Глава 7 Бумага и камень ред

Лето 289. Месяц Серпень.
В боярских палатах Миловичей, что в Родограде, давила тяжелая роскошь. Больше месяца прошло с кровавой поездки в Вележичи, но для Милавы время замерло. Холодный свет лился сквозь высокие окна, играя на фресках с абстрактными спиралями огня — модными, но бездушными. Воздух был густ от воска, приторных духов Ирины и скрытого напряжения. Милава сидела в кресле у изразцовой печи, стиснув в руках нераспечатанное письмо с княжеской печатью. Снаружи — образец покорности: платье из серебристого шелка, волосы, уложенные в сложную прическу с жемчужными нитями. Но внутри бушевал Светобор, и звучал хриплый голос: «Ты — пыль».
Он там. Среди деревьев, что еще держатся. Дышит тем же воздухом. Ненавидит ли? Помнит ли тот ледяной взгляд? Память о серых глазах Ярона, вычеркнувших ее из мира, жгла сильнее пламени в очаге. Добьюсь тебя. Вырву. Или умру. Безумная клятва, данная у окровавленного ручья, пульсировала в такт сердцу.
— Милавочка, ты слышишь? — Голос матери, острый как шило, проткнул тишину. Людмила сидела напротив, разбирая стопку приглашений на пергаменте с золотыми вензелями. — Князь Всеслав лично желает видеть тебя на вечере в честь гостей из Эльбиона. Это твой шанс. Особенно перед той… выскочкой с приморских скал. — Людмила презрительно сморщила нос. — Распечатай же приглашение! Не заставляй себя ждать.
Милава механически надорвала печать. Текст плыл перед глазами: «…благоволите пожаловать на Высочайший прием в Летнюю Резиденцию… честь представить гостей из королевства Эльбион…». Слова были пусты. Она видела не княжеские залы, а дымчатые глаза, упрямый подбородок, грубые руки, сжимающие лук. Слышала не придворную музыку, а треск ветвей под копытами вороного.
— Ой, какой почет! — Ирина, мать Агафьи, громко рассмеялась, поправляя выбившуюся прядь. Дородное тело ее колыхалось в платье цвета спелой вишни. — Княжич Вячеслав, поди, уже сохнет по тебе, Милавочка! Вон как на пиру пялился! — Она заливисто захихикала, не замечая ледяного взгляда мужа, боярина Игоря, сурового управленца с лицом, словно высеченным из гранита.
Агафья, сидевшая рядом с матерью, лишь слегка поджала губы. Ее платье цвета глубокого моря оттеняло бледность Милавы и подчеркивало острый ум в глазах. Пять лет столичного образования не прошли даром.
— Интерес княжича — факт, — сухо подтвердила Агафья, отставляя чашку. — Но куда интереснее эльбионцы, матушка. Говорят, их принцесса привезла нечто диковинное — «дом доверия». Заведение для золота и денег.
— Дом доверия? — Ирина наклонилась вперед, размахивая цукатом. — Это что, питейное заведение новое? Или бордель? Хи-хи!
— Нет, маменька, — терпеливо начала Агафья. — Это… место для золотых дел. Представьте: везете из Вележичей обоз с золотом в Родоград — тяжело, опасно, разбойники. А вместо этого отдаете золото в местный дом доверия. Там вам выдают особую расписку — вексель, бумагу с печатями и подписями. По этой бумаге вы или ваш доверенный человек получаете то же золото в любом другом городе — хоть в Эльбионе, хоть у их торговых партнеров. Быстро, безопасно. Бумага заменяет тяжесть золота.
— О, да это же заемное письмо! — тонким голосом вскрикнула леди София, жена советника князя, недавно вернувшаяся из Эльбиона и одетая по последней эльбионской моде. — У них это в великом ходу! И не только векселя! Есть ассигнации — бумажные знаки вместо монет! А их банки… ой, простите, дома доверия… они ворочают огромными потоками золота! Обороты — умопомрачительные! — Она говорила с легким чужеземным акцентом. — А их собрания знати, эти салоны… такая изысканность! У нас, к сожалению, пока лишь простые палаты да горницы. — Она мечтательно вздохнула.
Боярин Златополк, управляющий монетным двором, человек с лицом хитрой куницы и цепкими пальцами, усмехнулся, поправляя массивную цепь:
— Точно подмечено, леди София! И вы, Агафья Игоревна, схватываете суть! Это сила нового мира, сударыни! Сила доверия к печати и слову! — Он отхлебнул вина. — Дома доверия получают изрядные проценты с заемщиков, да еще и с хранения монет и золота. — Взгляд его скользнул по Людмиле. — У нас в Родограде уже зреют планы открыть подобный дом доверия. Под эгидой князя… и Церкви Единой Родительницы, разумеется.
— Церкви? — Людмила подняла тонкую бровь. — Любопытное соседство для золотых дел. А если… если этот дом доверия рухнет? Или корабль с их золотом утонет? Или печать подделают? Бумажка останется бумажкой. Золото же — вечно.
— Риск, сударыня, — парировал Златополк. — Но и прибыль огромна! Доверие — вот ключ! Доверие к княжеской и… церковной печати.
— Риск? Для этого придумана страховка, — добавила леди София. — Платите дополнительную сумму — и вам гарантируют возврат того, что застраховано. Я верно говорю, сэр Златополк?
— Зрите в самую суть, сударыня, — и он подмигнул ей.
«Вележичи!» — краем уха уловила Милава, погруженная в свои мысли. И вздрогнула, словно вынырнув из тумана.
— В Вележичах? — Голос ее прозвучал глухо, как удар топора по сухому пню. — У них там и купцов-то нет. Одни промысловики да смолокуры. Там теперь не до векселей и доверия. Там кровь и пепел.
В салоне повисла неловкая тишина. Людмила бросила на дочь взгляд, полный гнева и предупреждения. Леди София смущенно умолкла.
Агафья быстро подхватила, отводя внимание:
— А правда, что эльбионская принцесса носит платья, открывающие плечи? И ходит без должной свиты — с этим своим казначеем, тощим как щепка? Говорят, он и придумал дом доверия. Племянник Всеслава ревнует пуще зверя — глаз на нее положил! А она смеется и требует новых изумрудов… под вексель своего дома доверия, разумеется! — Она искусно пародировала заморских сплетниц, вызывая сдержанные улыбки.
Смешки и перешептывания заполнили горницу. Милава смотрела на языки пламени в печи. Бумажка вместо золота. Доверие, подкрепленное церковной печатью. Какой вздор. Ей вспомнились его серые глаза в лесу — настоящие, не требующие векселей. Его сила — не в печатях и доверии князей, а в правде каждого мускула, в знании леса. Его мир рубят, а здесь играют в бумажки под сенью новой веры.
Внезапно в дверях возник старший слуга:
— Госпожа… ваше сиятельство… К вам… Его Преосвященство епископ Геннадий, наместник Императорского Престола в Родограде!
Воцарилась тишина. Все замерли. Даже Людмила слегка побледнела — и мгновенно встала, чтобы приветствовать нежданного гостя.
В горницу вошел человек в черных строгих одеждах высшего духовного сана, отороченных серым мехом. На груди — вышитый символ: Кровавая Капля-Слеза внутри стилизованного Пламени. Лицо аскетичное, словно одинокая острая скала, взгляд пронзительный. За ним следовали два молодых клирика в серых робах. В комнате запахло ладаном и холодной властью.
— Мир дому сему, — голос епископа был низким, ровным, заполнившим все пространство. Он не улыбался. Взгляд его медленно скользнул по присутствующим, задержавшись на Милаве. В нем не было любопытства — лишь холодная опись.
Людмила склонилась в глубоком, почтительном реверансе, за ней — все остальные.
— Ваше Преосвященство! Какая нежданная и высокая честь! Чем обязаны мы вашему визиту? — Голос ее звучал льстиво-сладко, но с нотой напряжения.
Епископ Геннадий медленно прошелся к столу, взгляд его скользнул по приглашениям.
— Мирская пена, боярыня Людмила, — произнес он с мягким осуждением. — Я прибыл по делу, достойному внимания чад Матери. Завтра, на восходе, состоится освящение новой Светлицы Матери — храма Пророка Стефана на Соборном холме. Сам князь Всеслав почтит нас своим присутствием. — Он сделал паузу, видя, как Людмила едва заметно выпрямилась. Ледяной взгляд его вновь упал на Милаву. — Возведен на щедрые пожертвования верных и милостью Императора. Я счел должным лично пригласить знатные семейства Родограда разделить с нами радость созидания. И… познакомиться. Особенно с теми, чьи судьбы столь тесно переплетены с грядущим расцветом нашего княжества под сенью Матери. — Он кивнул в сторону Милавы.
Людмила мгновенно сообразила:
— Конечно, ваше Преосвященство! Мы будем счастливы и благодарны! Моя дочь, Милава… — она решительно подтолкнула Милаву вперед, — …будет молиться о здравии Императора, о мудрости Патриарха и о процветании княжества в лоне Матери! И будет глубоко почтена присутствием его Светлости князя!
Милава сделала неуверенный шаг вперед и склонилась в неуклюжем реверансе, опустив глаза. Сердце бешено колотилось. Взгляд епископа, холодный и всевидящий, казалось, проникал сквозь шелк и жемчуг — видел ярость и безумную решимость, что горели внутри нее.
— Молитва — путь к Порядку, — произнес епископ. — Камень Светлицы — опора веры в бурном море суеты. В отличие от… эфемерных бумаг доверия. — Он бросил леденящий взгляд в сторону Златополка и леди Софии. Златополк съежился. — Завтра, на восходе. Будьте точны. — Он благословил воздух широким жестом, очерчивая символ Капли-Пламени. — Да хранит вас Матерь.
И вышел так же внезапно, как появился, оставив за собой шлейф ладана и гнетущей тишины.
Несколько секунд в горнице царило оцепенение. Потом заговорили все разом. Людмила медленно села, лицо ее было сосредоточенным.
— Готовься, — сказала она Милаве тихо, но с невероятной силой. — Завтра ты должна быть безупречна. Не как дикарка, тоскующая по чащобам, а как будущая княжна — достойная лона Матери, Императора и внимания самого князя. Поняла? — Взгляд ее был тверд. — Епископ приехал не просто так. Он оценивает. А Церковь ныне — сила, с которой не шутят. Князь рядом — это шанс, который нельзя упустить. Никаких срывов.
Агафья подошла к Милаве, взяла ее холодную, дрожащую руку. В умных глазах ее не было привычной насмешки — только глубокая тревога и немой вопрос: выдержишь?
Милава не ответила. Она смотрела на дверь, куда ушел епископ. Камень Светлицы. Бумажки доверия под церковной эгидой. Весь этот фальшивый блеск давил на нее. Настоящее было там, в Светоборе. В серых глазах, полных презрения. Внезапный визит епископа и весть о приезде князя лишь подчеркнули пропасть. Завтра — Светлица, князь, оценка. А после? После она вырвется. Обязательно. К нему. К лесу. К своей безумной судьбе.
Но цена побега росла с каждым часом.
* * *
Рассвет окрасил Родоград в серо-розовые тона, но в опочивальне Милавы царил холодный свет тщательно отполированных зеркал. Она стояла посреди комнаты, словно кукла, пока горничные возились с последними шнуровками платья — тяжелого, из серебристой парчи, расшитого жемчужными нитями, что подражали слезам. Платье княжны. Гробница из ткани и бисера. Каждое прикосновение ткани к коже было напоминанием: Ты здесь. Не там. А он — там. Ты — пыль.
Людмила, уже облаченная в строгий бархат цвета воронова крыла с едва заметной серебряной вышивкой, парила вокруг дочери, как ястреб. Глаза ее выискивали малейший изъян.
— Плечи выше! — приказала мать. Милава автоматически выпрямилась. — Не витай в облаках, дитя! Сегодня не день для твоих лесных грез. Князь будет смотреть. Епископ — оценивать. Голову — прямо! — Пальцы Людмилы резко поправили подбородок дочери. — И взгляд… Боже, Милавочка, этот взгляд! Не этот… туман отрешенности! Ты должна светиться смиренной радостью! Радостью покорного дитяти, удостоенного лицезреть Камень Веры! Понимаешь? Смирение и радость!
Милава кивнула, не в силах вымолвить слова. Смирение. Радость. Камень. Внутри нее тлел лишь пепел обреченности. Каждый шаг удалял ее не только от леса, но и от самой себя. От той девчонки с луком, в которой его серые глаза когда-то зажгли искру безумной надежды. Теперь искра была погребена под камнем его ненависти. Под камнем новой Светлицы.
— Понимаешь? — повторила Людмила, заглядывая ей в глаза. Видя лишь пустоту, она сжала губы. — Отвечай, когда с тобой говорят! Или ты хочешь, чтобы на нас смотрели как на дикарскую семью, не знающую приличий? После… после Вележичей? — Последние слова были произнесены шепотом, но с силой.
— Понимаю, матушка, — выдавила она. Понимаю, что клетка захлопнулась. Что камень раздавит юные ростки надежды. Что ты продаешь меня, как отец — лес.
Людмила что-то проворчала, но тут в дверь почтительно постучал ключник Селиверст, старый слуга с лицом совы.
— Госпожа, боярин Игорь с дочерью изволили прибыть. У крыльца ожидают.
* * *
Карета Игоря была чуть менее помпезной, чем у Миловичей, но добротной.
Агафья выпорхнула первой в просторные сени — яркая бабочка в платье цвета морской волны. От нее веяло свежестью, сама искрилась энергией.
— Боже, вы уже готовы! Мы не опоздали? — воскликнула она, окидывая Милаву быстрым взглядом. — Но ты выглядишь… величественно, Милавочка! Настоящая жрица нового культа! — Шутка была колкой, но с попыткой разрядить обстановку.
За Агафьей вошел боярин Игорь. Когда взгляд его упал на Людмилу, в нем вспыхнул животный огонь. Он низко поклонился, целуя руку Людмилы дольше, чем требовал этикет, не отрывая глаз от ее лица.
— Людмила Ростиславна… вы — видение, — голос его сделался тише и ниже, с нарочитой почтительностью, не скрывавшей вожделения.
Агафья, стоявшая рядом, едва заметно поджала губы. Веселые глаза ее на мгновение сделались острыми.
— Папа, ты рискуешь опоздать на смотрины к жениху дочери, — прозвучало негромко, но с ледяной колкостью.
Людмила позволила легкой улыбке тронуть губы, отвечая Игорю взглядом холодного расчета.
Весь вчерашний вечер он пожирал тебя глазами, — пронеслось в голове Милавы, погруженной в себя. — А ты ловила этот взгляд украдкой, матушка.
— Благодарю, Игорь Святославич, — ответила Людмила, мягко высвобождая руку. — Пройдемте в карету, дорогие. Время не ждет. Князь ценит пунктуальность, а Церковь — тем более. Порядок у них в крови.
* * *
Карета тронулась. Запахи выделанной кожи, духов и недосказанности смешались в душном коконе экипажа.
— Ну что, господа, — начала Агафья, разглядывая ногти, — готовы лицезреть триумф Камня над Бумагой? Печать Церкви на векселях? Ха! Скорее печать на гробнице свободной торговли.
— Осторожно, дамы, — Игорь нахмурился, приложив палец к губам. — Ваши слова в иных ушах могут сойти за заговор. Не место это обсуждать в карете. Особенно сегодня. — Он хмыкнул, и взгляд его скользнул по Людмиле. — Сила Церкви растет, Агафьюшка, это факт. Не замечать ее — глупо. Приспосабливаться — необходимо. — Он повернулся к Людмиле. — Князь… он под каблуком у княгини Ольги, а та, говорят, все глубже уходит в догматы Единой Родительницы. Этот Геннадий… он не просто епископ, он — рука Императора. Его слово в Родограде весомее княжеского указа. Нам нужно найти… подход. Канал влияния. Иначе все наши планы, Людмила Ростиславна, — пауза, — могут повиснуть в воздухе.
Людмила кивнула.
— Подход… — она протянула слово. — Да. Нужен ключ. Может быть… через саму Церковь? Найти слабое звено в их цепи? Благочестивое пожертвование? Или… — Она не закончила, взгляд стал стратегическим.
Агафья наблюдала за ними.
— Слабое звено? — вставила она с притворной невинностью. — Может, попробовать подкупить… ангела? У них там, говорят, есть такие. Молодые. Голодные клирики… — Она беззвучно рассмеялась.
Милава молча смотрела в мутное стекло кареты. Политические расчеты казались бессмысленным шумом. Подход. Ключ. Единственный ключ, которого она хотела, был ключом от клетки.
— Милавочка, — Агафья тихо тронула ее руку. Наклонившись так близко, что губы почти коснулись уха, прошептала едва слышно: — Ты вся в облаках. Или в тумане? Вернись. Сегодня тебе нужно быть здесь. На земле. Хотя бы ногами. Улыбнись. Хотя бы так. — Отстранившись, Агафья показала светскую улыбку. — Представь, что это маска. Надень ее. Переживешь день — снимешь вечером.
Милава попыталась повторить улыбку. Вышло криво. Агафья вздохнула.
— Ладно, хотя бы не хмурься. Княжич решит, что ему сватают невесту-вурдалака.
Людмила бросила на девушек раздраженный взгляд:
— Агафья Игоревна, не отвлекайте Милаву. — И снова обратилась к Игорю: — Пожертвование… Возможно. Но значительное. И адресное. На украшение самой Светлицы? Чтобы имя наше было на виду у епископа… и Патриарха.
Карета замедлила ход, въезжая на подъем к Соборному холму. За окном замелькали белые балахоны Стражей Веры, горели факелы, отбрасывая зловещие тени. Толпа гудела.
Милава почувствовала, как сжимается желудок. Камень. Они приехали к Камню. Маска ее треснула по швам. Агафья сжала ее руку сильнее.
Игра началась.
* * *
Соборный холм кишел разномастной публикой. Новый храм — Светлица Пророка Стефана — возвышался грозной громадой из светлого камня. Остроконечные шпили, увенчанные стилизованными языками пламени из позолоченной меди, резали серое небо. Символ Кровавой Капли-Слезы зиял над главным порталом.
К ним протиснулся распорядитель с жезлом.
— Боярыня Людмила Ростиславна, — прошептал он. — Извольте не отходить далеко от княжеской семьи. Для вас… готовятся добрые вести. Сам княжич Вячеслав здесь. — Он бросил взгляд на помост под пурпурным балдахином, где виднелись князь, княгиня и пухлый княжич.
Людмила выпрямилась, глаза ее загорелись торжеством. Она сжала руку Милавы.
— Слышала, дочь? Добрые вести! Будь готова. Светись!
Милава почувствовала, как земля уходит из-под ног. Княжич. Здесь.
Церемония началась. Трубы, монотонное пение клира. Обряд возглавлял епископ Геннадий.
— …Огнем Плахи мир очищен! Кровью родов возрожден! — гремел он. — Во имя Огня и Крови Единой Родительницы, Матери Спасительницы, освящается Камень сей! Опора Веры, Порядка, Покорности! Да будет воля Ее в Древоземье, как на Небе! Да не дрогнет рука, карающая ересь и смуту!
Каждое слово — «кровь», «огонь», «покорность» — вонзалось в Милаву. Она видела пламя кареты в Вележичах, лужу крови под Федотом. Людмила шипела: «Стой смирно».
Потом на помост поднялся князь Всеслав. Лицо напряженное. Говорил о единстве, о новой эре. И вдруг широко улыбнулся.
— …И дабы скрепить новый союз Веры и Крови с кровью верных слуг княжества, — голос его стал театральным, — объявляю волю мою и благословение епископа! Сын мой, княжич Вячеслав, избрал себе невесту! Достойнейшую дочь верного боярина — Милаву Милович!
Толпа загудела. Все взоры устремились на Милаву. Людмила подтолкнула ее. Княжич глупо ухмыльнулся. Епископ кивнул, и его ледяной взгляд на Милаве сказал яснее слов: оценка завершена.
— Первый Обряд Посвящения в Лоно Матери, — возвестил епископ, — и Священный Союз, венчание, свершатся единовременно! Через месяц, после дня осеннего равноденствия, в канун Нового Года — ухода осени и начала зимы! Таков Указ Князя и Воля Единой Матери, явленная через Патриарха!
Через месяц. Месяц до конца.
Глядя на Милаву, епископ добавил:
— И да обретет невеста княжича в лоне Матери новое имя — знак очищения и рождения в истинной Вере! Имя, угодное Небесам и знатное в землях благочестивого Эльбиона, — Гизела!
Гизела. Чужое, холодное. Милаву затрясло. Подступили горячие слезы. Она закусила губу до крови. Не здесь. Не перед ними. И увидела лицо Ярона — каменное, безразличное. Добьюсь тебя… — теперь это звучало как насмешка над самой собой.
— …А в честь сей светлой свадьбы и во славу Императора! — пафос князя достиг вершины. — Впервые в землях наших состоится турнир витязей! Диковина из далекого Эльбиона! Сойдутся доблестные мужи городов княжества и заморские рыцари! Да явит Матерь через их силу и отвагу мощь истинной Веры и княжества нашего!
Трубы взревели. Толпа зарокотала. Милаву подталкивали к помосту. Шаги стали ватными. Жирная рука княжича схватила ее ладонь. Пальцы липкие. Златополк потирал руки. Людмила сияла. Епископ смотрел: Ты наша. Гизела.
Что-то надломилось.
Едва церемония кончилась, Милава вырвала руку из хватки матери.
— Матушка, воздуху… — прохрипела она и метнулась в толпу, срывая накидку.
* * *
Она бежала. Без цели. Вниз с холма. Тяжелое платье цеплялось, рвалось. Каменные стены смыкались над ней. Она свернула в узкий переулок, потом в другой. Звон колоколов сменился криками, руганью. Воздух стал густым и смрадным — помойки, хмель, немытые тела.
Где я? — паника сдавила горло.
Великолепные фасады сменились покосившимися лачугами, грязными лужами. Лица вокруг — серые, изможденные, злые. На нее смотрели с ненавистью. Кто-то плюнул. Кто-то усмехнулся. Она прижалась к холодной стене. Где-то орали пьяные. На жалком рынке торговали корешками и вяленой рыбой; тушка тощего зайца висела рядом с тухловатой свиной головой. Весь показной блеск обнажился здесь, в этой гнили. И я должна стать частью этого? Княжной Гизелой? Ее стошнило в грязный угол.
* * *
— Она убежала! Прямо как сумасшедшая! — Людмила, бледная от ярости и страха, схватила Агафью. — Найди ее! Немедленно!
Агафья отыскала в толпе капитана стражи — Бориса, статного, закаленного дружинника. Когда-то их связала короткая, но яркая тайна, которую оба берегли, понимая, что у каждого своя дорога. Но в трудный час Агафья знала, к кому обратиться. Хорошо, что он сегодня оказался на службе.
— Борис! — выдохнула она, хватая его за локоть. — Милава! Она в панике, убежала! Помоги! Умоляю! — Агафья махнула рукой в сторону, куда, по ее догадке, кинулась подруга.
Капитан мгновенно оценил положение.
— Трущобы. Скорее всего там, — отчеканил он. — Вниз по Гончарному спуску. Быстро! — Борис свистнул, подзывая двух стражников. — С нами!
Они бросились вниз. Агафья едва поспевала.
— Она не в себе, Борис, после объявления, — выговорила она, задыхаясь. — Этот турнир, это имя… Гизела!
— Знаю, сударыня, — бросил Борис, выискивая приметы. — Видел ее лицо. Но в Нижнем городе… — Он не договорил. Страх за подругу мешался у Агафьи с лихорадочным возбуждением и… давним чувством к этому человеку.
— Ты всегда знал, где искать… потерянные сокровища, капитан, — выпалила она, и голос дрогнул.
Борис хмыкнул.
— Сокровища — одно. Пропавшие барышни в Собачьем переулке — совсем другое. Сюда!
Они нырнули в зловонный тупик. Из-за груды мусора — испуганный вскрик Милавы и грубый хохот. Трое с ножами окружили ее, прижав к стене. Один тянул руку к порванному рукаву.
— Эй, барская куколка! Заблудилась? — осклабился рослый, с лицом, изрытым оспинами.
Милава вжалась в стену, глаза огромные от ужаса.
— Отойди от нее! — рявкнул Борис, шагнув вперед, обнажив меч. Стражники сомкнулись за ним.
Оспинистый оскалился.
— А нас тут тоже трое, капитан. И девчонка наша… Идите своей доро…
Договорить он не успел. Борис двинулся с устрашающей быстротой. Короткий тычок рукоятью меча в солнечное сплетение — оспинистый сложился. Второй бросился с ножом — меч блеснул, отбивая лезвие, рукоять обрушилась в висок. Третий пустился наутек. Все заняло три удара сердца.
— Связать. В темницу, — бросил Борис стражникам ледяным голосом. — Яма сырая найдется. Там и одумаются.
Стражники молча кивнули, доставая веревки.
— Милава! — Агафья кинулась к подруге. — Ты цела? Говори же!
Милава не плакала. Смотрела на скулящих мерзавцев, на спокойного Бориса, на грязь на своих рукавах. На свиную голову у палатки. Унижение. Грязь. Чуждость.
— Капитан, — Агафья повернулась к Борису, голос дрожал. — Нам… домой. Сейчас же. Будь другом…
Борис тяжело вздохнул.
— Так и быть. Провожу сам. Через боковые ворота. Чтоб меньше глаз. — Резко кивнул стражникам. — Никому не докладывать. Ясно?
— Так точно, капитан.
Путь назад был кошмаром. Борис шел впереди, спина его — как щит. Он вел их грязными проходными дворами. Агафья крепко держала Милаву под руку, а та шла, как сомнамбула. В ушах — хохот и имя. Гизела.
Они вышли к черному ходу усадьбы Миловичей. Борис остановился.
— Домой, барышни. И чтобы ноги ее не было в Нижнем городе. В следующий раз могу и опоздать. — Короткий кивок — и он растворился в сумерках.
Агафья втолкнула Милаву в ворота. Перепуганный ключник Селиверст всплеснул руками:
— Господи! Сударыня Милава! Что случилось?!
— Молчи, Селиверст, — резко оборвала Агафья. — Подай горячей воды в горницу. И ни слова матушке Людмиле, пока я не скажу. Идет?
Она повела Милаву по темному коридору. Ту всю трясло. Не от холода — от ломки всего мира.
— Мы дома, — прошептала Агафья, прижимая подругу, когда дверь горницы захлопнулась. — Мы дома, Милавочка. Все кончилось.
Дверь распахнулась. Людмила ворвалась — и лицо ее, искаженное страхом, сменило гнев на ужас.
— Дитя мое! Дочь! — Она бросилась к Милаве, оттолкнув Агафью, и схватила дочь в объятия, не замечая грязи. Руки дрожали. — Жива! Слава Единой Матери Спасительнице, жива! Я думала… — Голос сорвался на рыдание — подлинное, неудержимое. Просто мать.
— Людмила Ростиславна, все обошлось, — быстро вставила Агафья. — Милава… потрясена честью! Воздуху захотелось… Заблудилась. Капитан Борис помог… — Она опустила самое страшное. — Мне пора. Матушка волнуется. — Агафья метнула Милаве сочувственный взгляд и выскользнула.
Людмила, дрожа, отстранилась. Глаза, полные слез, выискивали следы порчи.
— Слава Святой… слава Святой… — прошептала она, но в голосе уже проступали яростные ноты.
Она медленно провела рукой по грязному рукаву дочери.
— Что это? — голос зазвенел. — Что за позор?! Порвано! Грязь! Как нищенка! Ты — будущая княжна! Гизела! Позоришь род! — Она схватила Милаву за руку, оставляя синяки, и потащила в смежную горницу, где стоял таз с водой. Дверь захлопнулась.
— Снимай! — приказ был ледяным. — Всю мерзость!
Милава повиновалась. Платье соскользнуло. Людмила схватила жесткую щетку, окунула в кипяток, намылила.
— Руки! — Она схватила руку дочери и начала тереть. Яростно. По коже пошли красные полосы.
— Стой, мамочка! Стой! Больно! — вскрикнула Милава.
— Будешь знать! Будешь помнить! — шипела Людмила, не останавливаясь. Щетина впивалась, сдирая кожу. — Ни шагу! Ни шагу без спроса! Слышишь? Ты дочь — княжества! Церкви! Моя! Дурь кончилась! Сегодня! — Щетка прошлась по боку, оставив кровавую ссадину. Милава вскрикнула. Людмила на миг замерла, глядя на кровь. И снова принялась тереть. Беспощадно.
Когда Милава, дрожащая, с покрасневшей, содранной кожей, стояла, завернутая в белоснежную простыню, Людмила отбросила окровавленную щетку. На простыне проступили красные пятна. Дыхание матери выровнялось. Контроль вернулся.
— Слушай и запомни, — тихо, но твердо. — До дня Посвящения и Венчания ты не выйдешь за порог. Ни в сад. Ни к окну. Уроки благонравия и догматы веры — здесь. Ключница спит тут. — Мать грозно посмотрела в потухшие глаза дочери. — За дверью — двое стрельцов. С приказом стрелять в любого, кто тебя выведет без моего слова. И в тебя, если побежишь. Поняла?
Милава не ответила. Смотрела на кровавые следы. На порванное платье в углу. На зарешеченное окно. Клетка стала явной. Настоящей, каменной. С надзирателем. И с замком из приказов.
Оставалось лишь отсчитывать дни до смерти Милавы и рождения Гизелы.
Людмила кивнула ключнице — старухе с глазами как у змеи.
— Уложи ее. Глаз не спускать.
Дверь захлопнулась. За ней — голос Людмилы, отдающей приказы стрельцам.
Милава стояла, завернутая в простыню, как в саван перед жертвоприношением. Кожа горела. В ушах звенело. Гизела. Посвящение. Венчание. Турнир. Камни веры, воли и страха возвели стены. Лес и Ярон стали теперь недостижимым миражом.
— В постель, барышня, слышали, что матушка приказала? Лучше не противьтесь, хуже будет…
Ключница подошла, костлявые пальцы коснулись плеч. Милава вздрогнула, но позволила себя уложить. Старуха задула свечи, погасила лампу.
— Доброй ночи! — слова улетели в темную пустоту.
Милава еще долго смотрела в темноту. Слез не было. Только холод камня. И тихий, ледяной шепот где-то под содранной кожей и сломанной волей: Добьюсь тебя. Или сожгу все дотла.
Это была клятва.
Дверь снова захлопнулась. Щеколда щелкнула снаружи. Потом — еще одна, ниже.
Два замка. Две щеколды.
Тюрьма.