Голод

                1936 год. Страшная засуха в Сибири.
Дождя не было практически всё лето; горе и голод обрушились на только начинающую вставать на ноги страну.
- Васька! Опять к тётке Рипке за огурцами лазил? Смотри, задницу обдеру, ещё раз пожалуется. - Отец ещё долго шумел, угрожая расправой, наконец запряг в телегу коня и, гремя колёсами по иссохшей дороге, уехал.
Васька вылез из укрытия, прищурившись, осмотрелся.
- Да… В картошку не спрячешься. Июль, а ботва по три былки. Дождика надо, - подумал Васька по-хозяйски.
 Крадучись, пролез в полузасохшие заросли крапивы, растущей на меже в конце огорода. Раскопав сухую траву, вытащил огурец.
- Соли бы, - подумал Васька, аппетитно хрустя огурцом.
 - Домой не пойдёшь, не дай бог тётка Рипка припрётся. Мамка то на работе. Надо капусту полить, это не огурцы. Не польёшь - пощады не будет.
Васька деловито положил старую выцветшую фуражку на бугорок со спрятанными огурцами и пошёл в дом. Ловко залез на бревенчатую ограду, выглянул на улицу, чуть приподняв голову над забором. Тихо, нет его страшного врага. А он-то и не балует сильно. Ну, залезет один раз в день, выберет четыре огурца побольше, тихонько, не ломая, не помяв ботву, вырвет. И незаметно, не тревожа траву на меже, уползёт к себе в огород.
- Жалко, что ли? Детей малых нет, выросли уже. У каждого своя семья, сами пусть огурцы садят. «Внуки не покушают», - скривившись, передразнил Васька - подражая бабке-соседке. Чёрт её принёс невовремя. Только уходить собрался – нарисова-лась, не сотрёшь. Да и видела его только сзади. Пусть докажет, что это он.
Васька зашёл в хату, полез на печку. Покопавшись, вытащил дедов кисет.  Дед Ляксандра прятал его в трубе, за выщерблен-ным кирпичом. Снаружи не видно, и не подумаешь, что кирпич
вытаскивается.
- Ага, думал: внучок - дурачок, - позлорадствовал Васька.
Взял обрывок газеты, ловко согнул, провёл слюнявым языком по согнутой кромке. Оторвал, долго пальчиками, с одной стороны, изгибал цилиндриком. Со знанием дела, не жалея, насыпал самосад, свернул, послюнявил краешек газеты, склеил, скрутил один кончики и со внутренним довольством отметил:
- Хорошааа.
В сенях стукнула дверь, раздались шаги. Васька быстро затолкнул кисет под старенькую фуфайку и вьюном соскользнул с печи. Сунув самокрутку, зажатую в кулаке, в штаны, присел у стола, закинув ногу на ногу.
Дверь распахнулась, и через высокий порог покатились карапузы. Первым вышагивал двухлетний Ванька, держа за руку близняшку Маньку: они всегда неразлучно ходили вместе. За ними семенила трёхлетняя Нинка. И завершала процессию Анька. Анька была на два года старше Васьки, ей недавно исполнилось одиннадцать лет. Самый старший был Колька, ему уже исполнилось четырнадцать, он уже как мужик, наравне со взрослыми, работал в совхозе.  Анька подозрительно посмотрела на взъерошенного Ваську:
- Опять табак воруешь? Скажу деду.
- Ябеда. Иди докладывай.
- Ань, ись хочу, - заканючила Нинка.
- Рано ещё, всю картоху слопаете, а в обед что есть будем?
Васька с жалостью посмотрел на малышню:
- Иди в конце огорода, огурцы в крапиве, на меже. Я фуражку сверху положил. Да смотри, спрячь в подол, чтобы тётка Рипка не увидала.
Анька с улыбкой, засуетившись, метнулась на огород.
Васька неторопливо, как человек, знающий себе цену, вышел на крыльцо. Ребятня гуськом потянулась за ним. Усевшись на крылечко, достал из расщелины в углу дома кресало. Ударил пару раз, выбивая искру на высушенный мох, закурил.
Прибежала Анька, принесла три больших огурца, отдала малышам, сама, откусывая по очереди от каждого огурца мелкие кусочки, похрумкивала вместе с ребятнёй. Васька посмотрел с жалостью на её худенькие плечи с выступившими лопатками, заострившийся нос и впалые щёки.
«Скотина я, сам огурец сожрал, нет чтобы Аньке принести. Она целый день с ребятишками вместо няньки, и по дому вся работа на ней», - подумал Васька.
- Ладно, пойду капусту полью, - поднявшись, потянулся.
- Вот и правильно, Васечка, вот и правильно, а то я сёдня ничего не успеваю, замучили маленькие: то ревут, то ищи их, то переодень, - нараспев запричитала Анька.
Взяв вёдра, Васька побрёл к обмелевшему озеру. Озеро было рядом, метрах в тридцати от огорода. Вдоль него росли десятка два берёз да по берегу - густые кусты ракиты. Но сейчас нужно было ещё метров десять-пятнадцать пройти по обмелевшему, по щиколотку в грязи, дну. Васька задумался о чём-то о своём, таская воду, и, когда в очередной раз принёс воду на огород, понял, что вся капуста полита. Смахнув с носа капельку пота и почесав макушку, задумался:
«А дай-ка я десять кустов картошки полью, что рядом с капустой».
Закончив работу, полюбовался плодами своего труда. Посапывая от удовольствия, побрёл к дому.  Что-то перевернулось в этот день у него в душе: то ли жалкий вид исхудавшей сестры, то ли он просто в один день повзрослел.
Так и не поняв, что случилось, только с этого дня часть работы, которую Анька делала по дому, он взял на себя. Всё лето, до самой осени, он добросовестно поливал капусту, морковь, огурцы и десять кустов картошки. Иногда, думая «зачем», никто картошку поливать не заставляет. Отец, увидев такие изменения, подумал себе в усы:
- Повзрослел пострел.
Васька был не то что хулиганистый, но, как его звали, - бешеный.
Случилось это три года назад. Старший брат Колька привёл домой двух своих подружек. Батя с мамой уехали на свадьбу к кумовьям в соседнюю деревню, Анька, освобождённая от дневных хлопот, убежала в клуб (смотреть, как танцуют).
Васька лежал на печке, полудремал, полуслушал трёп девчонок. Проснулся он от того, что Колька толкал его в бок:
- Васька, в подпол сгоняй, достань парочку огурцов из бочки.
- Чего?
- В голбец, говорю, спрыгни, огурцов достань.
Васька хотел возразить, но Колька стащил его с печи, поддав подзатыльника. Взяв чашку, Васька спустился по шаткой лесенке под пол, зажёг лучинку, стоявшую в банке в углублении, вырытом в земле. Повернувшись, пошёл к бочке. Что было потом, он помнил плохо. Из-за бочки вылезло что-то волосатое, небольшого роста, и, повизгивая, пошло на Ваську. Очнулся он, лёжа на полу, Колька брызгал на него водой изо рта, Клавка – подружка Кольки - гладила его по руке, приговаривая:
- Ай, божечки! - а за ними стояло оно: волосатое, обросшее шерстью, с чёрной рожей и горящими огнём глазами. Три недели Васька не вставал, не мог пошевелить, ни рукою не ногою, не мог ни есть, ни пить. Потом стал понемножку отходить. Мать сутками не отходила от кровати. Когда взгляд стал осмысленным и Васька стал есть, мать заплакала. Плакала долго, навзрыд, прижавшись к исхудавшему тельцу сына.
Васька молчал год. Нет, он всё понимал, но вместо слов вырывалось что-то наподобие мычания. Такое чувство, что мышцы на лице и язык завязали в узелок.
Через год он заговорил: иногда чисто, когда волновался - заикался, и чем больше волновался, тем труднее выговаривал слова. Когда волнение переходило какую-то грань, он падал. Тело словно стягивало судорогой; нет, он не бился в конвульсиях, как при падучей, он просто замирал с искажённым от боли лицом, словно стянутый невидимыми верёвками. И хоть узнал он, что его просто решили попугать Колькины подружки, вывернув шубу и измазав лицо сажей, но то, что с ним случилось, осталось с ним навсегда. После такого испытания он ходил молчаливый, замкнутый, словно вокруг никого не было. И если кто в это время цеплял его разговорами ли, обидой, он дрался. Дрался грубо, не жалея никого и не думая, что может покале-чить. Его начали бояться даже взрослые, и кличка «бешеный» прицепилась к нему вместо имени.
Со временем как-то всё сгладилось, лишь задержка речи да неконтролируемая ярость остались в поведении Васьки. За год одиночества Васька научился многому, Он научился думать, быть расчётливым; его дерзость, доходившая иногда до абсурда, часто помогала ему в безвыходной ситуации. Васька обшаривал все огороды: нет, он ничего не ломал, не забирал всё, что найдёт - он брал столько, чтобы выжить. Выжить самому и Аньке. Когда появились малыши, брал на их пай. Два раза его ловили, били нещадно; однажды, перелезая через плетень, он напоролся на старую косу, лежащую остриём вверх. Разрезав ногу до кости, не успокоился. Теперь, принося поживу для еды, иногда прихваты-вал с собой довольно сносные обточенные литовки. Насадив их на косовище, или дарил, или отдавал кому - за надобностью, за еду.
Пришла осень. Картошку копали со слезами на глазах. С поливаемых Васькой кустов накопали четыре ведра - три куста, ведро с небольшим гаком. А с остальных двадцати четырёх соток - с большим трудом тридцать вёдер мелкой, с воронье яйцо. картошки. Снесли всё в голбец, ссыпали в уголок, где обычно хранилась свёкла. Вечером Васька, лёжа на печке, подслушал разговор между матерью и отцом:
- Ну что, Таисия, будем делать? Ведь пока на работе, до нового года ребятня картошку съедят. Не уследишь. Садить весною чем будем? Хочу подпол заколотить. Так надёжнее будет.
- А что делать? Прав ты, Артемий. Если не сохраним картошку на семена, на будущий год по миру пойдём.
 Утром мать сварила целое ведро картошки. Васька с Анькой набрали две эмалированные кружки семечек конопли. Мать потолкла коноплю с солью, раздавила туда два зубчика чеснока. Залила конопляным маслом картошку, долго трясла, закрыв крышкой ведро, чтобы масло пропитало все картофелины.
Ели взахлёб, от пуза. Васька, переваливаясь, вылез из-за стола, стащив у деда Ляксандры табаку на закрутку, закурил, спрятав-шись за сараем. Задумавшись, не заметил, как подошёл и сел рядом отец. Прятать цигарку было поздно; наклонив голову, молча ждал наказания. Отец, как будто не замечая, что Васька курит, обняв его, заплакал.
- И почему мне не допёрло поливать картошку? Хоть третью часть, хоть сколько-нибудь.
Так они и сидели. Батя взял огарыш из рук Васьки и затянулся пару раз - взахлёб, до обжига пальцев. Закашлявшись, сунув Ваське огарок назад, молча встал и ушёл, понурив плечи. Так уходит человек, понимающий свою глубокую вину.
Зимой умерли Ванька и Манька; они даже не умерли, а словно растаяли, оставив после себя исхудавшие мумии. Выданную за работу в колхозе пшеницу, где процентов пятьдесят была полова, съели к новому году. Мололи её на деревянной крупорушке с вбитыми металлическими клинышками. С осени добавляли лебеду, зимой мать, горестно вздыхая, добавляла берёзовую кору.
   Ванька умер в январе, Машка - в конце февраля. И тут отец не выдержал: матерясь и проклиная всех святых, вырвал с крышки подпола гвозди и, почти прокричав: «Ешьте», - заплакал.
Мы резали пластиками картошку, жарили её на железном, покрасневшем корпусе печки-«железянки», подсаливали и смаковали от наслаждения.
Много лет прошло с тех пор. Николая, который всю блокаду воевал в Ленинграде, убило при освобождении Витебска. Васька вырос, но заикаться так и не перестал, и приступы ярости нет-нет да посещали его. Воевать он не воевал: в сентябре сорок пятого ему исполнилось восемнадцать лет. Батя, болевший туберкулёзом, умер четырнадцатого мая 1945 г. А Ваську, как старшего в семье, на службу не взяли. Сыграло, наверное, в этом и то, что до 20 лет он так и падал от волнения и лежал часами с перекошенным лицом от боли. Дед Потап, смотревший его сразу после испуга, сказал, что это «младенчик». Но кто мог поверить, когда «младенчиком» болеют дети до года? Но Васька всю жизнь верил в то, что сказал лекарь, особенно после того, как в тридцать лет дед вытащил его с того света.
Но это уже совсем другая история.
                30. 08. 2024 г.