Солнце на босых ступнях. Гл. 4 Мугам и Чингачгук

Глава 4. Мугам и Чингачгук

 Наш двор никогда не молчит. Утро здесь возвещает мугам — тягучий, вибрирующий голос старого Баку, способный вытащить из постели даже самого отчаянного соню. В нашем Шувелянском дворе звуки не дрались друг с другом. У музыки была очередь. Играл один источник — его слышал весь квартал. А соседи за стенкой в такие часы делали тише свои приёмники, словно давали сцене развернуться.

У каждого своя музыка, свои утренние споры за стенкой, но господствует над всем он. Он выползает из окон, распахнутых настежь, течёт по раскалённым проводам и заполняет трещины нашего сухого бассейна. Я его ненавижу. Мне хочется лёгкой детской песенки про кузнечика, а не этих бесконечных восточных страданий, от которых невозможно уснуть ни днём, ни ночью. Иногда я затыкаю уши пальцами, танцую перед мутным зеркалом под воображаемое радио и мечтаю только об одном — о тишине.

Громкий мугам здесь — такой же привычный звук, как скрип калитки или мяуканье дворового кота. Он звучит всегда, мощно и немного навязчиво, и оттого его почти не замечают: дети спокойно играют в альчики во вчерашней пыли, бабушки обсуждают новости у общего крана, а мугам просто течёт фоном, как тёплый воздух в июле. И только если он вдруг смолкает, все сразу чувствуют странную пустоту — будто двор на секунду перестаёт дышать. Но сейчас мне всё равно. Я срываю влажное от сна одеяло и рвусь на свободу.

Двор просыпается, наполняется голосами соседей, скрипом дверей, первыми ударами вёдер о край общего крана, ленивым блеянием овец откуда-то с задних дворов и разноголосым лаем собак. В этом густом, вибрирующем утреннем гуле ненавистный мугам наконец-то тонет, растворяется без остатка.

Заглядываю в комнату — мама склоняется над своей «Подольской», купленной ещё в пятьдесят четвёртом году. Её нога мерно нажимает на чугунную педаль: вжик-вжик, вжик-вжик. Под тугой лапкой рождается Людкино новое платье — голубое, с крылышками, всё в мелких сборках. Ритмичный стук успокаивает, убаюкивает дом, но для меня он лишь идеальное прикрытие. Пользуясь этим шумовым занавесом, прошмыгиваю к дверям. Марлевая занавеска трепыхается на слабом сквозняке, раздуваясь точь-в-точь как корабельный парус; подныриваю под неё и вырываюсь на свободу. Ещё мгновение — и я на улице. В моей голове звучат одной мне ведомые симфонии.

С разбегу влетаю на бортик нашего бассейна. Камень под босыми ступнями ещё прохладный, не успевая согреться. Застываю на краю. Словно Чингачгук, оглядываю орлиным взором безбрежные «прерии» футбольного поля. Горизонт пуст. Мой верный друг Толян должен быть на скале совета. Первые лучи солнца возвестили о начале дня, но слух не улавливает цокота копыт его скакуна.

Мой взор упирается вертикально вниз, в желтоватый камень прямо под босой ногой. Там, в глубокой щербинке выветренного известняка, тускло блеснуло что-то — похоже, вчера обронили.

Стою, как стояла. Вес тела даже не шелохнулся — словно я приросла к тёплому камню. Пальцы сами находят пятак. Впиваются в него. Намертво зажимают добычу. Сгибаю колено. Подтягиваю стопу к себе. Монета зажата пальцами. Держу её мёртвой хваткой. Не сгибаясь в пояснице, протягиваю левую руку навстречу поднимающейся ноге. Разжимаю пальцы стопы над ладонью. Пятак глухо шлёпает о кожу. Нога тут же возвращается на камень, словно там и была. Добыча отправляется в карман. Скрещиваю руки на груди — спокойно, уверенно, как заправский разведчик. Без лишних движений.

И тут моё индейское чутьё не подводит: боковым зрением отмечаю фигуру бледнолицего Вадима, чужака, ступившего на мою территорию. Что привело его сюда, этого презренного моего бывшего одноклассника, перебравшегося жить в город? Выкуп? Толян — вождь Шувелянского племени — не мог сдаться живым. Что ему какой-то бледнолицый? Но не спешу спрыгивать с бортика, чтобы объявить тревогу. Вадим стоит у края поля, неловко переминаясь с ноги на ногу. Он будто и хочет подойти, и боится наступить не туда. В городе он, наверное, уже привык к другим правилам, к другим играм, где не надо кричать «Тез эвэ!» и где никто не зовёт друг друга по именам через весь двор. Здесь же он чужой. Даже его белизна — не от солнца, а от того, что он теперь живёт там, где тени гуще и воздух другой.

А наш двор пахнет как надо: пылью, разогретым камнем, чуть-чуть — дымом из трубы барака. И этот запах как будто ставит всё на свои места. В кармане лежит пятак, тёплый, будто он сам помнит тепло моей ноги. Он греет бок, и от этого стою прямее. Это мой маленький клад, и он куда надёжнее любого выкупа.

Снова оглядываю прерии. Где же Толян? Солнце уже лижет верхушки тополей, а на «скале совета» всё пусто. И тогда озаряет: он соня, он просто дрыхнет. Сердце сжимается от нетерпения. Без вождя племя не может начать день. Держу спину ровно.
Я индеец. Прямая спина — моя гордость. Пусть Вадим смотрит. Он не достоин взгляда скво. Пусть думает, что тут всё просто. Жду. Жду, когда из проулка покажется знакомая фигура Толяна, и тогда мы снова будем хозяевами этого двора.

* * *

Мне не хотелось сейчас на Тот двор. Не хотелось — и всё. Но знала: рано или поздно придётся спуститься.