсистской парадигме, органы чувств, из которых я вывожу реальность, сами выводятся из органов чувств, и происходит схлопывание всей этой системы.
Но поскольку я использую традиционную логику в её позитивном изводе, схлопывание в ничто делает реальность тотальной, единственной и утверждает материалистическую парадигму.
Таким образом, солипсистская и материалистическая парадигмы образуют неразрывную пару.
Эта пара напоминает ситуацию с электроном, а именно его корпускулярно-волновую природу, где он и волна, и частица.
Человек, который размышляет исключительно в одной из названных парадигм, подобен физику, отвергающему какое-то из свойств электрона.

К вопросу о религиозной философии
Вопрос о бытии, один из самых проблемных, получает простые ответы в противоположных парадигмах — в материалистической и религиозной.
Пока постструктуралисты безуспешно пытаются ухватить бытие, хоть косвенно, хоть на излете интеллектуальных мучений, материалисты выводят его из восприятия (тут все просто), а религиозные философы — из религиозного опыта.
Вожделенное «реальное», непостижимое с точки зрения Лакана и на которое коварное символическое при первой возможности набрасывает сеть означающих, по мнению многих религиозных философов, схватывается опытом подобострастного служения божеству, и я допускаю, что таки схватывается.
Отказавшись от претензий индивидуализма и отдавшись групповому дискурсу, человек, не желая того, вероятно, приближается к Дао, дазайну, истинному бытию, которое, как женщина из пушкинской строки, предпочитает того, кому не нужна.
Такой «не желающий» субъект способен на трансгрессию из невроза в психоз, как Рамакришна, который (при звуках флейты терял волю — зачёркнуто) входил в экстаз при упоминании имени божества.
Заманчиво, но индивидуальные практики, пусть в тоске отчуждения, для меня всегда были важнее.

Непознание бытия
«Мысль изреченная есть ложь» (Тютчев).
Проблема познания бытия породила множество противоречащих друг другу философских парадигм, то есть «воз и ныне там».
Почему?
Вспоминаем Бодрийяра, который говорил, что реальность прячется от человека и фотограф снимком скрывает её, а не показывает.
Вспоминаем Лакана, который говорил, что язык отдаляет нас от реального бытия.
Я думаю так:
Человек до языка находится ближе всего к бытию: он его часть, но вступив в язык, в познание, начинает от него (бытия) отдаляться и подобен птице, попавшей в тенета, где каждое ее движение делает хуже.
Поэтому «познание бытия» — абсурдное выражение.
Претензии материалистических и религиозных школ философии к постструктуралистам продиктованы нежеланием отдаляться от бытия и вполне логичны.
Является ли познание, с этой точки зрения, чем-то нежелательным? Не уверен, ведь человек внутри бытия — это не только Будда, но и идиот, не способный к самообслуживанию.
Причем замечу, что Будду никто из нас не видел.
Поэтому познание (теперь — непознание) — тоже достойный выбор.

Ложь как творчество
Тот, кто меняет будущее — творец, реформатор; тот, кто меняет прошлое — лжец. Но с точки зрения модели «блок-время», где время — своего рода кирпич, одинаковый во все стороны, а наша жизнь только одно из направлений внутри него, всё становится не так однозначно. Возможно, ложь реально меняет прошлое. Проверить все равно нельзя.

Где кончается язык и начинается вой?
Лингвистический поворот — это интеллектуальный марш от Соссюра до Деррида. Они описали реальность языковым кодом и дали новые модели. Соссюр расчленил язык, как лягушку, показав механику знака. Лакан взял его скальпель и вскрыл субъекта: мы — функция означающего, узники его цепочек, Я — мираж в зеркале, жаждущий взгляда Другого.
Блестяще, но постструктурализм не избежал модернистского имперского жеста. Распространяя свои лингвистические модели на всё, он был как ньютоновская физика до встречи с микромиром и прочими неподвластными территориями.
Рассмотрим «крутизну» как феномен этих территорий.
Вот пес. Хозяин хлопнул его по боку, сказал: «Молодец!» — и тело пса преисполнилось, взгляд застыл в немой гордости. Он крутой, но это не означаемое. Это — крутость как телесный факт. Возле его морды, мокрой от слюны, языковые модели пытаются продолжаться, говорят о Воображаемом, тащат пса к «зеркалу», но ему не нужно себя видеть, здесь нет дефицита. Есть избыток, не требующий перевода. В его голове нет маленького лингвиста, который быстро расшифрует звук «молодец», сопоставит с культурным кодом, выделит означающее «одобрение», применит к внутреннему образу себя, отдаст команду мышцам распрямиться, а глазам расслабленно прищуриться. Эта громоздкая система здесь не работает.
Посмотрите на шизофреника в короне из цветных пакетов. Он знает, что он царь, хотя не получает санкцию от Другого. Его переживание не требует легитимации языком.
Шизофреник производит царственность, как домна — чугун.
С этого места начинается Делёз. Он не спрашивает: «Что это значит?» — а картографирует потоки аффекта, жеста, безумия, описывает, какие устройства их производят. Он заменяет интерпретацию означающих на прагматику машин желания.
Крутизна пса теперь — соединение двух машин, производящее событийную интенсивность. Бред шизофреника — путь побега от гнета социальных кодов.
Языковые модели гениальны для невроза, социальных связей, культуры, но не нужны психозу, телу, аффекту.
Аффект — это вой машин желания — досимволическое производство жизни.
К постлингвистическим деятелям, особенно к Мортону, Харауэй и Барад, есть серьезные вопросы, но это другая история.

Когда слово было. Активизм левой руки
Магическое мышление, представленное в первобытных обществах, потом в античности и средние века, начало исчезать в эпоху модерна. Теперь заклинанием никого не удивишь. Имя не имеет значения. Ритуал больше не практика экстаза, а повод собраться.
Символический порядок истончился.
Слово теперь не событие, а знак, зачастую пустой.
Жан Бодрийяр описывает современный мир как пространство симулякров — знаков без референта, отсылающих к другим знакам.
По этой, вполне убедительной логике, современность должна быть временем окончательной пустоты, ни экзальтации, ни ужаса — только игра и стиль.
Но происходит странное.
Современное темное искусство не выглядит пустым. Это не легкая постмодернистская ирония. Оно дает переживание пугающего нечеловеческого.
Сегодняшняя мистика в книгах и фильмах — это уже не кривляющиеся тролли с гоблинами, где всегда чувствуется стыдливое «это не взаправду». Современная мистика в искусстве дает переживание подлинности.
Сравните старые и новые экранизации Толкина.
Это противоречие помогает разрешить Жак Лакан своей категорией «Реальное».
Реальное Лакана — то, что за границами языка, то, что вызывает тревогу и невыносимое наслаждение, смерть субъекта и прочие малопонятные фразы…
Традиционное общество выстраивало такое пространство языка, которое массой правил и ритуалов адаптировало человека к Реальному и было амортизирующим слоем.
Когда модерн, а потом постмодерн выхолостили язык до симулякров, магия и ритуал закончились, но тьма стала многократно ближе. Именно поэтому современная мистика в искусстве ощущается подлинной.
На политическом уровне вышеописанное тревожит и «правых» и «левых».
«Правые» ругают постмодерн и ожидаемо требуют вернуть всё, как было — вернуть ритуал, догмат, религиозную форму, нормы.
«Левые» движения исторически идут против догматов, демонтируют традицию, вскрывают табу. Такова их социальная функция.
Здесь возникает ироничная культурная рифма с «путем левой руки» Алистера Кроули, проповедовавшего бунт и отказ от авторитетов.
Но современные левые, представленные большей частью левыми либералами, кажется, сами не рады такой героической роли.
Обращённые историей лицом к аду Реального, они ищут спасение в фармакологии и психотерапии.
Когда слово было, оно удерживало ужас формой.
Когда его почти не стало, он стал ближе.
Искусство фиксирует это почти телесно — давлением тревоги, отчаяния, ужаса.
Политика задает вопросы: сколько пустоты мы готовы выдержать и сколько ритуалов хотим восстановить?
Мы живём не в эпоху отсутствия мистики, а в эпоху её подлинного приближения.

От Марксистской до Фрейдистской
«Капиталист присваивает прибавочную стоимость». «Бессознательное определяет поведение человека». Такие высказывания занимают определённое место внутри уже построенной системы. Назовём их позиционными: они сохраняют смысл, когда мысль останавливается на станции — условно на Марксистской или Фрейдистской.
Но существуют высказывания другого рода. Лакановское «сексуального отношения нет» движется от реализма к релятивизму. Его формула берёт у реализма уверенность, что существуют настоящие люди, и направляется к релятивизму — оставляет от их встречи фантазм. От реализма Лакан берёт субъектов отношения, от релятивизма — невозможность установить само отношение.
Это транзитное высказывание: оно производится маршрутом и распадается на остановках. На станции реализма сексуальные отношения очевидно существуют. На станции релятивизма Реального другого невозможно положительно определить даже как существующего — и тогда непонятно, с кем именно отношения нет.
Так философия обнаруживает сходство с транспортной инфраструктурой. Одни фразы обозначают положение на карте, другие являются участками пути в определенном направлении. Их корректность определяется содержанием и тем, откуда мысль «выехала», куда направляется и какие «пересадки» совершила.

Нет дикта(н)ту
Часто замечаю вот что. Люди, которые яростно отстаивают свои права и независимость, зачастую совершенно спокойно отдают себя под диктат языка.
«Не лезьте в мою жизнь!»
«Не ограничивайте мою свободу!»
«О! Справочник пунктуации и орфографии»
— Вот моя шея. Надевайте ярмо правил. Выжигайте на плече клеймо РАН.
ИО РАН! ИО РАН!
Между тем далеко не все правила важны. Если знак препинания меняет смысл фразы «Казнить нельзя помиловать» — хорошо.
Но есть тысячи случаев, когда запятую можно не поставить, заменить на тире или лично выдуманный знак, и ничего не изменится. Можно сказать «сабака», и все поймут, о ком идет речь.
Мы подчиняемся правилам языка, потому что перманентно тревожны и испытываем облегчение, когда ритуал языка совершён правильно. Обсессия рулит. Ещё один сомнительный плюс — чувство превосходства над безграмотными.
Почему бы не освободиться от этого всего?
В юриспруденции, науке и пр. такая свобода опасна, но для художественной литературы я бы ввёл правило — главное правило, отец и мать правил: если смысл существенно не меняется, любые варианты применения всех прочих правил языка считать допустимыми.


ЧАСТЬ IV
КАПИТАЛ И НЕВРОЗ
• • •

Деньги
Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому усвоить прибавочное наслаждение.
Леви-Стросс своими глазами наблюдал, как письменная речь губит беззаботную жизнь аборигенов, как расщепляет природного субъекта, отделяя от вещи.
Устное слово — полбеды, но письменное — беда.
А еще хуже — денежный знак.
Он, как и положено знаку, расщепляет субъекта, но коварно, по самому ядру, по принципу удовольствия, потому что денежный знак — это специализированное означающее любого блага.
«Они многое бы отдали, чтобы просто идти по улице и кайфовать от солнца и ветра» — говорили мне про богатых.
Если рабочий отчужден от результатов труда, то капиталист — от бесплатного наслаждения — грустная справедливость.
В печали Н. Гумилева о времени, когда «слово разрушало города», виноват денежный знак, который убил слово, которое до этого убило вещь.
Именно поэтому в наши времена финансист влиятельнее заклинателя.
Кстати, у Р. Шекли на эту тему есть рассказ «Бухгалтер».

Прогресс
Есть много объяснений причин прогресса и вообще усложнения жизни — от стремления людей к счастью до желания коллективной гибели, и вот вам еще одно.
Оно строится на двух моделях:
1. Постоянно расширяющаяся вселенная.
2. Модель, представляющая развитие как комбинирование ограниченного количества элементов*.
Пример — развитие музыкальной культуры путем комбинирования 12 полутонов и еще некоторого ограниченного числа средств.
Таким образом, мир человека, будучи частью растущей вселенной, растет за счет комбинации своих элементов, которые, множась, увеличивают его объем.
Эти комбинации происходят с креном в разнообразие, изменчивость, потому что полный дубль представляет свой же прототип и объема не увеличивает.
Именно поэтому в искусстве порицается плагиат. Эстетические, коммерческие и другие причины являются вторичными.
Прогресс же есть инструмент создания новых комбинаций элементов в соответствующих структурах, а пресловутая увеличивающаяся пустотность — следствие роста объема мира при заданной массе.
Поэтому все чаще звучат слова, что все уже сказано и постмодернист цитирует цитаты и пережевывает жеваное.
Чтобы создавать оригинальные комбинации, приходится затрачивать все больше энергии, и прогресс, который должен бы облегчить жизнь людей (количество которых тоже растёт), усложняет ее, делая удовольствие дороже и недоступнее.
Невротический субъект прогресса зарабатывает ранее бесплатное удовольствие.
Его работа, состоящая в комбинировании элементов растущего мира, всё сложнее и внешне бессмысленнее.
Что произойдет, когда количество комбинаций закончится? Возможно, конец Дня Брахмы или цикла по Гераклиту. Все схлопнется и наступит новый большой взрыв.
* Количество наименований заданных элементов в этой модели является массой. Объем — это число их комбинаций.

«Война — это мир. Свобода — это рабство. Невежество — это сила»
Этими словами из Оруэлла принято что-то высмеивать, но давайте рассмотрим их внимательнее.
Мы периодически ждем, что вот-вот — и наступит всеобщее благо, установление демократии или коммунизма или теократии, прочих «измов» и «кратий», но получаются крестовые походы, геноцид, инквизиция и культура отмены.
Это не результат чьей-то злой воли, а результат действия законов физики на социальной плоскости.
Маятник, который мы отклоняем в одну сторону желанием достичь блага, потом качнется обратно, и тем сильнее, чем сильнее мы его отклонили.
Поэтому люди, которые выступают за свободу, увеличивают потенциал несвободы, и наоборот. Люди, выступающие за мир, усиливают милитаристские настроения, и наоборот. Против какого бы зла — чем бы вы его ни назначили — вы ни боролись, вы тем самым его только усиливаете.
По этой же причине довольно абсурдной выглядит приверженность какой-то одной идее. Например, правой или левой, религиозной или атеистической. Потому что никакой идеи без противоположной быть не может.
Тем не менее маятник реальности, хоть и стремится к нулевой точке, все же вынужден качаться, потому что реальность — это и есть его раскачивание, а оно нуждается в идеалах, идеях, утопиях, заблуждениях и пр., поэтому будет лучше, если вы не согласитесь с этой моей точкой зрения. Иначе кто будет его раскачивать?
И тут мы приходим к последнему утверждению Оруэлла — «Невежество есть сила».

О революционерах
Я думаю, что революционеры — не беглецы из тюрьмы, а борцы за улучшение условий в камере. Их цель — не уничтожение лакановского Символического порядка (пресловутой Системы), а захват в нем более выгодной позиции. Их желание связано с Реальным парадоксальным и трагическим образом. Они жаждут справедливости, которая является одним из главных инструментов Системы. По этой причине любая революционная активность находится внутри репрессивного дискурса; она поддерживает и длит его. Именно поэтому революция пожирает своих детей, а убийца дракона неизбежно становится им. Полагаю, кошмар для Системы — не бунтарь, а равнодушный: тот, кто не верит в сам язык власти-сопротивления, кто пошел против бинарных оппозиций и хочет покинуть поле игры.

Хиппи и капитал
Хиппи — поучительная попытка массового проекта, которая была молниеносно капиталистически переварена и превращена в новый рыночный сегмент. Они хотели сжечь символический порядок, а стали его упаковкой.
Это классический цикл: бунт ; экзотизация ; товаризация.
Почему это было обречено на переработку капиталом?
Они были реакцией. Их идентичность была негативной.
Они не убили в себе потребителя, а сменили объекты потребления.
Вместо костюма — балахон.
Вместо виски — ЛСД.
Вместо автомобиля RR — фургон Volkswagen.
Вместо церкви — гуру и семинары.
И рынок это мгновенно заметил.
Индустрия моды превратила их одежду в «коллекцию бохо».
Музыкальная индустрия упаковала их протест в винил и концерты.
Реклама начала использовать их образ («будь собой», «освободись») для продажи газировки и джинсов.
Хиппи хотели выйти из игры, но вместо этого создали новую, игровую площадку, которую капитал с радостью взял в аренду и начал продавать билеты.
Хиппи были не угрозой, а лабораторией по производству новых желаний, которые канализировались в новые рынки потребления:
• потребления опытов (путешествия, духовные семинары);
• потребления идентичностей (можно поиграть в бунтаря, надев фенечку);
• потребления «натурального и этнического».
Они мечтали убить капитализм, а стали плодотворным источником для его обновления и экспансии в сферу личного, духовного и повседневного.
Они стали удобрением для дерева, которое хотели срубить, и доказали, что подлинный путь аскезы или разврата требует титанической работы над собой, которую не купишь на фестивале и не достигнешь очередной дозой.

От работяги до нытика. Эволюция потребления
Сначала рынок создал усталого работягу. Лозунг: «Трудись, достигай, потребляй — будешь счастлив». Заводской гудок, ипотека, кредитка. Невроз был простым: показать маркеры солидного потребления. Тело и время — ресурс для фабрик и офисов. Мечта — дом, машина, статус.
Потом, где-то в десятые годы, произошёл поворот: люди стали жалеть себя, позволять себе эмоции. Заботиться о психике. Как будто символический порядок перманентного насилия над человеком дал сбой, челюсти Молоха на шее работяги разжались.
Новый лозунг: «Ты свободен. Будь собой. Если тебе грустно, тревожно — не держи в себе, расскажи людям и… терапевту, и он поможет тебе… за деньги, и… купи этих таблеток».
Раньше люди страдали и не знали, а теперь наконец… можно монетизировать их страдания. Произошла обычная интериоризация контроля. Из внешнего он стал внутренним. Молох разжал челюсти и стал паразитом внутри человека. Его слуга теперь не работяга, а нытик.
Страдание — новое сырье, тревога и пустота — ниша рынка. Симптом — товар. Терапия — подписка на временное облегчение. Первого эксплуатировали на фабрике и в офисе. Второй не нуждается во внешнем управлении, а сам кладет себя на алтарь того же господина.
Капитализм перешёл от эксплуатации труда к ренте страдания.
Рынок молодец, человек снова нет.

Куда делась истеричка? От театра желания к фабрике тревоги в эпоху нового капитализма
Помните истеричку? Ту самую, пациентку З. Фрейда, которая всех мучила драмами, капризами, дразнила, падала в обморок. Её существование — спектакль, попытка разжечь желание, оставаясь загадочной, недостижимой. Она получала садистическое наслаждение от страдания того, кто ее хочет и не получает.
Теперь посмотрите по сторонам — на сцену вышел невротик навязчивости (обсессив). Его мир — не театр, а контроль.
Что случилось? Произошла мутация капитализма, сменившего логику эксплуатации.
Истеричка была идеальным двигателем капитализма товарного фетиша, описанного Марксом. Её драма игралась на сцене демонстративного потребления.
Но капитализм, как динамичная машина, перешёл в фазу «общества контроля». В нём, как предсказывал Делёз в одноимённом тексте, дисциплинарные институты (фабрика, школа, семья) уступают место децентрализованным, пронизывающим всё сетям, действующим через непрерывное обучение, тесты, модуляции.
Эта система порождает нового субъекта — «предпринимателя себя», чьё рождение Мишель Фуко связывал в лекциях «Рождение биополитики» с неолиберальным управлением, превращающим жизнь в человеческий капитал, требующий постоянных инвестиций и оптимизации.
Здесь истерическая установка становится нефункциональной. Новому порядку нужна не драма безответности, а бесперебойная генерация и обработка тревоги. Невроз навязчивости для этого хорошо подходит. Обсессив, чья структура, по Лакану, вращается вокруг отрицания желания Другого и установления господства ритуала, становится идеальным потребителем.
Садистское наслаждение сменилось мазохистским, как более компактной, оптимизированной формой вознаграждения объекта эксплуатации.
Этот сдвиг показан Марком Фишером в «Капиталистическом реализме». Он пишет:
«Депрессия и тревожные расстройства — это не сбой, а нормальная реакция на ненормальные условия. Они — форма аффективной несостоятельности, которую система производит и в то же время эксплуатирует».
Сегодняшние ритуалы обсессива (ЗОЖ, экология, продуктивность, осознанность, активизм) — это симптомы, которые все глубже встраивают его в цикл производства-потребления тревоги.
Таким образом, исчезновение комической истерички и восход тревожного обсессива — не культурный каприз, а симптом структурного перехода. Мы движемся в делёзианской логике от «дисциплинарных обществ» с их истерическими театрами к «обществам контроля» с обсессивными контурами обратной связи.
Капитализм больше не хочет, чтобы мы страстно желали, он хочет, чтобы мы панически боялись упустить. Истеричка была актрисой на сцене товарного фетишизма. Обсессив — оператор на фабрике по производству и переработке тревоги, где сырьём и продуктом является он сам.

Обсессивная петля смысла, или Почему я не люблю экзистенциализм?
Философские системы по-разному обходятся с вопросом «зачем жить?»
Религиозная философия решает вопрос заранее: смысл утверждён авторитетно, фундамент есть, дальше строится этика и практика. Можно спорить с содержанием, но логика системы замкнута.
Многие, например психоанализ или марксизм, не проблематизируют этот вопрос. Не хочешь жить — хорошо; хочешь — вот инструменты, чтобы делать это лучше.
Пессимисты вроде Чорана изящно превращают этот вопрос в решение. Жизнь — боль, но всегда есть спасительный клапан в виде суицида.
На этом фоне экзистенциализм Камю и Сартра выглядит крайне убого. Они объявляют суицид «единственной по-настоящему серьёзной философской проблемой», признают её рационально неразрешимой, но строят на ней целую философскую надстройку: свободу, ответственность, бунт, этику.
Это похоже на такой инженерный ход — разработать самолёт в множестве толстых папок и в конце приписать: «есть одна маленькая проблема, он может упасть в любой момент».
В чём же секрет их успеха?
Экзистенциализм, не решая свой главный вопрос, ритуализирует его.
Человеку, который спокойно жил и ни о чем не подозревал, объясняют: то, что он живёт, — это его выбор, а вообще жизнь бессмысленна. Так возникает обсессивная петля смысла в виде тревожной рефлексии: «а действительно ли я сделал правильный выбор?»
Как и полагается обсессивному процессу, эта петля легко захватывает психику людей при всей своей абсурдности.
Я не считаю Сартра или Камю в чём-то виновными. Они ответили на запрос, который сам назрел в культуре.
Как говорится, «пути невроза неисповедимы».

Капиголизм
Капитализм очень похож на алкоголизм.
Цикличность роста и стагнации — это веселье и похмелье.
Паразитические непроизводительные процессы вроде рекламы, брендовой экономики, индустрии развлечений — это принудительная стимуляция центров удовольствия общества: ресурс идёт не на развитие, а на поддержание стимуляции.
Скажут: капитализм в любом случае эффективнее.
Да, так же, как алкоголизм эффективнее по отношению к самочувствию — он создаёт эйфорию, ускоряет процессы, но постепенно разрушает организм.
Частота экономических кризисов, особенно с 1970-х, растёт как частота злоупотреблений алкоголика. Каждая новая «рюмка» оставляет следы долгов, пузырей и неравенства.
Плановая экономика СССР не сработала ещё и потому, что рядом был «весёлый пьяница», который демотивировал и разрушал основу системы.
Сейчас смуглый мигрант-трезвенник постепенно занимает квартиру европейского пьяницы, сам рискуя пойти по этому пути.
Что будет дальше: цирроз или рехаб?