Путевка на Кипр

Рассказ из серии изнанки морского флота

Путевка на Кипр.

Предисловие.

Сразу попрошу: не принимайте этот рассказ слишком серьезно и не пытайтесь искать здесь строгие юридические доказательства. Большую часть этих историй я прожил сам. Что-то записал со слов коллег-капитанов, которым верю, как себе — хоть они и могли для красного словца где-то сгустить краски. Давайте все-таки начнем, если вам интересна настоящая изнанка флота. А если мои заметки зацепят — обязательно черкните мне на почту:

capt.vasilenko63@mail.ru

Морские должности в жаргоне моряков:

• Капитан – Мастер, Кэп, Дядька
• Старпом – Чиф
• 2-й помощник капитана – Грузовой или просто второй
• 3-й помощник капитана – Навигационный или просто третий
• 4-й помощник капитана - просто четвертый (рано еще давать название, не заслужил)
• Старший механик – Дед
• Остальные механики – Просто по номерам, 2-й, 3-й и 4-й механик
• Электромеханик – Электричка
• Боцман – Дракон
• Старший матрос – Старший рог
• Остальные матросы - Рогатые
• Матрос заведующий продуктами - Артельщик
• Мотористы - Маслопупы
• Токарь-сварщик – Точила
• Начальник радиостанции – Начальник, маркони
• Судовой врач – Док
• Старший повар – Кандей (слово кок не употреблялось)
• Второй повар – 2-я поварежка
• Официантка подающая пищу в кают-компании - Буфетка
• Донкерман – Пампи (человек отвечающий за грузовые насосы и системы)
• Матрос уборщик - Швабра


1. Женская неверность

Тот рейс длился бесконечно долго. Обычно наш небольшой танкер перевозил нефтепродукты только на экспорт: загружался в одном из черноморских портов — Новороссийске, Туапсе или Одессе, а после выгрузки возвращался домой в балласте за новой партией. Самым затяжным походом в истории судна до этого момента был 45-суточный рейс по маршруту Одесса — Никарагуа — Новороссийск. Но такое случилось лишь однажды. Остальные же наши рейсы длились не больше двух-трёх недель — например, в Италию, Францию, Марокко и, конечно, Эфиопию или Йемен.

За эти короткие недели мы всё равно успевали ужасно соскучиться по дому, поэтому жёны с детьми непременно приезжали на судно во время короткой стоянки в родном порту. Пусть всего на несколько дней, зато регулярно мы виделись с любимыми. Впрочем, визиты семей на корабль — это совсем другая история, о которой я расскажу в следующий раз.

Но этот рейс, в который мы уходили с привычной надеждой на скорое возвращение, оказался совершенно иным. Мы выгрузились во французском Дюнкерке — замечательном порту на берегу Северного моря. Там-то и выяснилось, что возвращаться домой порожнем не придётся: судно зафрахтовали на перевозку мазута между портами Северной Европы и Средиземноморья. Точек на маршруте было много, переходы короткие — отдыхать решительно некогда.

Расхожий береговой миф о том, что в портах моряки сразу бегут по кабакам, бесконечно далёк от реальности. На стоянке работы только прибавляется. После 16-часового рабочего дня усталость наваливается такая, что о суше даже не думаешь — мечтаешь лишь доползти до койки и выспаться. К тому же на борт постоянно поднимаются инспекторы портового контроля. Нужно держать ухо востро, чтобы не вляпаться в неприятности. Ситуацию осложняло и то, что береговые врачи могли в любой момент без предупреждения нагрянуть с тестом на алкоголь и наркотики.

В море же всё менялось. Люди расписаны по вахтам, график чёткий, рабочий день — не больше 10–12 часов, что после портового ада казалось отдыхом. Проверяющих на переходе нет, бояться некого, поэтому в свободное время иногда позволялось и «усугубить». Благо на борту работал небольшой судовой магазинчик — слоп-чест, где среди прочей мелочёвки продавалось спиртное.

Впрочем, один раз лафа закончилась. Пришла команда принять прямо в море финансового ревизора пароходства с шедшего навстречу судна. Те, кто привык откладывать ведение документации до родного порта, сильно пожалели о своей лени и схлопотали по выговору. А нашего нелюбимого Деда (стармеха) и вовсе наказали рублём: вычли из зарплаты в четырёхкратном размере стоимость аккумулятора. Тот был выписан для нужд судна, но до борта так и не доехал, чудесным образом оказавшись в личном гараже Деда.

Шёл пятый месяц без дома. Настроение на борту упало ниже некуда, люди были на взводе и вспыхивали от любого, даже самого безобидного «подкола». Вообще, моряки — народ весёлый, обожающий розыгрыши и юмор, особенно если можно высмеять чью-то жадность или глупость. В бесконечных рейсах это оставалось едва ли не единственным доступным развлечением.

Но в атмосфере всеобщей взвинченности шутки порой переходили грань разумного. Рано или поздно это должно было закончиться крупным скандалом или дракой. Подобных историй на моей памяти накопилось немало, но я расскажу лишь о нескольких самых ярких случаях.

Как-то раз на мостик поднялся «электричка» — так у нас звали Семёна, судового электромеханика. Он был хорошим человеком, но невероятно мнительным: в его мире всё всегда шло наперекос. Стоило кому-то из моряков пожаловаться, как Семён тут же встревал:

— Это ещё полбеды! Вот у меня… — и пускался в новую, куда более серьёзную, с его точки зрения, жалобу.

Недаром его прозвали «Сеня Полбеды».

В тот день он, похоже, повздорил с женой. За чашкой кофе он без умолку бубнил, что мы слишком долго торчим в море, а жёны тем временем дома — кто знает, чем занимаются.

Кстати, могу точно сказать: количество неверных жён у моряков ничуть не меньше и не больше, чем у других людей, постоянно живущих дома. С морем это никак не связано, а зависит только от самих личностей и ни от чего другого.

Но мне, человеку, сделанному совсем из другого теста в отличие от «электрички», — «энерджайзеру», любящему как пошутить, так и не возражающему стать предметом шутки (особенно если она удачная), — нытьё электромеханика было не по душе. Чтобы поддержать разговор, я ответил совсем по-другому:

— А что тут такого? — пожал я плечами. — У нас с женой чёткий договор. Меня подолгу нет, а воздержание, как известно, вредно для здоровья. Так что я не против, если она иногда ходит на сторону. Да и сам при случае не упускаю возможности, особенно если на борту есть симпатичная буфетчица. От этого, между прочим, сплошная выгода: пока я в морях, она живёт за чужой счёт, семейный бюджет целее! Правда, у нас строгое «но»: обязательно предохраняться от заразы и нежелательных детей. Ну и после гулянок первые три дня друг к другу ни-ни — выжидаем карантин на всякий случай.

Конечно, это был чистейший бред, рассчитанный на встречную шутку, но выдал я его с абсолютно железным, серьёзным выражением лица.

— Что?! Ты что сказал?! Да как ты можешь так говорить?! У вас что, такие извращённые отношения — и жена гуляет, и ты это сам ей позволяешь?! — начал с удивлением волноваться Семён.

Он искренне считал, что жёнам гулять нельзя — в отличие от нас, мужчин, которым это как бы дозволено. Некоторые из моряков безо всякого сомнения полагали, что со стороны мужчин покупка, хоть и очень редко, местных проституток в портах, где это было доступно, изменой не является. Да и за судовыми женщинами многие пытались ухаживать, и часто довольно успешно.

— Да нет, всё нормально, у нас полная идиллия в семье. А знаешь, ещё когда мы с другими занимаемся сексом, то столько много разнообразного узнаем, а потом используем это и в наших скачках, — я продолжил плести околесицу.

— Да ты, наверное, совсем с ума сошёл насчёт жены! А у тебя-то кто есть? Ты ведь не ходишь по кабакам… — Сеня не уловил шутки и всё сильнее распалялся. По его лицу было видно, что он всерьёз принял мои слова, и это только подзадоривало меня продолжать.

— Ну как с кем... Бывало немного на судне с «буфетками». Ну, иногда с жёнами коллег во время стоянок в России, — произнёс я, окончательно добивая Семёна. — Не все же они святые. Особенно когда прилетают на судно, а вместо ласки и постельных утех получают пустоту, потому что их благоверные пьянствуют по портовым кабакам.

Это была моя роковая ошибка. Я напрочь забыл, что Семён — как раз из той породы мужей, которые могли оставить жену с маленькими детьми в каюте, а сами уходили с друзьями в ресторан по схеме «водку пьянствовать, земля валяться». Моя шутка прилетела ему прямо в зеркало.

— Гад! Скотина! — взревел Семён, багровея от ярости. — Такие, как ты, чужие семьи и разбивают! Из-за таких подонков...

Договорить он не успел. Семён с кулаками бросился на меня в рукопашную, страстно желая начистить морду мне, «негодяю и развратнику».

Слава богу, на мостике мы находились не одни — там как раз сидели «дракон» (боцман) и «чиф» (старпом), обсуждавшие рабочие планы на день. Как только завязался наш диалог с электромехаником, дела были отложены в сторону. Профи в морском юморе, они внимательно наблюдали за сценой, прекрасно понимая: готовится очередной розыгрыш, в каких они и сами не раз участвовали.

Наш «дракон» был настоящим верзилой. Ему не раз приходилось утихомиривать разбушевавшихся коллег, особенно подшофе. В прошлом он серьёзно занимался дзюдо. Кисти рук у него были настолько железными, что стоило ему взять смутьяна за ладонь и слегка сжать, как у того напрочь пропадало всякое желание сопротивляться. Если же и это не помогало, «дракон» пускал в ход другой коронный трюк: упирал один палец в рёбра и давил с такой силой, что мужики буквально выли и сразу просили пощады.

Не успев ни разу ударить, «электричка» был перехвачен могучей рукой «дракона». После нескольких подёргиваний электромеханик сменил гнев на истерику и просто брань. Это было уже почти на грани помешательства, что, кстати, бывало иногда с моряками в трудных рейсах. Я, прекрасно понимая, что перебрал с шуткой, начал искать примирения и сказал:

— Ты что, Семён, я же пошутил! Ты что, совсем шуток не понимаешь? Ну разве бывают такие отношения? Между прочим, я очень ревнив и представить себе не могу, чтобы моя жена — да с другим... — хотя на самом деле ревность — это не про меня, я продолжил: — Я так сказал только для того, чтобы немного развеяться, у меня же язык без костей.

— Да пошёл ты, придурок! Как таких только берут на флот? Болтают всякое, идиоты! — ответил Семён и, развернувшись, пошёл к выходу. Он не хлопнул на прощание дверью только потому, что на мостике она была оборудована автоматическим дожимателем, не позволяющим ею хлопать.

После этого на мостик он никогда больше не поднимался — по крайней мере, на моей вахте. В кают-компании он тоже со мной не здоровался, несмотря на все мои попытки сгладить ситуацию. Это был хороший урок: нужно держать язык за зубами. Прежде чем пошутить, необходимо быть уверенным, что человек, на которого направлена шутка, адекватен. И что даже если он не будет рад розыгрышу, то хотя бы не примет его близко к сердцу. Особенно это важно в трудных рейсах, когда нервы у всех на пределе и человеческая психика становится очень нестабильной.

2. Целую, Толя

Далеко не все понимали ценность чужого спокойствия, и на борту хватало любителей пошутить по-настоящему жестоко. Один такой случай произошёл с нашим вторым механиком Олегом Ивановичем.

Его путь к должности был долгим и упорным. Начинал он простым мотористом, лишь после тридцати заочно окончил среднюю мореходку и только к пятидесяти годам дотянулся до второго механика. Для сравнения: большинство его коллег становились стармехами уже в сорок. Не знаю, каково ему было подчиняться тем, кто годился ему в сыновья, но, думаю, определённые комплексы на этой почве у него имелись.

Сын Олега Ивановича едва окончил школу. Приятели по секрету нашептали мне, что парень был знатным оболтусом. Тем не менее отец этого недоросля как-то похвастался в кают-компании, что за солидный «занос в кабинет ректора» пристроил отпрыска в престижную морскую академию. Правда, не на машинное отделение, а на судоводительский факультет. Любопытная тенденция: дети механиков часто шли в моря, но крутить гайки не желали — все поголовно стремились в штурманы, с прицелом на капитанский мостик.

Второй механик сиял от гордости. Конкурс в том году зашкаливал — до семи человек на место. Олег Иванович вовсю грезил о блестящей карьере наследника и невероятно радовался, что парню не грозит армейский сапог, ведь курсантов в армию не брали. И вот в октябре, всего через месяц после начала учебного года, ему на борт пришла радиограмма из дома. Текст её гласил:

«Дорогой Олег, срочно нужно твоё участие. Наш сын влюбился, хочет жениться и бросает вышку. Срочно списывайся и приезжай домой, а то его выгонят и заберут в армию. Целую, Толя».

Эту радиограмму Олегу Ивановичу вручили прямо в кают-компании, на глазах у доброй половины экипажа. Сложно даже вообразить, что творилось в душе у человека, которому собственный обожаемый сын нанёс коварный удар ниже пояса, в один миг разрушив его главную жизненную мечту.

У второго механика затряслись руки. Он перечитал текст ещё раз, отказываясь верить в случившееся, и, не теряя ни секунды, бросился в радиорубку.

— Срочно свяжи меня с домом! Мне нужно поговорить с женой! — с порога закричал он второму радисту, молодому человеку, только что закончившему учение в морской академии.

Тот был совершенно не в курсе дела, поскольку злополучную депешу принимал не он, а начальник радиостанции Анатолий.

— Да что случилось, Олег Иванович? Умер кто-то? Заболел? — искренне желая помочь, всполошился парень.

К слову, на флоте существовало жёсткое правило: скорбные радиограммы о смерти или тяжёлой болезни близких на руки морякам никогда не выдавали. Их всегда несли лично капитану. И уже мастер решал, сообщать человеку страшную весть в море или поберечь его психику до порта. Порой скрывали до последнего — бывало, человек возвращался из рейса и только дома узнавал, что кого-то из родных похоронили ещё две недели назад. Но сейчас случай был явно другой.

— Я ему, сука, женюсь! — не на шутку разошёлся второй механик. — Я ему «женилку» поотрываю, недорослю! Я устрою ему семейную жизнь!

Олег Иванович орал так, что его зычный голос через стальную переборку радиорубки долетал прямо до ходового мостика.

— Давай связь, живее!

— Сейчас нев-возможно... Следующий сеанс связи б-будет только через два часа, да и очередь там огромная, — заикаясь, ответил парень.

Когда радист волновался, у него всегда начинал заплетаться язык. В те годы о спутниковых телефонах ещё и не слышали. Пробиться к родным можно было исключительно через береговой радиоцентр на коротких волнах. Качество связи было отвратительным: всё трещало и шипело. А поскольку судов в море болталось много, а каналов у берега не хватало, очереди на эфир приходилось ждать часами. Но и это не всё. Тайны из беседы сделать не получалось: волну слышал весь флот, и на просторах океана всегда находились сотни скучающих ушей, желающих послушать чужие откровения.

— Но всё-таки, Олег Иванович, что ж-же произошло? — снова аккуратно поинтересовался радист.

Вместо ответа Олег Иванович молча ткнул ему в руки измятый бланк, а сам принялся нервно чиркать спичками, пытаясь прикурить сигарету.

Радист быстро пробежал глазами строчки. На его лице отразилось искреннее недоумение.

— А это от к-кого вообще? — шёпотом поинтересовался он, уставившись на подпись. — Кто такой этот Т-толя?

Никаких Толей среди близких второго механика не числилось. Олег Иванович резко выхватил листок обратно и долго вчитывался в буквы, замерев с незажжённой сигаретой в зубах. До него медленно доходил истинный смысл написанного. Толя! Ну конечно! Толей звали начальника судовой радиостанции. Это «маркони» намеренно состряпал фальшивку, чтобы устроить жестокий, граничащий с садизмом розыгрыш. И ведь поймал таки коллегу на крючок.

Надо отдать должное второму механику: он оказался человеком со стальными нервами. Раздувать грандиозный скандал и распускать руки Иванович не стал. А ведь мог бы начистить рожу шутнику по первому разряду и имел на это полное моральное право, поскольку физически был на голову сильнее обидчика. Вместо драки он выбрал холодное презрение и больше никогда демонстративно не подавал радисту руки.

Нам, остальной команде, эта выходка тоже пришлась не по вкусу. Общественное порицание сработало чётко: в итоге Толе пришлось публично извиняться и «проставляться» перед вторым механиком. Олег Иванович бутылку принял и ради сохранения шаткого мира на борту конфликт замял. Но это было перемирие «для галочки». Коллектив шутку не простил, и начальника рации после этого случая уважать окончательно перестали.

Вот такая развязка! Начальник радиостанции Толя, конечно, перешёл все мыслимые границы — шутить на тему семьи и будущего детей в изматывающем рейсе действительно жестоко. Этот финал прекрасно показывает, как в замкнутом коллективе формируется внутреннее правосудие: без кулаков, но через презрение и потерю уважения.

3. «Сорок бочек арестантов»

Был в нашей практике и другой популярный розыгрыш. Дело в том, что каждый штурман имел в личном пользовании портативную радиостанцию — во всём подлунном мире моряки зовут их «уоки-токи».

Фокус заключался в следующем: если взять такую рацию и вызвать вахтенного на мостике, то при должном уровне актёрского мастерства можно легко выдать себя за штурмана с другого, якобы проходящего мимо судна. Жертва, свято веря, что общается с коллегой на официальной частоте, расслабляется и сдуру может наговорить кучу глупостей.

Когда я только-только пришёл на флот, меня самого знатно поймали на эту удочку. И вот, само собой разумеется, пришла моя очередь провернуть подобный трюк с кем-нибудь другим.

— «Майкоп», «Людиново», прошу связи, приём! — раздался вызов на мостике на дежурном 16-м канале судовой УКВ-радиостанции.

Для информации: эта радиостанция не выключалась 24 часа в сутки, и на 16-м канале все суда несут слуховую вахту, поэтому не услышать этот вызов было просто нельзя.

Именно так я, запершись в своей каюте, вызывал по «уоки-токи» четвёртого помощника капитана Серёжу, который в тот момент нёс ходовую вахту.

Главный секрет фокуса заключался в обычной спичке: если зажать её зубами, и с этой спичкой разговаривать, то голос в эфире искажается до неузнаваемости. Наверняка вы слышали, как звучат доклады космонавтов с орбиты, получается точно такой же специфический, металлический тембр. Благодаря этой хитрости можно легко остаться неразоблачённым, даже если общаешься с человеком, с которым видишься и разговариваешь каждый день.

— «Людиново», я — «Майкоп». На связи. На какой канал переходим? — довольно бодро отозвался Серёжа.

Четвёртый помощник был совсем молодым парнем — весёлым, симпатичным, с неизменной широкой улыбкой на лице. Пока ещё неженатый, он заслуженно считался любимцем всего экипажа, а на камбузе наш женский персонал в нём и вовсе души не чаял.

— Переходим на семьдесят седьмой, — скомандовал я и переключил тумблер рации.

77-й канал был культовым среди советских и российских моряков. На нём зависали всегда, когда хотелось просто «потрещать» за жизнь, ведь занимать дежурную 16-ю частоту строго запрещалось. Радиус действия УКВ в открытом океане составлял десятки морских миль, так что к нашей частоте незаметно подключились ещё несколько бортов. На флоте ведь как в преферансе: «Загляни в карты соседа — свои всегда посмотреть успеешь».

Эфир всегда был полон невидимых «слухачей». Штурманы грели уши молча, не мешая чужому диалогу. Лишь изредка, когда у кого-то на соседнем судне кончалось терпение или очень хотелось вставить свои пять копеек, в разговор анонимно вклинивался чужой голос.

Если 77-й был занят, уходили на резервные — 71-й или 73-й. Главное, чтобы на частоте не дежурил какой-нибудь скучающий дурак, орущий на весь океан: «Filipino monkey!» или «Mario-o-o!», подначивая филиппинских и итальянских моряков. Другие нации в эфире почти почему-то не трогали.

— Здесь «Майкоп» на семь-семь. Кто вызывает? — быстро ответил четвёртый на свободном в это время семьдесят седьмом канале.

Позывной «Людиново» мной был выбран не зря, ибо свой первый рейс четвёртый делал именно на этом пароходе и очень любил о нём вспоминать. Так всегда любят рассказывать о первом судне начинающие моряки, неизменно начиная фразу, например, так: «У нас на "Людиново"…» или «У нас на "Люберцах"…» — хотя они находились уже не на «Людиново» или «Люберцах», а на «Майкопе», и никак не имели права так выражаться. Это все знали и вежливо переспрашивали:

«Слышь, штурман, "у нас на Людиново" — это здорово, конечно, но ты-то сам сейчас где находишься?»

Серёжа тут же понимал, что опять попался, и моментально исправлялся. Он открыто улыбался без тени смущения, хотя эта его коронная присказка потом ещё долго кочевала по всему судну, оборачиваясь постоянными подколками со стороны коллег.

Как мне показалось, это был фантастический психологический ход! Использовать название его первого судна в качестве наживки — это высший пилотаж штурманского розыгрыша. Известное наблюдение о том, как новички постоянно ностальгируют по первому пароходу и было наживкой.

Ловушка захлопнулась окончательно: Серёжа услышал родное имя «Людиново» и весь превратился во внимание. Я прекрасно знал: «Людиново» для Серёжи — святое имя, и мимо такой темы он не пройдёт. К тому же из бесконечных баек четвёртого помощника я успел выучить многие технические и бытовые особенности его бывшего судна. Опираясь на эти козыри, я продолжил радиообмен примерно в таком ключе:

— Мы из Гаваны на Одессу топаем, а вы куда держите курс? Кто у вас в штурманах ходит, кто мастер? — спросил я. Это были самые стандартные флотские вопросы, чтобы сориентироваться по обстановке, так что никаких подозрений у Серёжи они не вызвали.

Когда он послушно перечислил всех наших судоводителей, капитана и радистов, я разочарованно протянул в микрофон:

— Хм, нет, таких не знаю... Ну а вообще, как работается? Что нового, как погода за бортом?

Обычно в таком ключе штурманские беседы и текут. Вот и наш четвёртый, свято веря, что общается с коллегой с далёкого «Людиново», расслабился и принялся выкладывать изнанку нашей судовой жизни. Он то жаловался на начальство, то вовсю приукрашивал детали нашего быта. В какой-то момент я испугался за парня. Обижать хорошего человека не хотелось, а ну как он «сорок бочек арестантов» наговорит или выдаст какую-нибудь секретную коммерческую тайну? Я решил срочно сворачивать лавочку и прервал его излияния финальной фразой:

— Ты извини, брат, но с тобой начальник рации связывается, мне некогда. У меня тут к твоему «маркони» срочное дело по нашей ведомственной части, нужно пару вопросов перетереть. Позови его к аппарату, будь другом, — попросил я Серёжу.

К этому моменту я уже тихонько поднялся по трапу и стоял у самого входа в радиорубку, оставаясь в слепой зоне. Расчёт был прост: как только четвёртый позовёт Толю на мостик к УКВ-станции, я тут же юркну в опустевшую радиорубку, и, разговаривая с его рабочего места у радиостанции, устрою этому «тёртому калачу» такую встречную встряску, какую он заслужил после своей лютой шутки со вторым механиком.

Это был с моей точки зрения великолепный тактический манёвр! Я решил перенаправить розыгрыш на начальника рации — того самого Толю, который так жестоко подшутил над вторым механиком. Это же гениальный план мести от лица всего экипажа, не правда ли?

План казался безупречным. Но реальность мгновенно разнесла его в щепки. За дверью послышались шаги, и я услышал бодрый голос Серёжи, который распахнул окошко в радиорубку, между ходовым мостиком и радиорубкой было специальное окошко:

— Анатолий Алексеевич! Там на УКВ «Людиново» вызывает, они из Гаваны в Одессу топают. Их радист просит вас к аппарату! — бодро доложил Серёжа, заглядывая внутрь головой.

Начальник рации, вальяжно развалившись в кресле, даже не подумал сдвинуться с места. Закинув ноги на рабочий стол прямо перед панелью судовой радиостанции, он лениво докуривал очередную сигарету, запивал её пивом и ответил громко, с явным вызовом в голосе:

— Да гони ты этого третьего на хрен! — рявкнул начальник рации. — Нет там никакого «Людиново» близко! Они сейчас в Индийском океане болтаются, я только что радиотрафик слушал. Это, «падлюка», третий штурман тебя разыгрывает!

Громкий голос Толи разнёсся по округе, и мой безупречный план бездарно лопнул как мыльный пузырь. Четвёртый помощник на секунду оцепенел. На его лице отразилась напряжённая работа мысли: Серёжа мучительно вспоминал, не успел ли он выдать в эфир какую-нибудь жуткую судовую тайну.

В этот момент я с весёлым и одновременно разочарованным видом поднялся по трапу на мостик, держа рацию в руках. Серёжа посмотрел на меня, сначала неуверенно хмыкнул, а затем расплылся в своей фирменной, обезоруживающей улыбке. Страх разоблачения прошёл, и мы ещё долго хохотали, попивая крепкий штурманский чай. Смеялись и над Серёжиной доверчивостью, и надо мной — ведь «тёртый калач» Толя раскусил мою немудрёную хитрость в два счёта.

4. Кнопка для «Адмирала»

Градус напряжения в экипаже подогревало ещё одно пикантное обстоятельство. Дело в том, что капитан взял в этот рейс свою супругу. Он наивно полагал, что судно обернётся за пару-тройку недель, после чего благоверная сойдёт на родной берег. Но мы, как назло, застряли в морях на долгие месяцы, и горизонт планирования окончательно размылся.

Сложно даже вообразить, как портятся отношения людей в условиях тотальной замкнутости. Когда ты вынужден лицезреть одного и того же человека круглые сутки на своей личной территории, в тесной каюте, любое лицо осточертеет до крайности. Ситуацию усугубляло то, что капитанше было решительно нечем заняться, отчего она изнывала от скуки. К тому же это была далеко не юная нимфа, а грузная пожилая дама, которая своим зычным голосом и вечным недовольством извела буквально всех. На флоте ведь как говорят: «Если капитан на борту — царь и бог, то его жена — целый адмирал». Вот и у нас образовалось двоевластие: главный командир и его непосредственное начальство в юбке.

Капитан вечно ходил чернее тучи, меря шагами левое крыло ходового мостика, пока его пассия величественно вышагивала по правому. Я, по долгу службы находясь ровно посередине, изображал из себя буферную зону и умудрялся беседовать с обоими, притом, что сами супруги демонстративно игнорировали друг друга.

Во время одного из таких дежурств супруга мастера решила передохнуть и пристроила свой пышный зад аккурат на кнопку судового тифона, оказавшуюся ровно на уровне филейной части её адмиральского высочества. Разумеется, многотонный танкер тут же огласил океан оглушительным, густым и бесконечным басовитым ревом: «Пууууууууууууу!». Гудок орал без остановки, время шло, а почтенная дама даже не двигалась. Только-только я открыл рот, чтобы произнести фразу, которую не успел выдать:

— Анастасия Викторовна! Пожалуйста, поднимитесь! Вы сели на кнопку тифона, это наш пароход орёт!

Капитан тут же яростно замахал руками, недвусмысленно давая мне понять: «Цыц! Молчи, штурман!» Надо признать, на эту кнопку филейной частью хоть раз в жизни пристраивался каждый из нас — пульт на крыле мостика расположен коварно. Но любой нормальный моряк от неожиданного оглушительного рёва над головой мгновенно подпрыгивал как ошпаренный.

Наш «адмирал» оказалась слеплена из другого теста. Обладая, видимо, бронебойной чувствительностью, она продолжала невозмутимо давить кнопку, пока танкер сотрясался от собственного крика. И вдруг, повернувшись к мужу, она разразилась феноменальной по своей точности фразой:

— Витя! Ну почему что-то всё время гудит на твоём противном пароходе? Ну когда же это кончится! Ты что, не можешь сказать, чтобы не гудели? — не терпящим возражения голосом заявила она, отдавая очередную команду.

Не могу описать, какой восторг вызвало подобное заявление у нашего кэпа. Но мне не полагалось смеяться над женой начальника, и я продолжал бесстрастно наблюдать эту картину, хотя меня также разрывало от смеха изнутри. А она всё продолжала сидеть своим пышным задом на большой красной кнопке, подавая звуковой сигнал всем судам в округе.

5. Путевка на Кипр

В общем, градус напряжения в этом семейном противостоянии стремительно приближался к точке кипения. Чтобы вспыхнул грандиозный скандал, не хватало лишь малейшего повода. Ситуация на борту развивалась точь-в-точь по канонам классиков Ильфа и Петрова из «Золотого телёнка»: «Все готовились к пожару, и пожар стал неизбежен».

Наше судно в этот момент вдруг оказалось без работы: не было грузов, и мы уже две недели дрейфовали без хода относительно воды в точке между Италией и Мальтой. Оттуда удобно было проследовать в следующий порт, потому что эта точка находилась в самой середине Средиземного моря, и немало других судов бездельничало в этом же месте.

Вы бы слышали радиоэфир! Крики про «Марио» и «Филиппино манки» не прекращались ни на минуту. Интересно, кто это делал из моряков? Я до сих пор этого не знаю, но точно не русские.

Скука была необыкновенная. Когда есть работа, время летит быстро, а в дрейфе оно просто останавливается. Нам уже надоело рыбачить, надоело купаться в бассейне, заканчивались свежие продукты. Единственным развлечением был просмотр телевизора, по которому можно было поймать два десятка итальянских программ — в то далёкое время по ним легко показывали обнажённых женщин и откровенные сцены, правда, поздно ночью.

Наша телевизионная антенна была предметом гордости — её купили на средства культфонда в роттердамском дьюти-фри. Телевизор оставался, пожалуй, единственной отдушиной, которая ещё не успела окончательно осточертеть.

В тот осенний вечер почти вся команда забилась в кают-компанию. На борту бодрствовали только двое: я — поскольку нёс ходовую вахту с восьми вечера до полуночи, и наш пожилой донкерман, который игнорировал любые собрания и мирно отходил ко сну с первыми лучами заката.

По ящику крутили, как нам тогда казалось, дико увлекательное итальянское телешоу Colpo Grosso (в переводе — «Большой куш» или «Большой удар»). Смысл этой незамысловатой викторины от нас ускользал из-за языкового барьера, но правила были понятны без слов: мужчина и женщина отвечали на вопросы, и за каждую ошибку под бодрую музыку сбрасывали с себя очередной элемент гардероба до нижнего белья, последними почему-то снимали носки. Вы, кстати, никогда не пробовали играть с дамами в карты на раздевание? А зря. Я, признаться, тоже не пробовал, но при случае не отказался бы.

Передача, прямо скажем, была копеечной. В кают-компании её дружно клеймили пошлой и бездарной, но ровно в назначенный час у экрана неизменно собирался аншлаг. В углу кто-то лениво забивал «козла». В домино резались наши «маслопупы» (машинная команда): старший матрос («рог») в паре с боцманом («драконом»), к которым иногда подсаживались младшие механики, токарь («точила»), а также повар («кандей») со второй поварихой. Составы команд годами оставались неизменными. Во время эфира грохать костяшками по столу строго запрещалось — никто не хотел портить коллегам удовольствие от созерцания аппетитных итальянских синьор, разоблачённых до кружевного белья.

— Да-а-а, Кипр — это вэщь! — вдруг раздался густой голос с колоритным армянским акцентом. — Я бы сам туда с удовольствием поехал, если бы путёвка досталась. Летом там сказка! Мы как-то швартовались в Лимасоле: музыка на набережной гремит, гуляй не хочу... А девчонок сколько! Эх, нам бы туда!

Это подал голос наш четвёртый механик. Внешне он как две капли воды походил на Фрунзика Мкртчяна — того самого трогательного персонажа из «Мимино», который «такую личную неприязнь испытывал, что кушать не мог». Наш механик был записным судовым Дон Жуаном, не упускавшим из виду ни одну юбку, а его визитной карточкой были ладони — мазут и турбинное масло въелись в них так глубоко, что казались частью кожи.

— Какой ещё Кипр? — лениво буркнул токарь-«точила», выжидая свою очередь сделать следующий ход в домино.

— А ты будто не в курсе? Судовладелец выделил нашему экипажу путёвки на Кипр — премировали за отличные показатели в работе и для оздоровления, — уже во весь голос выдал старший электрик. По совместительству он занимал должность председателя судкома.

В те годы делёж бесплатных или льготных профсоюзных путёвок был делом государственной важности. Судком контролировал распределение дефицитных благ, вокруг которых вечно разгорались жаркие споры, перераставшие в грандиозные скандалы. Новость о Кипре ни у кого не вызвала подозрений: наш танкер как раз ходил под кипрским флагом, судовладелец находился на Кипре, так что география «премии» выглядела вполне логично. Да и почему бы, собственно, и нет? Выделяли же передовикам производства автомобили или импортную бытовую технику, почему бы не дать путёвки?

Тема профсоюзных путёвок в советское и постсоветское время — это всегда был колоссальный триггер для споров, интриг и тех самых скандалов, о которых я упомянул. Да ещё и флаг Кипра на корме танкера добавил «утке» стопроцентной убедительности. Ловушка для экипажа и «адмиральши» захлопнулась идеально.

Наш судовой комитет состоял из следующих колоритных персонажей:

• Старший электрик – председатель
• Чиф,
• четвертый механик и
• спящий уже ветеран труда «пампи»

Разумеется, поскольку на флоте свято соблюдалось единоначалие, в заседаниях судкома всегда принимал участие и сам капитан, обладавший весомым правом вето.

— И когда планируется делёж? Сколько мест вообще выделили? Когда вылет? — уже с неподдельным интересом принялся засыпать вопросами председателя Дед (стармех), в чьей душе зародилось смутное подозрение, что здесь кроется какой-то подвох.

— Да чего там обсуждать, всё уже распределили, — лениво махнул рукой председатель судкома. — Нам выделили всего четыре путёвки. Конечно, на весь экипаж могли бы дать и побольше, но имеем то, что имеем. Лично мне всё равно ничего не досталось, так что поеду в другой раз.

На этой оптимистичной ноте он замолчал и тяжело вздохнул.

Фраза «уже всё распределили» в закрытом коллективе — это гарантированный взрыв! Настоящий фитиль для того самого пожара, к которому все готовились. Реакция кают-компании после таких слов председателя судкома наверняка была бесценной.

Атмосфера накалилась до предела! Метафора с «красной тряпкой явной несправедливости» очень точно дает этот психологический момент. Когда людям кажется, что от них что-то утаили, здравый смысл отключается мгновенно — даже если сама новость изначально выглядит сомнительно.

— Как это — распределили?! Когда заседание-то было? Почему всё втихаря, почему никто ни хрена не знает?! Кому путёвки ушли?! — в кают-компании мгновенно поднялся гул возмущённых голосов. К Деду и токарю-«точиле» тут же подключились остальные.

Сама идея этих кипрских путёвок, если включить холодную голову, была чистейшим абсурдом. Но маховик флотского бунта уже раскрутился. Перед глазами уставших от долгого рейса мужиков материализовалась красная тряпка вопиющей несправедливости, и остановить разгневанный экипаж от штурма правды было уже решительно невозможно.

— Так, мужики, без паники. Одна путёвка уходит мне как многодетному отцу, (у старпома было пятеро детей) — взял инициативу в свои руки старпом-«чиф». — А вторая выписана лично на имя капитана, так было прямо указано в распоряжении судовладельца. Он ясно понимал, что это розыгрыш и неплохо бы порезвиться.

В кают-компании мгновенно повисла оглушительная, гробовая тишина. Эту зловещую паузу нарушали лишь весёлые звуки из телевизора: там как раз подошла очередь итальянского мачо сбрасывать под музыку одежду. Несчастный остался в одном нижнем белье и чёрных носках — их почему-то по правилам шоу участники так никогда не снимали, отчего зрелище выглядело особенно нелепо.

Насчёт капитана вопросов ни у кого не возникло. На флоте это давняя традиция: если судно получает коллективную премию, ровно половина куша всегда уходит мастеру. Остальное он уже делил на своё усмотрение между теми, кто непосредственно впахивал. Яркий пример — безлоцманский проход Босфора и Дарданелл. За такой риск судовладелец платил щедро, порой больше месячного оклада, и к подобному распределению денег все давно привыкли.

А вот кандидатура чифа, само собой, вызвала у команды глухое раздражение. Тем не менее связываться со старпомом дураков не нашлось, и кают-компания угрюмо проглотила эту новость.

— Так, ладно, с начальством всё ясно, — не унимался токарь, продолжая копать до самой сути. — А остальные две путёвки кому отписали? Кто эти двое счастливчиков?

— Третью путёвку выделили нашему «пампи» (донкерману), — объявил председатель судкома. — Он ветеран труда, заслуженный работник морского транспорта, орденоносец!

Расчёт профсоюзного лидера был безупречен. Пожилой донкерман сейчас мирно спал в своей каюте и физически не мог поучаствовать в дискуссии. Но главное — кандидатура донкермана оказалась настолько безукоризненной, что протестовать против неё ни у кого бы язык не повернулся. Наш «пампи» на танкере был кем-то вроде Стаханова. Все медали, грамоты и знаки отличия ведомства сыпались на него как из рога изобилия. Пароходству позарез требовался образцово-показательный герой для парадных съездов и митингов, и старик идеально подходил на роль передовика производства.

Грозовое молчание в кают-компании достигло своего абсолютного пика. Звенящая тишина буквально давила на уши. Грандиозный взрыв стал неизбежен.

— А последняя, четвёртая кому досталась? — подал кто-то неуверенный голос, всё ещё втайне надеясь на чудо или профсоюзную лотерею.

В кают-компании повисла тяжёлая, затяжная пауза. Авторы этого грандиозного розыгрыша — старший электрик и четвёртый механик, — а также моментально раскусившие их капитан со старпомом, внезапно зашли в тупик. У них попросту кончились «безопасные» кандидаты. Списать путёвку на кого-то ещё не получалось: весь остальной экипаж сидел прямо здесь, перед экраном с итальянским стриптизом, и внимательно слушал делёж.

Молчание затягивалось. И тут спасать положение вызвался наш четвёртый механик Мисак, которого на борту все звали просто Мишей. Коверкая слова и путая ударения, он выдал на своём колоритном русском:

— А последняя путёвка — третьэму помощнику уходит! — безапелляционно отрезал Миша.

Выбор его пал на меня по самой простой причине: я оставался единственным человеком из состава экипажа, который в этот момент не пускал слюни перед телевизором на прелести итальянских синьор.

Взрыв всеобщего возмущения готов был громыхнуть в ту же секунду. Однако толпе требовалась абсолютная ясность: с какого это перепугу последняя путёвка должна уйти кандидатуре этого «негодяя» — третьего штурмана?

Кают-компания превратилась в зал суда, где все ждали финального обоснования — почему же именно ему, молодому третьему штурману, должна достаться эта драгоценная последняя путёвка на Кипр.

— Как третьего? Его за какие заслуги? — выражая интерес всего экипажа, потребовал объяснения Дед.

— Потому что он — лучший по профессии! — окончательно добил всех старпом.

Третий, то есть я, и на самом деле имел звание «Лучший по профессии», но знали бы вы, как давался этот титул! Приходила разнарядка из пароходства: «От вашего судна нужен лучший по профессии судоводитель. Определить и доложить». Кстати, это звание давалось на полгода и означало прибавку к зарплате. Собирался судком, и там решали примерно так:

— Ладно, давайте старпома выдвинем в «Лучшие по профессии», — предлагал кто-нибудь из членов судкома. — Мужик он опытный, стаж огромный, заслужил.

— Да упаси бог, не надо мне этого! — тут же шёл в отказ седой чиф. — Сдалось мне это посмешище? Мне до пенсии всего ничего осталось, обойдусь как-нибудь.

Старпом был человеком старой закалки, беспартийным, и всю эту комсомольско-профсоюзную мишуру с соцсоревнованиями презирал от чистого сердца.

— Тогда давайте второго штурмана запишем, — звучала новая идея.

— Тоже мимо, — качал головой капитан. — Он у нас на подмене, не штатный. С какой стати мы будем отдавать премию чужаку, уплывёт ведь с нашего парохода.

Четвёртого помощника не предлагали, так как молод ещё. Естественно, раз за мной не числилось ничего плохого, например пьянки, то выбор падал на меня. И так было не один раз: то штатный второй напьётся, то ещё какая напасть, и я всё время оказывался лучшим.

Этот диалог за закрытыми дверями судкома — чистейшая правда жизни, где высокое звание «Лучший по профессии» вручалось не за подвиги, а методом исключения. Но вернёмся к путёвкам на Кипр.

— Да это мафия чистой воды! Всё между своими по блату распихали! Я этого так не оставлю, лично в партком пароходства телегу накатаю! — продолжал бушевать Дед.

— Точно, у них там всё куплено, кругом одни взятки! — с неподдельным гневом поддакивал токарь. — Этот третий штурман вечно у мастера в любимчиках ходит, вот капитан ему курорт и поднёс на блюдечке!

В кают-компании ещё какое-то время стоял глухой ропот. Однако открыто воевать против тандема капитана и старпома дураков не нашлось — себе дороже, портить отношения с начальством посреди рейса никто не хотел. Впрочем, пар пустили не все. Смертельно обиженные Дед и «точила» демонстративно поднялись со своих мест и, громко хлопнув дверью, покинули каюткомпанию.

Наступила зловещая тишина. Капитан медленно поднялся со своего кресла, обвёл присутствующих тяжёлым взглядом и громко произнёс:

— Товарищи, тихо! Раз уж все путёвки розданы, заседание судкома объявляю закрытым! Можете расходиться по каютам, досматривать кино будем завтра! — и капитан, довольный тем, как лихо они закрутили эту шутку, повернулся к выходу.

Но он совершенно забыл про своего главного начальника.

Анастасия Викторовна, которая до этого сидела на диване тише воды и ниже травы, переваривая услышанное, наконец-то всё осознала. Лицо её из бледного стало багровым. Из списка выходило, что её Витенька улетает на солнечный Кипр в чисто мужской компании — со старпомом, донкерманом и молодым третьим штурманом. А её, законную супругу и боевого адмирала, прошедшую с ним сквозь шторма и средиземноморский дрейф, оставляют куковать дома с детьми!

— Витя-я-я!!! — на этой ноте из телевизора как раз испуганно выключилась музыка стриптиза, потому что зычный голос капитанши заглушил бы даже судовой тифон. — Ах ты кобель несчастный! Какая путёвка?! Какой Кипр?! Ты с кем туда лететь собрался, с третьим помощником?! Вы там в четыре смычка развлекаться будете, пока я тут на твоём вонючем корыте с ума от скуки схожу?!

Капитан замер на месте, и весь его весёлый задор мгновенно испарился. Он понял, что пожар, к которому все так долго готовились, только что полыхнул прямо у него за спиной, и тушить его придётся собственными силами.

— Так, всё, хватит! — громко оборвал назревающий бунт капитан. — Повеселились, и будет. Достаточно! Нет никаких путёвок и в помине не было, это всё выдумано исключительно ради смеха. А вы, взрослые люди, поверили в такую глупость. И как вам только не стыдно?

Сначала в кают-компании воцарилась оглушительная тишина. Казалось, даже девицы из итальянского стриптиз-шоу на экране замерли вместе с экипажем. В головах у всех бился один вопрос: «Так кто же здесь врёт?» Но нет, капитан лукавить не стал бы.

И уже через пару мгновений судно сотряс такой взрыв истерического хохота, какой, пожалуй, улетел в океан на много миль вокруг — куда дальше, чем недавний рёв судового тифона. Мужики буквально катались по диванам, утирая слёзы и тыча пальцами в авторов этой грандиозной утки: четвёртого механика и старшего электрика. Всем было одновременно и стыдно, и до колик смешно. Смешно оттого, что взрослые, тёртые морем люди, так легко заглотили эту нелепую наживку и в погоне за призрачной халявой успели показать себя далеко не с лучшей стороны.

Ни мирно спящий в каюте донкерман, ни я — третий штурман, одиноко несущий навигационную вахту, — понятия не имели о своём внезапном «выигрыше в лотерею» и разыгравшемся внизу коррупционном скандале.

6. Развязка морского узла

За бортом стояла благословенная погода. Южное средиземноморское небо вызвездило так густо и ярко, как никогда прежде. Заступив на вахту на мостике огромного, замершего без хода танкера, я расслабленно вёл наблюдение. Комфортно устроившись в высоком лоцманском кресле, я лениво всматривался в ночную даль и развлекался в меру своих штурманских возможностей.

В районе нашего дрейфа нёс дежурство британский военный корабль. После нападения Ирака на Кувейт силы НАТО заблокировали Мальтийский пролив и методично опрашивали все проходящие суда. На безупречном, просто королевском английском языке они дотошно выясняли: кто, куда следует и что за груз находится в трюмах.

Я заворожённо слушал этот радиообмен. Дикторская речь британского офицера, вызывавшего очередной борт, впечатляла, и я вовсю практиковался на мостике — повторял фразы вслух, подражая его идеальному произношению.

Далеко не все гражданские суда охотно шли на контакт. Кто-то банально не владел языком, кто-то шёл на принцип — истинных причин никто не знал. В ответ на молчание военный корабль принимался занудно и настойчиво долбить вызов в эфир. Это монотонное бубнение быстро утомляло скучающий в проливе флот, и на частоту то и дело влезали анонимные шутники, перебивая британца идиотскими выкриками про «Filipino monkey!» и несчастного «Mario!». Но мне этот балаган быстро приелся, и я решил разыграть собственную партию.

Мы слушали эти позывные уже много дней подряд, да и сам военный корабль не раз видели на горизонте. Разумеется, названий на бортах военных судов не пишут, да и флаги они поднимают далеко не всегда, строго соблюдая секретность. Зато на их борта нанесены крупные тактические номера. На нашем постоянном «дежурном» красовался индекс F58.

Впрочем, для советских штурманов это не было тайной за семью печатями. На нашем, как и на любом другом советском судне, велось непрерывное визуальное наблюдение за силами НАТО и кораблями потенциального противника. Все контакты скрупулёзно заносились в специальный закрытый журнал под кодовым названием «Голубой глаз». А чтобы безошибочно идентифицировать объект, под рукой всегда лежал секретный справочник ГРУ с силуэтами, номерами, названиями и характеристиками всех вымпелов мира.

Мне хватило пяти минут, чтобы сопоставить данные. Бортовой номер F58 принадлежал противолодочному фрегату «Блэкпул» (HMS Blackpool) Королевского военно-морского флота Великобритании. И вот в эту ночь я понял: час пробил. Пока внизу, в кают-компании, вовсю «делили» кипрские путёвки, я дождался момента, когда из динамика УКВ-станции в очередной раз донеслось:

— The vessel in a position… having course 123 degrees and speed 12 knots, this is coalition war ship calling. Over.(«Судно в координатах… следующее курсом 123 градуса и скоростью 12 узлов, вас вызывает военный корабль коалиции. Приём»).

Я хладнокровно выждал несколько повторов. Убедившись, что вызываемый бедолага упорно молчит, я нажал тангенту рации и выдал в эфир строго засекреченную информацию. Текст улетел на безупречном английском, над которым я практиковался столько дней, идеально копируя надменные интонации самого британца:

— Blackpool! What can I do for you? Are you in danger? What is your position? («"Блэкпул"! Чем я могу вам помочь? Вы в опасности? Сообщите ваши координаты!»).

Трансляция прекратилась мгновенно. В эфире надолго воцарилась мёртвая тишина. Можно было только гадать, какой консилиум собрался на мостике натовского фрегата. Офицеры наверняка ломали головы: откуда какому-то торговому судну известно их секретное имя, да ещё и выданное открытым текстом на две сотни миль вокруг, на глазах у колоссального количества свидетелей.

Локализовать источник сигнала технически они не могли, так что моя радиотехническая диверсия осталась абсолютно безнаказанной. На ходовом мостике я находился в гордом одиночестве, свидетелей не было, и секрет этой ночи ушёл вместе со мной. Осознание этого факта доставило мне ни с чем не сравнимое, колоссальное удовольствие.

Послушав ещё немного замерший, словно оглушённый эфир, я, страшно довольный собой, пошёл включать чайник. Пришло время вознаградить себя за штурманский триумф чашкой крепкого ночного кофе.

— Третий, а ну иди сюда, гад! Ты что творишь, падла?! Капитанский подхалим, шестёрка! Ты у меня заплатишь за свои авантюры, сволочь! Как у тебя вообще совесть повернулась так поступить? Ты же весь экипаж против себя восстановил!

Этот яростный выкрик застал меня врасплох. На дворе стояла глухая ночь, но в рулевой рубке дрейфующего танкера горела тусклая дежурная подсветка. Нам не нужно было строго маскировать каждый внутренний огонёк, как это делается на ходу ради идеального обзора горизонта. В этом зловещем полумраке внезапно материализовалась багровая лысина разъярённого Деда.

Ровным счётом ничего не понимая, я знатно струхнул. Первая паническая мысль: неужели стармех как-то прознал про мою недавнюю радио диверсию с британским фрегатом? Но, прислушавшись к его бессвязным обвинениям про «капитанского подхалима» и «экипаж», я понял: нет, фрегат тут ни при чём. Но что тогда?!

Между машинной командой и мостиком всегда существовала дистанция. Лично с Дедом мы никогда не пересекались, дорогу друг другу не переходили и зла не держали. Мы виделись исключительно в кают-компании во время обедов и ужинов, сидели за разными столами и за весь рейс не перемолвились и парой слов.

На самом деле, «пожар», начавшийся из-за вымышленных кипрских путёвок, докатился и до ходового мостика. Бедный Дед (стармех) принял шутку за чистую монету, и покинув кают-компанию еще до разоблачении, ставаясь в неведении, что его разыграли, окончательно потерял контроль над собой и пришёл сводить счёты с «любимчиком капитана»

— Петрович, да ты чего?! — окончательно растерявшись, воскликнул я. — Что вообще произошло? Почему ты на меня орёшь?

— А ты будто не в курсе, паскуда?! — из полумрака за спиной стармеха неожиданно вырос токарь-«точила», верный оруженосец своего лысого господина. — Растащили всё, суки, втихаря за нашими спинами! Ни одной живой душе ни слова не сказали! Знаем мы, как у тебя в пароходстве всё схвачено! И про твоего дядю-генерала нам тоже всё прекрасно известно!

Сюжет с моим «дядей-генералом» заслуживал отдельного романа, но откуда, чёрт возьми, о нём проведали эти двое?

Ещё после отхода капитан как-то вкрадчиво поинтересовался у меня, правда ли, что мой родной дядя возглавляет КГБ Краснодарского края. Никаких генералов в моём роду, конечно, не числилось. С этим грозным человеком меня связывала лишь общая фамилия. Настоящим же его племянником был мой приятель и однокурсник. Нас в училище регулярно путали, из-за чего посылки от высокопоставленного родственника периодически приносили мне. Я со смехом переправлял дефицитные гостинцы законному владельцу, от которого и знал некоторые подробности о генеральском быте.

Услышав вопрос мастера, я удивился: откуда уши растут? Капитан приглушил голос и выдал военную тайну. Оказывается, во время предрейсового досмотра пограничники наткнулись в судовой роли на мою фамилию. Они краем уха слышали, что у их большого начальника племянник подался во флот, но в лицо его не знали. Решив, что перед ними тот самый звёздный отпрыск, служивые по секрету шепнули об этом нашему кэпу. Самое забавное, что «строжайшая тайна» в итоге расползлась по всему пароходу.

Тогда я попросил капитана не развеивать этот миф. Пусть порт и граница свято верят в моё чекистское происхождение — глядишь, при иммиграционном контроле у судна будет куда меньше головной боли и придирок со стороны властей.

Ровным счётом ничего не понимая и устав слушать бессвязную брань стармеха и токаря, я тоже начал выходить из себя. Терпеть беспочвенные оскорбления не хотелось, но на любые мои попытки выяснить суть дела эти двое лишь сильнее исходили желчью. Раз уж они сами упомянули чекистские связи, я решил пойти ва-банк, примерил на себя маску всемогущего генеральского племянника и выдал в ответ леденящим тоном:

— Да! Мой дядя — генерал КГБ и хозяин края! И если вы, два прыща, продолжите борзеть, он вас сотрёт в порошок прямо на этом месте! Раз капитан так решил (хотя не знал, что он там решил) то будет именно так — значит, так было нужно, и не вашей смене меня судить! А теперь — пошли вон с мостика! Я несу ходовую вахту, и устраивать здесь базар я вам не позволю!

Выпалив эту тираду, я затаил дыхание. Самое смешное, что я до сих пор понятия не имел, из-за чего разгорелся весь этот сыр-бор.

Моё упоминание генерала КГБ сработало как холодный душ. Поняв, что качать права бесполезно, двое незваных гостей развернулись и, продолжая глухо материться, убрались с мостика.

Я остался в полном недоумении. Что за чертовщина происходит на этом пароходе? Может, я где-то крупно накосячил по штурманской или профсоюзной части, сам того не заметив? Прецеденты уже бывали. Перед самым этим рейсом я знатно наступил на грабли из-за своей исполнительности.

Дело в том, что после каждого начисления зарплаты я был обязан вывешивать на общую доску объявлений подробную ведомость по всему экипажу. Там расписывалось всё до копейки: оклады, надбавки, премии и удержания. Как-то раз во время стоянки в порту второй механик обедал в кают-компании вместе со своей супругой и третьим механиком за одним столом. Второй лениво ковырял вилкой в тарелке и привычно ныл, что денег вечно ни на что не хватает. Третий механик, успевший изучить ведомость, решил подколоть коллегу: «Да ладно тебе прибедняться, Олег Иванович! Тебе же в этом месяце такую солидную премию выписали!»

Беда в том, что эту самую премию механик планировал утаить от семейного бюджета. Услышав о неучтённых доходах благоверного, супруга устроила мужу грандиозный разнос, не отходя от обеденного стола. Свою порцию ярости получил и я — разъярённый второй механик примчался ко мне и справедливо потребовал прекратить эту публичную демонстрацию чужих кошельков. Я спорить не стал, убрал ведомость с глаз долой и с тех пор выдавал расчётные листки строго конфиденциально, каждому в руки.

Но сейчас-то ведомостей я не вывешивал. В чём же тогда крылась причина ночного налёта?

Мои размышления прервал очередной звук открывающейся двери. Входная дверь снова распахнулась, на мгновение полоснув по полумраку рубки ярким светом из коридора. В помещение, как-то по-особенному шумно и громко топая, вошёл человек весьма небольшого роста.

— Слушай, дорогой, прости ты меня, «засранца» такого! — из темноты раздался покаянный возглас с густым, абсолютно узнаваемым армянским акцентом. — Это я, я один во всём виноват! Это я всё завертел и выписал тебе эту сумасшедшую путёвку на Кипр!

На мостик собственной персоной пожаловал наш четвёртый механик Миша-Мисак.

Наплевав на штурманские инструкции, запрещающие зажигать свет в рулевой рубке в тёмное время суток, я щёлкнул тумблером. Моему взору предстала феноменальная картина: прямо посреди мостика на коленях стоял Мисак и, буквально захлёбываясь от хохота, молил о пощаде. Сразу за ним в помещение ввалилась ещё пара-тройка моряков. Эти стояли на ногах и сквозь дикий смех подначивали меня: «Не прощай его, Третий! Ни за что не прощай!»

Минуты через три туман рассеялся. Картина ночного абсурда наконец-то сложилась в моей голове, и я хохотал уже вместе со всеми.

На этом инцидент был исчерпан. Вся команда смаковала подробности этой грандиозной утки, и до самого конца плавания на борту то и дело слышалось ехидное: «Ну что, штурман, когда на Кипр вылетаешь?» Единственным неприятным осадком во всей этой истории стало поведение Деда и токаря.

Стармех со своим оруженосцем окончательно замкнулись в своей обиде и до самого порта демонстративно меня игнорировали, искренне считая виновником всех своих бед. К счастью, палубная команда с машиной на танкере пересекается редко, а наш бесконечный пятимесячный рейс уже неумолимо близился к финалу.

На Кипре я всё-таки побывал. Семь лет спустя, когда проходил утверждение на должность капитана. Поскольку в Лимасоле располагался головной офис нашего пароходства, мне пришлось лететь туда на личное собеседование с топ-менеджментом.

Прекрасный остров, что и говорить. Но бесплатных профсоюзных путёвок туда, конечно, не существует в природе. А вот глупости... Глупости мы как совершали в молодости, так и продолжаем делать по сей день. На каком бы судне я ни работал за свою долгую капитанскую жизнь, розыгрыши и подколки процветали везде — где-то тоньше, где-то грубее. И это правильно. Ведь именно добрый юмор и весёлые чудачества помогают человеку оставаться человеком, скрашивая бесконечные, однообразные и унылые морские будни.

 
Написано: Китай, Хулюдао, Судоверфь Бохай, Июнь 2009 (От скуки)