Военный госпиталь

Мы ехали в купе СВ, поезд «Москва — Санкт-Петербург», и бутылка «Посольская» между нами таяла куда быстрее, чем расстояние до Питера. Мой партнёр по бизнесу — человек, которого я всегда считал несгибаемым, — вдруг замолчал, посмотрел в чёрное окно, где мелькали редкие огни, и сказал:
— А хотите, расскажу вам, как я в девятнадцать лет чуть не поседел? Не от пули, не от бандитов — от собственного аппендикса. И страшнее всего было вовсе не под ножом хирурга.
Он налил себе ещё, и в стуке колёс я услышал его историю — почти слово в слово, как он сам мне её рассказал.
                * * *
После подъёма взвод, как обычно, побежал по кругу плаца — утренняя физическая зарядка, святое дело. На третьем круге у меня будто кто-то повернул нож в животе. Я сел на скамейку. Для моего командира это было явлением почти сверхъестественным: солдат, севший посреди зарядки, — такого он не видел со времён своего собственного дембеля.
— Романов, ты что, охренел? — он навис надо мной, уперев руки в бока.
— Живот... товарищ капитан. Сильно.
Он послушал меня минуту, посмотрел так, будто взвешивал, не хитрость ли это, и махнул рукой:
— Дуй к врачу. Бегом, раз бегать ещё можешь.
В приёмном отделении меня принял лейтенант Жуков — молодой военный врач с той особой уверенностью, что даётся только два года после института. Он уложил меня на спину, потом на бок, ткнул пальцем в живот раз, другой — и я взвыл.
— Ну что ж, — сказал он с удовольствием человека, поставившего диагноз раньше, чем его попросили, — подозрение на аппендицит.
Он повернулся к фельдшеру:
— Вызывай «скорую». А я пока позвоню в госпиталь — пусть готовят стол.
— Ой... — только и выдавил я, чувствуя, как страх оказывается сильнее боли.
— Терпи, солдат, — лейтенант хлопнул меня по плечу с тем сочувствием, за которым ничего не стоит, — будешь генералом.
И вышел, явно довольный собой.
                * * *
Гарнизонный госпиталь стоял в городе Пермь, это в пятидесяти километрах от части. В приёмном блоке у меня отобрали форму — как отбирают документы у арестанта — и выдали взамен коричневый халат и тапочки, будто в этой одежде человек становится уже не солдатом, а просто телом, которое предстоит вскрыть.
Хирург — плотный человек с усталыми глазами — мял мой живот, спрашивал, чем я болел, какие лекарства пил, а потом произнёс приговор с той же будничной интонацией, с какой говорят о погоде:
— Всё ясно. Острый аппендицит. Резать надо, к чёртовой матери, пока перитонит не начался. — Он повернулся к санитарам. — Покажите ему, где бриться, через час — в операционную.
Медсестра сунула мне бритву и коротко объяснила, что и до какого уровня нужно выбрить. В туалете, стараясь не думать ни о чём, я исполнил приказ буквально.
Каталка грохотала по коридору так, будто сама была недовольна своей работой. Меня ввезли в операционную — большое, ярко освещённое помещение, полное блестящих приборов и ламп, под которыми, кажется, невозможно спрятать ни одной мысли. Ужас подступил тихо, но верно.
Хирург заметил моё лицо и решил пошутить:
— Да ты не бойся. Я недавно с отличием получил ветеринарный диплом.
Шутка повисла в воздухе — смеяться я не смог.
— Знаете... — пролепетал я, — у меня, кажется, уже и не болит ничего.
— Не бойся, — усмехнулся он, — мы там чуть-чуть подрежем брюшко. Нам от тебя нужен только маленький отросток в кишке, больше ничего не тронем.
Операционная сестра поставила капельницу, подключила приборы, у изголовья появился анестезиолог с маской в руках. Наркоз вошёл в вену тёплой волной — и мир аккуратно закрылся, как книга.
                * * *
Очнулся я в палате, не понимая, где верх, где низ. Очков не было, всё плыло молочным туманом. Рядом стояла капельница, тонкая трубка соединяла её с моей рукой. У изголовья маячила белая размытая фигура — она сказала, что сегодня есть и пить нельзя, а завтра можно будет жидкую кашу и минералку без газа. Голос фигуры был добрым, но слабость оказалась сильнее любопытства, и я снова уснул.
Через пару часов, придя в себя окончательно, я осмотрел живот — намазанный йодом, аккуратно забинтованный справа. На тумбочке нашлись очки. Надев их, я наконец разглядел палату: десять коек, голубые стены, соседи — такие же солдаты в одинаковых коричневых пижамах, все после операций.
Та самая туманная фигура оказалась молодой красивой медсестрой-блондинкой. В очках я вдруг застеснялся жаловаться ей на боль — как будто это было бы невежливо. Она и без слов всё понимала, вколола димедрол с анальгином, и боль ушла куда-то в сторону, оставив только приятную тяжесть в теле.
                * * *
Жизнь в госпитале выстроилась быстро и по-своему уютно. Подъём в семь, обход хирурга, уколы, витамины, разговоры на языке, который понимают только больные: цвет мочи, температура, снятие швов.
— Так, Романов, как самочувствие? — медсестра листала историю болезни, не поднимая глаз.
— Да вроде нормально.
— Вот витамины. В восемь — на перевязку.
Завтрак был скромным даже по солдатским меркам: каша без вкуса и запаха, будто сваренная из клейстера, чай без сахара, чёрный хлеб с тонким, почти символическим слоем масла.
После завтрака старшая медсестра — та самая блондинка — устраивала перекличку ходячих больных и распределяла их по нарядам: кто на кухню, кто на овощной склад, кто в город за продуктами. Я, ещё «полуходячий», сидел дневальным в коридоре и наблюдал за чужой жизнью госпиталя — единственным доступным мне развлечением до обеда. После обеда наступала свобода: кто спал, кто играл в шахматы или карты, кто травил анекдоты. По вечерам в коридоре иногда включали телевизор — офицеры милостиво выносили его из своей палаты.
                * * *
Через неделю меня перевели в ходячие и назначили дежурным по уборке операционной. Работа была простая и жуткая одновременно: убирать использованный перевязочный материал, бельё, переносить резецированные органы в специальные ёмкости, следить за чистотой.
Когда шла операция, я устраивался в углу и, вытянув шею, наблюдал за руками хирургов — казалось, они живут какой-то отдельной, никому не понятной жизнью внутри своих операций.
— Скальпель, — ронял главный хирург, не оборачиваясь, и ассистент вкладывал ему в руку сверкающий инструмент.
— Ножницы.
— Зажим.
Слова падали короткие, точные, без единого лишнего звука — и от этой скупости становилось только страшнее. Я не понимал, что происходит под их руками, но чувствовал: от этих действий зависит чья-то жизнь. Ассистент подключал незнакомый прибор, что-то записывал в журнал. Анестезиолог следил за наркозом молча, как сторож у важной двери. В операционной царила абсолютная тишина, нарушаемая только голосом хирурга да писком кардиомонитора — единственного, кому здесь разрешалось нервничать вслух.
— Порядок, зашиваем, — говорил хирург, и операционная сестра делала первый шов, второй — так быстро, что глаз не успевал уследить. Вместе с сужающимся разрезом спадало и напряжение в комнате, и я слышал уже собственное имя:
— Андрей, убери в ёмкость для органов.
Я отводил взгляд от операции и молча принимался за свою часть работы.
                * * *
Однажды вечером, направляясь смотреть телевизор, я почувствовал, как меня цепко хватают за рукав. Дежурная медсестра хирургического отделения — полноватая женщина с копной каштановых волос и голосом, не терпящим возражений, — смотрела на меня в упор.
— Романов, ты же в операционном блоке работаешь. Мёртвых не боишься?
Вопрос был с подвохом, и я это почувствовал, но отступать было поздно.
— Да нет, чего их бояться, — ответил я с ухмылкой, которая далась мне куда легче, чем следовало.
— Вот и славно. — Она мгновенно посерьёзнела. — Надо в морг сбегать, бирку на ногу трупу повесить. Пустяк, справишься. Вот ключи, вот бирка.
Она вложила мне в руку ключи с такой уверенностью, что спорить стало почти неприлично. Я покраснел, проклиная свою минутную бравость: на дворе стемнело, а идти одному в морг совсем не хотелось. Я попытался вывернуться:
— Светлана Михайловна, там сейчас как раз хорошая передача начинается... И потом, я же не разберусь, кому именно бирку вешать.
— Романов, там всего три тела. Два молодых, а третий — старик, подполковник Шаримов. Ему бирку и повесишь. На большой палец правой ноги.
Она подошла ближе, и я почувствовал резкий, тяжёлый запах духов «Красная Москва» — запах, который отныне навсегда свяжется у меня с этим вечером. Отступать было некуда.
— Понятно, раз надо, — процедил я сквозь зубы и взял ключи.
Лицо её смягчилось, будто экзамен был сдан, и она бросила мне вслед, почти шёпотом:
— В морге темно. Дверь откроешь — слева на стене выключатель. И свет потом выключи. Мёртвым он ни к чему.
Сказано это было так, что не разберёшь — всерьёз или в шутку. И это неопределённость пугала больше любой прямой угрозы.
                * * *
Морг находился в подвале. Спускаясь с третьего этажа, я по шагам сочинял план действий: правой рукой открыть дверь, левой — включить свет, двумя руками — надеть бирку, одной — погасить свет, и бегом наверх. План казался мне спасительно нелепым в своей подробности — как будто, разложив страх по пунктам, можно было его перехитрить. Я вспоминал анекдоты про морг, один за другим, лишь бы не думать о том, что ждёт впереди.
Подвал встретил меня скупым светом и запахом формалина, от которого сразу заворачивало желудок. У двери с надписью «МОРГ» сердце застучало так, что я слышал его отдельно от себя. Ключ дважды не попадал в скважину. Наконец засов поддался, я шагнул в темноту, нащупал выключатель — и в ту же секунду краем глаза увидел, как с одного из тел соскальзывает белая простыня.
Я отпрянул на два шага назад, не дыша.
Секунды тянулись. Потом — тем шёпотом, которым люди уговаривают самих себя в темноте, — я произнёс:
— Сквозняк. Дверь открыл — вот и сдуло.
Я стоял и смотрел на неподвижное тело ещё долго, высматривая малейшее движение, которого, разумеется, не было и быть не могло. Только когда убедился окончательно, позволил себе оглядеться: сырые стены, отбитая кое-где кафельная плитка, плесень по углам — и три обнажённых тела на мраморных столах, неестественного зеленовато-серого цвета, будто вылепленные из другого, нечеловеческого материала.
Пожилой седой мужчина лежал крайним. Я подошёл, стараясь не смотреть в лицо, надел бирку на большой палец правой ноги — кожа была холодной и твёрдой, как воск, — и, не оглядываясь, пошёл к выходу. Выключил свет уже на бегу, запер дверь и взлетел по лестнице так, будто за мной гнались.
К себе на этаж я вернулся с новым, странно острым ощущением — будто впервые за долгое время по-настоящему почувствовал, что жив.
В коридоре гремел смех — крутили КВН. Сосед по палате замахал мне рукой, показывая на свободный стул. Я сел рядом, всё ещё немного зол: пока я разговаривал с мертвецами в подвале, здесь смотрели телевизор.
— Ты где пропадал, Андрей?
Я посмотрел на него с обидой, которую хотелось растянуть подольше:
— Расскажу перед сном. Не поверишь, с кем я сегодня познакомился.
                * * *
Почти два месяца я прослужил санитаром в операционном блоке, и, признаться, воспринимал это время как курорт — не худший способ провести армейскую службу. Потом за мной пришла машина из части, и меня вернули в эскадрилью — снова электромехаником истребителя-перехватчика МиГ-25, снова в долг перед Советским Союзом, который, как выяснилось, не спешил его прощать даже прооперированным.
                * * *
Партнёр замолчал и посмотрел на пустой стакан так, будто там ещё оставалась история.
— И знаете, что странно, — сказал он после паузы, — из всего госпиталя мне до сих пор снится не операция. Снится морг. Тот выключатель слева от двери.
За окном уже начинало светлеть — где-то там, впереди, был Питер. Я разлил остатки «Посольская» по стаканам, и мы чокнулись — за здоровье, которое, как оказалось, не всегда стоит бояться терять.