Город на холме. 33

33. Как начался новый поход. Говорит Альдо Кавальканти

Пока шла зима, а мы были в отпуске, то не сильно-то следили за делами синьора Форли Франческо Орделаффи. Кардинал-легат не вспоминал о нашем городе, так что жизнь шла спокойная, и все были довольны.
Синьора, здоровье которой значительно улучшилось, в середине зимы возобновила переписку с какими-то своими дальними родственниками, и они снабжали её последними новостями. Из этих писем мы узнали, что  кардинал-легат попытался ещё раз склонить синьора Франческо к миру на Рождество, пообещав подтвердить его права на Форли, Форлимпополи и близлежащие замки, а также даровать должность генерального капитана армии Святой Церкви, если он передаст под власть папы Кастрокаро, Мельдолу, Бертеноро и Чезену. Синьор Франческо, однако, заявил, что он не отдаст  папе даже Салютари, самый маленький и ничтожный из своих замков.
«Тогда весной вам следует ждать войско», - предупредил его посол.
В ответ синьор Франческо пришёл в такой гнев, что едва не растерзал посланца на месте.
«Убирайся в течение часа, - заявил он, - дальше я за себя не отвечаю».
Вернувшись к кардиналу-легату, посол сказал: «Сердце фараона ожесточилось, и он не захотел отпустить народ Божий».
Этими словами он хотел сказать, что синьор Франческо не пожелал освободить свой народ от тягот войны.
На это кардинал Альборнос ответил: «Фараон, который притесняет народ, будет поглощён волнами».

Между тем, синьор Франческо принялся всячески укреплять свои замки, рассылая строительные материалы для того, чтобы его люди имели хотя бы временные жилища, где они могли бы укрыться от пронизывающих ветров, дождя и холода. В феврале он велел всем своим войскам съехаться в Форли и устроил им смотр, насчитав 900 конных и 1500 пехотинцев. Народ же в его владениях волновался и печалился. Он уже потерял урожай прошлого года, и теперь предвидел, что потеряет и будущий.
Синьор Джованни написал своему капитану, и тот назначил ему встречу в Фаэнце. На этот раз нашего господина сопровождали не только я и Филиппо, но ещё семеро крестьян с виллы синьоры, семьям которых за службу в военном отряде синьора было обещано полное прощение долгов за прошлый год. Кроме того, у нас появилась собственная телега для перевозки вещей. Мы прибыли на место к началу марта и очень вовремя, так как началась раздача денег, причем не только воинам, но и прислуге, а также возчикам в обозе. Получив звонкую монету на руки, наши люди обрадовались и взбодрились духом.

Капитан Микелотти был очень рад, что синьор Джованни прибыл на этот раз с таким пополнением, и наш господин в этот день был до обеда самым любимым и перспективным из числа его подчинённых, пока не прибыл следующий синьор со своими людьми. Капитан знал, что чем больше людей будет в его отряде, тем лучшие условия ему предложат, а потому постоянно пребывал в хорошем настроении.
Лагерь на этот раз был ещё обширнее и напоминал огромный город, и даже я несколько раз терялся среди его улиц с рядами палаток и вынужден был искать дорогу, спрашивая: «Не видели, где тут люди из Кастель-дель-Пьяно?»
Постоянно стоял шум от гула голосов, перекрикивания часовых, скрипа прибывающих отовсюду телег с продовольствием и ржания коней. По ночам ещё было холодно. Синьор запускал к себе под одеяло Неру. Я спросил его, как он может согреваться о собаку, если у неё всё время мокрые и грязные лапы. Господин ответил, что он вовсе не согревается, а греет собаку, потому что она с мокрыми лапами замёрзнет.
На третьи сутки мне повстречалось знакомое лицо. Услышав чьи-то возмущённые вопли, я с радостью узнал Бомболоньо: его только что обрызгал грязью проезжавший мимо всадник, и он высказывал ему вслед всё, что о нём думал.
На этот раз мы не стояли в поле слишком долго. Кардинал-легат вызвал на военный совет капитана Малатесту Унгаро, а также синьоров-кондотьеров Галеотто Малатеста из Римини, Альберто Алидози и других по поводу начала похода на Форли.
В последний день марта он велел капитану Малатеста Унгаро выступать на следующее утро.
Поговаривали, что капитан на это ответил: «Монсиньор, трава ещё мала. Лошадям будет мало корма. Давайте подождём ещё неделю или две».
Легат рассердился и сказал: «Ты – мой капитан, но уклоняешься от исполнения моей воли. Разве тебе известны мои планы? Что ты знаешь о моих замыслах? Поменьше думай и выполняй приказ: приведи всё войско в боевую готовность, чтобы завтра утром мы могли выступить в поход».

1 апреля войско поднялось и двинулось к Форли. Оно шло без остановки днями и ночами. Временами у меня так отваливалась спина от езды верхом, что я отдавал коня кому-нибудь из нашего отряда, а сам заваливался полежать в телеге. Как правило, по краям её сидело ещё несколько человек из нашего отряда. Хоть телегу и трясло на колчах, мне казалось, что её мерно покачивает. Я блаженно вытягивался и смотрел в темнеющее с каждым мгновением небо, пока не задрёмывал. Правда, я всегда просыпался от холода и, когда вставал, все части тела у меня начинали ныть только при одной мысли, что нужно снова влезать на лошадь.
Новый лагерь был разбит под Бруссадой – деревней, которую наши войска разорили ещё в прошлом году в отместку за неудачу в предместье Сан-Джорджо. Туда продолжали нескончаемым потоком прибывать подводы с продовольствием из верных папе городов.
Двух командиров отрядов, Галеотто Малатеста из Римини и Остазио да Полента из Равенны кардинал-легат отправил под Чезену, которую по поручению синьора Форли по-прежнему защищала его жена Чия дельи Убальдини. Прибыв на место ночью,  наши войска принялись разорять округу, захватывая крестьян в плен и угоняя скот, чтобы вызвать недовольство населения и лишить Чезену продовольствия.
В новом лагере у синьора было две неприятных встречи.
 
Однажды, когда мы стояли с синьором на каком-то пригорке и смотрели, что за повозки прибывают в лагерь, к нам сзади подъехал хозяин Бомболоньо. В прошлом году, хоть мы и были в одном войске, этот человек, похожий на ястреба, к нам не приближался, и господин наш с ним лицом к лицу не сталкивался. Был он из бывших гибеллинов и, должно быть, опасался за свою жизнь, а потому к людям, бывшим с ним ранее в одной партии, близко не подходил. На этот раз он что-то осмелел и окликнул синьора Джованни.
-Какая встреча, синьор Джованни Берарди! – воскликнул он насмешливо, не слезая с коня, на котором сидел. Позади него маячила ухмыляющаяся физиономия Бомболоньо.
-И вам моё почтение, синьор Альбергетти, - холодно ответил синьор Джованни, слегка качнув головой, так что нельзя было понять, выразил ли он ему уважение или проявил пренебрежение.
-Как же сын верного слуги императора докатился до того, что ныне находится в самом сердце папских войск? Что он тут делает? – продолжил всадник, нисколько не боясь, что его услышат. Как назло, близко никого не было, а меня он, видимо, помехой не считал.
-Думаю, то же, что и вы, синьор Альбергетти, - в тон ему ответил наш господин. -  Вы ведь второй раз участвуете в боевых действиях на стороне Церкви, не так ли?
-Как вы полагаете, синьор Берарди, - снова пристал к нему тот дьявол, - не пора ли исправить эту ошибку?
-Я не совершаю ошибок, так что и исправлять мне нечего, - ответил синьор Джованни и отвернулся, всем видом показывая, что разговор окончен.
-Ну смотрите, как бы не пожалеть о своей опрометчивости, - сказал хозяин Бомболоньо с кривой усмешкой, после чего они ускакали.
Видя, что что грудь господина высоко вздымается и глубоко опадает от волнения, я осмелился спросить, что это за чёрт к нам приставал.
Синьор Джованни ответил, что это один из бывших соратников его отца, однако о нём он знает только то, что зовут его Джорджо Альбергетти, и что свои родовые земли и замок он потерял ещё в молодости, когда партия гибеллинов проиграла в его родном городе. Возможно, у него есть имущество где-то ещё, но о том нашему господину не было ничего известно.
-Вот ведь крючконосый бес! И не боится такие слова говорить белым днём в лагере войска папы! – воскликнул я.
-Я думаю, он полагает, что мы не решимся донести на него, чтобы не привлечь к себе внимания и не дать ему открыть рот ещё шире, - ответил синьор Джованни, - поэтому он такой смелый.
-Как думаете, синьор, он сможет нам сильно навредить? – спросил я.
-Надеюсь, что он просто выплеснул свой яд от досады на то, что продолжает спасать свою жизнь в лагере противника. Однако ничего исключать нельзя.
-Ладно, синьор, не расстраивайтесь, - попробовал я утешить нашего господина. – В прошлый год он нас избегал, может и сейчас поиграл в смелость без свидетелей и успокоится.
-Хотелось бы думать, что ты прав.

Следующая неприятная встреча произошла, когда наш главнокомандующий, Малатеста Унгаро, объезжал лагерь. За ним ехала свита человек в пятнадцать-двадцать. Никого из этих людей я не знал.
Мы с синьором Джованни откуда-то возвращались верхом, а потому посторонились, чтобы дать проехать главнокомандующему и его сопровождающим. И вот, когда они проезжали мимо, я увидел, что один человек из свиты в упор глядит в нашу сторону. Это был молодой человек лет на пять старше нас, цветущего облика и в хорошей физической форме. По нему было видно, что он всю жизнь провёл, не зная никаких трудностей ни в жизни, ни в деньгах. Когда он пристально глядел в нашу сторону, то на губах у него зазмеилась холодная, жестокая усмешка. Её можно было бы принять за презрение, которое выказывает разряженный отпрыск знатной и обеспеченной семьи, оказавшись посреди палаток рядовых воинов в военном лагере. Однако, эта усмешка предназначалась не окружающей обстановке. Когда процессия проехала, я, продолжая рассматривать богато одетых всадников и убранство их коней, повернул голову ей вслед и внезапно заметил, что с синьором Джованни делается что-то не то. Лошадь его переступала с ноги на ногу. Он же сидел в седле, словно был высеченной из дерева фигурой. Руки его жёстко сжимали поводья, так что костяшки пальцев совсем побелели, однако он вообще не обращал внимания на то, что делает. Глаза синьора Джованни остекленели, а лицо побелело так, словно вся кровь отлила у него от сердца.
Я попробовал окликнуть нашего господина, но он пришёл в себя только тогда, когда я потянул его за рукав. Бросив на меня дикий взгляд, он поскакал в сторону нашей палатки, выгнал всех оттуда (даже собаку) и запретил кому-либо входить. Несколько раз мы заглядывали внутрь, но видели только, что он лежит, отвернувшись к стене и обхватив себя за плечи руками.

Вышел он только поздно вечером и, рявкнув на всех, побрёл куда глаза глядят. Мы с Нерой на расстоянии потащились за ним следом. Должно быть, он хотел найти какой-нибудь безлюдный уголок, но в военном лагере это невозможно, поэтому он стал искать просто тёмный. Когда он дошёл до конца ряда тёмных палаток, где все, по-видимому, уже спали, то обернулся и спросил, какого дьявола мы его преследуем.
-Ну, мы же беспокоимся, - ответил я за себя и за собаку, которая глядела на хозяина и, не спуская с него глаз, медленно шевелила хвостом.
Тут из палатки высунулась чья-то лохматая голова и спросила, что мы ищем среди чужих палаток.
-Спите, - ответил я, - мы заплутали.
Мы двинулись в обратную сторону и, когда проходили мимо горящего костра, я заметил, что вид у синьора Джованни такой измученный, словно он перенёс тяжёлую болезнь.

На следующий день я попытался узнать, кем был тот человек из свиты Малатесты Унгаро, но то ли плохо описывал его, то ли спрашивал не тех людей, но так и не смог ничего выяснить. Однако, я понял, что противники могут быть скрыты повсюду, так что нужно постоянно держать ухо востро.
Чтобы выследить этого человека, я по вечерам стал прогуливаться вокруг шатра главнокомандующего, однако добился лишь того, что один раз меня остановила охрана и спросила, что это я несколько дней подряд здесь вынюхиваю, и не шпион ли я. Я немного перепугался и сказал, что просто гуляю, а что до того, что они несколько раз меня видели, так много ли мест, где можно пройтись в военном лагере.
Охрана на первый раз меня отпустила, и я несколько дней сидел возле нашей палатки, а потом возобновил свои прогулки, но не подходя близко к шатру главнокомандующего. Человека, который произвёл неизгладимое впечатление на нашего господина, я так и не встретил.
Синьор Джованни, между тем, немного успокоился. Первое время он почти не выходил из палатки и не отходил от неё далеко. Выходя же, он постоянно держался настороже, однако, не встречаясь больше с тем человеком, он постепенно стал ходить, не оглядываясь. Думаю, он был рад, когда мы получили известие, что наш отряд перекидывают под Чезену.
Целый вечер у костра все обсуждали Чию Убальдини, жену синьора Форли. Её полное имя было Марция, но поскольку в хроники она вошла как Чия, то и я стану называть её так. Синьор Форли ещё в прошлом году назначил её наместницей Чезены, и она держала оборону, засев в сыном Синибальдо и другими многочисленными родственниками в цитадели. Поговаривали, что послом к этой женщине отправили её родного отца, Ванни дельи Убальдини ди Сузиньяна, который служил в войске папы.
Отец её, похвалив доблесть дочери, призвал её прекратить бессмысленное сопротивление и предложил сдаться, иначе она потеряет всё, что имеет.
Выслушав отца, Чия ответила, что он сам когда-то, выдав её замуж, велел во всём слушаться мужа. Поскольку муж ей поручил защищать город, то она продолжит это делать, потому что повинуется, а не решает.

Думаю, дополнительных сил этой женщине придавало то, что муж её обратился за помощью к правителю Милана, Бернабо Висконти, и тот послал ему на подмогу немецких наёмников во главе с графом Ландо. Этих наёмников синьор Форли намеревался отправить на помощь своей жене. Они уже дошли до Болоньи и начали там вредить округе, беспокоя тыл кардинала-легата. Из-за этих наёмников наш отряд и перебрасывали вместе с другими войсками для подкрепления тем, кто осаждал Чезену.
Поговаривали, что эта Чия была не обычная женщина, а вираго (воительница), которая носит доспехи и сама сражается на стене, а при случае не прочь собственноручно снести своим врагам головы.
-Прямо так уж и собственноручно рубит врагам головы? – с возмущением спросил Бомболоньо, который подошёл к нашему костру узнать последние сплетни и послушать чужие разговоры. – Это что за женщина такая?
-Говорят даже, рубит с одного удара, - подтвердил кто-то. – Не знаю, правда ли, но так говорят.
-Этот синьор Форли сумасшедший? – переспросил Бомболоньо. – Как он мог на таком жениться? Он не боится заходить к себе в спальню?