Показательный дивизион

Технику отправляли, на замену устаревшей, в полк под Свердловск, который сбил Пауэрса. Конкретно же, поразил цель дивизион из-под Косулино, стреляли ещё из Монетки и показательный дивизион, в котором мне пришлось продолжить службу. Он сбил самолёт нашего майора перехватчика.
 Поначалу у меня было впечатление, что попал в райское место. Расположен дивизион был в бору, все дороги, площадки и плац покрыты асфальтом, всё ухожено, много цветников. Везде порядок. Шикарная казарма и спортгородок. В казарме пол покрашен салатной краской, в проходах ленты зелёного линолеума, на окнах цветы, на стенах картины. Кровати с поролоновыми матрацами. Столовая по тем временам просто обалденная, вместе с поваром абхазцем. А баня потрясающая, о ней ниже. Но этот рай быстро сменился на ностальгию по прошлому дивизиону. Видимо, всё-таки главное – это люди. Здесь же – по большей части – солдафоны, стремящиеся выслужиться. Сами условия вынуждали их такими становиться. Организованного досуга здесь никакого не предвиделось, каждый проводил его по-своему. Поначалу изнурительная работа по замене техники. Единственное, что меня порадовало, за мной в дивизион прибыл тёзка Гришанов.
Но появилось одно удовольствие – баня. В деревне я бани не очень жаловал: в детстве сильно угорел, да и не мог мыться, когда в ней жарко, потому что обычно помещение оказывалось одно. Забегу вперёд, раз затронул эту тему, так как после армии не мог без парной и обычно шёл в самый жар, а мылся после этого, даже зимой в не отапливаемом пристрое к бане. Здесь же в данном сооружении по отдельности присутствовали: раздевалка, комната отдыха, моечная, парилка. В парилке потолок был на высоте около четырех метров и три полка. Внизу, как правило, дежурил салага и поддавал пару, по требованию парящихся «стариков». Для этого использовалась заваренная хвоя. От её аромата кайфа ещё добавлялось. А повар на этот случай готовил крепкий квас. Поначалу я чуть не сварился, когда забрался на самый верх, пришлось срочно слетать вниз. Но освоился быстро, стало затягивать и сильно нравиться, особенно, когда после парилки залетаешь в сугроб снега, скрываясь в нём с головой. Кайф – просто неописуемый. По теплу обливались водой из колодца, который располагался рядом с баней. Всё это размещалось прямо между вековых сосен.
Развлечением у «стариков» были гонки на ТЗМ. Устраивали их втихаря. А так как гонять приходилось между деревьев – машинам доставалось, но удавалось выкручиваться. В свободное время я решил углубиться в электронику и штудировал, имеющуюся по ней литературу, в библиотеке. Назначили меня заместителем командира первого взвода, а тёзку – второго. Третьим номером мне в расчёт попал редкий «рукодельник», руки у него росли непонятно откуда. Никакую работу доверить такому умельцу самостоятельно было невозможно, как ни пытался. У него хорошо получалось только всё испоганить. После таких исполнений приходилось результаты его трудов перепроверять и – как правило – переделывать, на что времени тратилось больше. Что же, касаемо техники, здесь вообще доверять было страшно. Хочу привести последний случай его рукоделия, когда дал ему задание покрасить шлагбаум белыми и чёрными полосами. Но когда увидел работу – чуть не выпал в осадок: полосы почему-то оказались разной длины, некоторые отличались по размеру раза в два, а то и более, мазки белого и чёрного цвета заползали на чужую территорию, под шлагбаумом лужи краски. И каким-то образом умудрился даже пусковую измазать в нескольких местах, а роба его походила на маскхалат. По профессии на гражданке он значился, как токарь. Поэтому я, вне себя от такого художества, выдал ему:
– Слушай, токарь, ты, кроме ложки, что-то в руках держал!?
– Да, – промямлил тот, все-таки не решившись назвать – что.
– Убирайся с моих глаз долой! Тебя самого надо в бочку с уайтспиритом сейчас опускать. Это же надо умудриться, при такой элементарной работе – так всё испоганить!
До этого я уже просил комбата куда-то перевести этого умельца. А когда он посмотрел на его мастерство, упрашивать больше не пришлось. Такого нельзя переводить и в хозвзвод, поэтому из дивизиона товарища куда-то упрятали. Надо сказать, что во второй расчёт моего взвода попал ещё один маменькин сынок, с которым поначалу пришлось тоже помаяться. Родители у него были высокопоставленные чинуши в Москве, до отца видимо дошло, кого они воспитали, и, несмотря на уговоры матери, решил его поучить уму-разуму, отправив в армию вместо освобождения от неё. При подъёме он, как и многие поначалу, в норматив не укладывался и поэтому по-свойски, как «старики», называя меня Володя, просил, делая мне как нисхождение: «Давай вечером потренируемся, а не сейчас?» Такой, по нашим понятиям, наглости мне ещё встречать не приходилось. Он постоянно пытался отлынивать, чего-то выпрашивать. Но парень был толковый и когда до него дошло, что этим только усугубляет своё положение, попёр в гору и довольно успешно, а через полгода был одним из лучших по многим дисциплинам. А на перекладине ему в дивизионе не было равных. Когда же приехал папаша – искренне порадовался за сына. Правда, после этого его перевели в Москву.
С начальником штаба у нас отношения не складывались, снисходительным он был только к тем, кто безропотно умел брать под козырёк любые его команды. А я однажды позволил себе с ним не согласиться во время занятий. Майор ко всему придирался, на политзанятиях постоянно пытался меня заловить. А при большом желании сделать такое, особого труда не составляло. Мне было не понятно – из каких побуждений. На рожон я ему не лез. И как ни старался разбираться в том, чего никогда не любил, но выкрутиться не всегда удавалось: никакая смекалка на него не действовала. Правда двойки не ставил, но тройки иногда не миновали, а подобное – завал для расчёта и взвода. Это был сухой ходячий устав, к тому же достаточно жёсткий к солдатам. Для него существовал только командир и подчинённый, как приложение к уставу. Каких-то человеческих отношений у него не предусматривалось. Недолюбливал его весь дивизион. Придирался он ко всему и далеко не всегда по делу. Однажды мне случайно удалось подслушать его наставление офицерам: «Солдат – это тряпка, за три года её надо выжать насухо, а сейчас и вообще должны перейти на двухгодичную. Жалеть их нечего!» Об этом я рассказал Гришанову и ребятам своего расчёта с просьбой никому не передавать, но это красноречие быстро разнеслось по всему дивизиону. Каким-то образом он меня вычислил и теперь, угощал даже двойками. Чтобы этого не происходило, я попросил комбата ставить меня в караул, когда проходили политзанятия. Но это не всегда получалось. Его свинцовый взгляд и слегка заметная злорадная ухмылка в подобной ситуации уже начали продавливать и внутри появлялось тягостное неудовлетворение. Он задавал каверзные вопросы, на которые сложно было ответить однозначно, да ещё и в нужном ему стиле. В них просматривалась одна цель – придавить и расплющить. Он хладнокровно, обосновывая неразумность моих ответов, со скрытым удовлетворением, но внешним на словах неудовольствии моими знаниями, ставил три, да ещё и с минусом, а то и два – дескать на тройку не дотянул.
Тренировки на заряжания здесь не были такими интенсивными, а после того, как стали выполнять норматив, чаще ограничивались одним заряжанием. Дивизион год назад отстрелялся, поэтому в ближайшем времени можно из кожи не вылезать. Командиры расчётов обычно ездили на прицепе, я тоже себя не стал утруждать и последовал их примеру, лишь иногда проверял себя, для поддержания формы. Но как оказалось, при заряжании в ПХЗ часть ребят подрезали на противогазах «хрюшки», так мы называли выступающие надо ртом части противогаза, в которые вставлялись мембраны, чтобы разборчивей говорить по телефону. Когда же нас загнали в палатку с отравляющими веществами для проверки противогазов, где концентрация была не высокая, то всех с подрезанными «хрюшками» пришлось выносить. Мало того, что они сами себя наказали, и получили нагоняй от командиров, но и наградой для всех вынудили командование снова гонять нас по заряжанию в противогазах. А перед тем, как пустить газ, у нас спрашивали, про исправность противогазов, но те понадеялись на русский авось.
Надо сказать, что теперь нам, как старослужащим, было забавно смотреть на молодёжь в столовой. Я уже не съедал почти половину положенного рациона, первое вообще не ел, но эти избытки с удовольствием уплетали мои молодые орёлики.