Тщета Глава 24

    - Олимпиада, - он назвал жену полным именем, наверное, впервые. Может быть, и были случаи, но с таким строгим, даже холодным выражением на лице он никогда к ней не обращался. Она почувствовала в нём какой-то надлом, какую-то сильную внутреннюю муку, оценить масштабы которой ей, конечно, было не дано. - Как объяснить тебе, что ты можешь причинить боль только одним своим взглядом? И ты это делаешь, смотря на других мужчин, как будто ты - не замужняя женщина. И я от этого погибаю - и погибну, если ты не остановишься. Я старался не ревновать тебя, но я не способен не ревновать женщину, обещавшую себя мне. И да, если бы я женился не по любви, а по надобности, по долгу, - тогда, возможно, мне легче было бы закрывать на что-то глаза. Но я женился оттого, что люблю тебя, Олимпиада! И даже сейчас я могу сказать тебе открыто, прямо в глаза, что я люблю тебя, хотя, возможно, ты не испытываешь ничего, кроме тщеславия, когда слышишь от меня эти слова. Я знаю тебя, я вижу тебя, я протяну тебе руку помощи, если будет нужно, заслоню тебя собой… Только будешь ли ты чувствовать хоть немного больше тепла ко мне? Нет, ты - птица, не знающая родного гнезда. Не обтреплются ли твои крылья раньше времени в этом вечном полёте? Не вырвет ли ветер по одному все твои перья, не станешь ли ты терять высоту, не разобьешься ли о камни так неблагоразумно? Что до меня, то я готов быть рядом, чтобы поймать тебя на руки, даже за мгновение до падения, и прижать тебя к себе, вырвав из лап смерти. Я обещался тебе, давал слово и останусь ему верен. Ты тоже обещалась мне, и как горько, страшно, невыносимо осознавать, что чужие руки и губы возлегли там, куда не имели права ложиться, - а ты позволила! Конечно, небо не упадет на тебя, а меня не раздавит очевидностью факта, но своим поступком ты впустила тлен и смрад в нашу жизнь, и это - начало незаметного умирания. За эти годы мы не нажили детей, и я не знаю, станет ли нам доступно счастье родительства, - ведь оно рождается из преданности двух людей друг другу. Даже мысленная измена может привести к катастрофическим последствиям, и совершенно непонятно, - ибо чужие мысли темны, как ночь, - скольким таким мысленным изменам предается человек? Этого никто за ним не знает и никто не сможет подсчитать наверняка, - даже, возможно, он сам. Он может предаваться изменам, сидя в ресторане и обводя ищущим взглядом сотрапезников, читая свежую газету и встречая там красивое лицо, - при этом думая, что изменяет безнаказанно. Но все оставляет свой след на полотне жизни, а пятна от грехов - как от сочных плодов: ставятся молниеносно и ни за что потом не отстирываются. Мне дана семья, и я буду защищать этих нескольких людей по отдельности, - и всех вместе. Я буду биться за целостность нашей семьи, даже если в конце меня ждёт неудача. Человеку нужно в этом мире биться за что-то хорошее, для меня самое хорошее и светлое - это вы, это ты, моя славная, моя глупая девочка…

Но Олимпиада так и не услышала этого монолога. Возможно, его и нужно было озвучить, но в ту минуту излить свои чувства означало обезоружить себя. То, что он озвучил наяву, было предельно просто:

- Мы уезжаем из Кронштадта, из Петербурга тоже.

- Что? Почему?! - новость поразила Олимпиаду, как гром среди ясного неба. Она только-только начала жить интересно: осуществила давнюю мечту побывать в Чумном, написала об этом статью, которую принял известный журнал, - и даже ещё не успела насладиться реакцией, которую та вызовет у общественности, - как ей заявляют, что следует сниматься с места и подаваться непонятно куда, подальше от столицы.

- Ты и сама прекрасно знаешь, почему.

- Ума не приложу! Да что случилось? Отчего такая внезапность?

- В некоторых делах лучше не медлить, а принимать решения быстро. Теперь как раз тот случай.

Олимпиада помолчала, насупившись; ее осенила невероятная догадка.

- Ну и куда ты собрался? - спросила она, слегка поубавив пыл.

- Пока не знаю, - но уже совершенно точно можно собирать вещи. Хотел тебя попросить этим заняться. Поедем в какой-нибудь скромный приход, подальше от суеты, поближе к природе, - это сейчас лучшее, что я смогу сделать для нашей семьи. Может быть, и климат там будет помягче, здесь зимы все-таки суровые.

- Ты меня хочешь увезти в какое-нибудь захолустье? И что я там делать стану? Гусей пасти? Я не хочу уезжать из Кронштадта, мне здесь нравится. Да и родители мои живут неподалёку, - я не хочу их покидать.

- Олимпиада, ты уже достаточно взрослая девочка, чтобы отмежеваться от родителей. Ты - уже женщина, и у нас своя семья. Что до Кронштадта, то ты ведь не знаешь в России ничего, никаких других уголков - многие из которых могут прийтись нам по вкусу.

- Я знаю Россию, - если не поперек, то вдоль уж точно! И меня отсюда пока никуда не тянет.

- Потянет. Мы уезжаем, это решено.

Михаил говорил спокойно, однако, слышалась в его голосе какая-то надтреснутость, какая бывает, когда по осени ступаешь на первый, неверный лёд. Она посмотрела на мужа страшными глазами, хотя уже понимала, что прекословить бесполезно. Он сидел перед ней, как каменная глыба, которой все равно, будет ли в него биться прибой, кирка или шрапнель. Оле это казалось вопиющей несправедливостью, - она никогда не была ничьей собственностью, - ни родителей, когда она решилась во второй раз ехать в Китай через всю Сибирь, а затем - в Аннам. Ни Патрикея Семеновича, который пытался оберегать ее от всякого неверного шага. Ни Александра Йерсена, - чувство долга оказалось сильнее… А теперь она ощущала себя пешкой, которую двигали по шахматной доске как заблагорассудится, - и совершенно не могла это принять!

- Что на тебя нашло? Почему ты принял такое спонтанное решение сниматься с насиженного места? - предприняла Оля последнюю попытку.

Он молчал, потом решился.

- Во-первых, у священника не может быть насиженного места…

- Только не ври, что это епархия переводит тебя на другое место!

- Хорошо, не буду врать. Здесь, в Кронштадте, мне уже стыдно смотреть в глаза моим прихожанам и просто прохожим. У всего есть свои пределы. Собирайся!

- Нет! Я никуда не поеду! - крикнула Оля и сорвалась с места. Театральным манером она бежала через анфилады комнат, с растрепанными волосами, отбрасывая страшную, ломаную тень с острыми плечами, вздрагивающими от рыданий. Попутно она смахивала слёзы, размазывая их по щекам вместе с тушью. На мгновение ей показалось, что она видит себя со стороны, и драматичность её фигуры, мечущейся среди тёмных и светлых полос, даже понравилась Оле. Она чувствовала себя безвинно страдающей, и от этого хотелось рыдать ещё сильнее. Оля успела задать себе вопрос, куда ей теперь деваться: обратной дороги не было, нужно было картинно вырваться из их дома в леденящий холод кронштадских сумерек, на бегу позабыв надеть шляпу и накинуть на плечи тёплую пелерину.

Свободно выбежать ей не удалось, так как в дверях она столкнулась с Матвеем. Он отряхивал снег с плечей и стягивал с себя шапку в тот самый момент, когда Олимпиада сослепу врезалась в него.

- Э, полегче! - осадил он невестку, как осаживают импульсивную лошадь. - Ты на угли что ли села?

Олимпиада отпрянула и испытующе уставилась в самые его зрачки.

- Это ты? Это ты! Кому же ещё? Ты наговариваешь на меня напраслину, все пытаешься меня очернить меня в глазах Михаила! Так вот, радуйся, ты добился своего! Уезжайте, куда хотите, а я никуда не поеду!

- Что я сделал? Я ничего не говорил!

- Не бреши!

Все внутри Матвея смутилось, смешалось, но он не смог больше вымолвить ни слова, чтобы протестовать или самооправдаться. И не потому, что его взяла оторопь, - с ней бы он мог легко справиться. Он не мог позволить себе сказать лишнего имени потому, что знал, о чем говорит Олимпиада. Она резко и довольно жестоко оттолкнула Матвея и выбежала вон, долее не удостоив его внимания.

Озадаченный, он прошагал в столовую, где по-прежнему без движения сидел Михаил. Увидев младшего брата, тот приободрился, встал и отправился хлопотать, что накрыть Матвею на ужин. Михаил редко звал на помощь экономку, ему претило отдавать приказания, особенно когда он знал, что может справиться сам. А мужчина должен уметь справляться своими силами. Даже когда он не умеет чего-то, он обязан попробовать научиться. А уж накрыть на стол - это вообще дело смехотворное! Сколько раз он делал это по дороге в Россию, а потом уже и в Москве, когда Дарья Власьевна со слезами на глазах оставляла троих сирот, вынужденная искать новое место работы. Она сопроводила ребят до Москвы, передала отцу Владимиру на поруки, и так как Михаил больше не мог платить ей жалования, ей нужно было позаботиться о хлебе насущном. С тех пор Миша «накрывал столы» сам и не считал это чем-то сверхъестественным. Горько было, когда нечего было на этот стол поставить, но теперь, по милости Божией, настали другие, сытые времена.

- Что случилось? - робко спросил Матвей, когда оба брата уселись друг напротив друга трапезничать. - Олимпиада выскочила отсюда, как ужаленная…

- Мы должны уехать отсюда, - пока не знаю, на время или навсегда, и ей это не нравится. Тебя переведем в другую гимназию. Помоги ей собраться, пожалуйста.

Матвей молчал, но его молчание было словно вопиющий камень, и Михаил чувствовал это. Тогда, в тот день, когда юный Угрюмов застал Олимпиаду целующейся с посторонним мужчиной, первым его желанием было найти брата и вывалить на него всю правду, открыть глаза на сущность Олимпиады. И он действительно побежал, понесся к Морскому Собору, где, как он думал, вернее всего отыщет Михаила. Но, через некоторое время он понял, что его хаотичный бег - это лишь бег по улицам Кронштадта в надежде, что уйдут боль и стыд. Да, Олимпиада заставляла страдать и его тоже, - она была частью его семьи и частью сердца его брата.

Матвей остановился, продышался, пошёл шагом. Дома он ни полслова не сказал Михаилу, пытаясь жить так, как будто он ничего не видел в тот злополучный вечер. Решил, Бог рассудит. И Бог, видимо, рассудил, - кто-то другой донес до батюшки горестные вести. Но не он, Матвей, доносил и плел интриги, хотя Олимпиада, конечно, думает по-другому…