Жёлтая река не выбирает

Вольная вариация трактовки перевода китайской притчи с элементами мистики, сатиры и трагической любви,как соединение традиций восточной сказки, магического реализма и русской сатирической прозы.
 
Оригинал перевода тут http://proza.ru/2020/03/18/113
Спасибо автору Нелли Бикс за материал.

В деревне Тихих Камышей жил человек по имени Ло-Хань.

Имя это означало не то святого, не то человека, который очень хотел, чтобы его считали святым. Сам Ло-Хань предпочитал первое толкование.

Он вставал раньше петухов, а потому утверждал, что петухи ленивы. Работал от рассвета до темноты и всякому, кто проходил мимо, советовал делать то же самое. Если сосед чинил крышу, Ло-Хань говорил, что тот держит молоток неправильно. Если женщина несла воду, он замечал, что вёдра её недостаточно полны. Если старик отдыхал под шелковицей, Ло-Хань спрашивал, не собирается ли тот проспать остаток жизни.

— Труд очищает человека, — говорил он.

— От чего? — однажды спросил горшечник Чжао.

— От скверны.

— Тогда ты, должно быть, самый чистый человек в Поднебесной.

Ло-Хань не заметил насмешки и благодарно поклонился.

Он рубил бамбук, плёл корзины, ставил сети и ловил рыбу в Жёлтой реке. В полдень поднимался к белой каменной статуе Будды, высеченной в скале, и молился так громко, чтобы его слышали даже на дальних рисовых полях.

Единственным человеком, которому он не давал наставлений, была Мэй.

Она жила на краю деревни, лечила людей травами и перевозила путников через реку на узкой лодке. Когда Мэй смеялась, казалось, будто ветер перебирает серебряные колокольчики. Когда молчала — Ло-Ханю становилось тревожно, потому что её молчание всегда звучало убедительнее его речей.

Он любил её.

Но любовь свою выражал своеобразно.

— Тебе следует осторожнее собирать коренья на склоне, — говорил он.

— Спасибо.

— И лодку надо вытаскивать выше.

— Конечно.

— И ты слишком часто прощаешь людям долги.

— Наверное.

— А ещё…

— Ло-Хань, — перебивала его Мэй, — ты когда-нибудь пробовал просто посидеть рядом с человеком?

— Без дела?

— Да.

— Это противоестественно.

Мэй улыбалась и продолжала перебирать травы.

Ло-Хань считал себя кротким. Односельчане считали иначе. Им казалось, что его добродетель похожа на палку, которой он с утра до вечера стучит им по голове.

Сначала они только прятались при его появлении. Потом стали придумывать мелкие пакости. Горшечник Чжао подложил ему в корзину дохлую крысу. Близнецы мясника связали леской его сандалии. Кто-то выкрасил хвост его осла в синий цвет.

Ло-Хань переносил всё это терпеливо — то есть рассказывал каждому встречному, с каким великим терпением переносит чужую низость.

Но однажды ночью сгорела его бамбуковая роща.

Потом пропали сети.

Его лодку отвязали, и утром она лежала на отмели ниже по течению, разбитая о камни. На двери дома неизвестный написал углём: «Здесь живёт человек, который лучше всех».

Ло-Хань простоял перед надписью долго. Потом взял топор и пошёл в деревню.

Мэй встретила его у моста.

— Куда ты?

— Восстанавливать справедливость.

— С топором?

— Слова они не понимают.

— А ты понимаешь?

Он замер.

— Что?

— Слова.

Ло-Хань побагровел.

— Ты защищаешь этих негодяев?

— Нет. Я пытаюсь защитить тебя.

— От кого?

Мэй коснулась пальцем его груди.

— От человека, который живёт здесь.

Ло-Хань отшатнулся, будто она ударила его.

— Я думал, ты меня любишь.

— Именно поэтому я и говорю.

Но гнев уже схватил его за горло. Он ворвался на деревенскую площадь, обругал горшечника, мясника, старосту, стариков, детей и даже собак, которые лаяли на него, повинуясь не убеждениям, а общему возбуждению.

Односельчане отвечали ему тем же.

В тот вечер никто не был прав. Зато каждый был уверен в своей правоте.

Ночью Ло-Хань долго сидел перед домашним алтарём. За тонкой стеной шуршал ветер, а в углях трещал последний кусок его бамбука.

— Предки, — прошептал он, — скажите, что мне делать.

Сначала ничего не произошло.

Потом дым над жаровней свернулся в две человеческие фигуры.

Один старец был строг и держал спину прямо,

словно даже после смерти следил за соблюдением церемоний. Другой выглядел так, будто только что проснулся под деревом и ещё не решил, стоит ли возвращаться в мир.

— Учитель Кун? — выдохнул Ло-Хань.

Строгий старец кивнул.

— Почтенный Ли?

Второй зевнул.

— Если тебе так удобнее.

Ло-Хань пал ниц.

— Мудрейшие! Односельчане ополчились против меня. Я наставлял их на путь добра, а они ответили злом. Как мне поступить?

Старцы переглянулись.

— Сядь у реки, — сказал первый.

— Набери в рот воды, — добавил второй.

— И жди, — произнесли оба.

— Чего ждать?

— Река сама покажет тебе твоих врагов.

Дым дрогнул.

— Значит, я увижу их мёртвыми? — поспешно спросил Ло-Хань.

Но старцы уже исчезли.

В жаровне осталась лишь зола.

На рассвете Ло-Хань пришёл к реке. Сел на камень, зачерпнул воду ладонью, но пить не стал. Просто смотрел на мутное течение.

Мэй принесла ему лепёшку.

— Что ты делаешь?

— Следую совету мудрецов.

— И что они сказали?

Он пересказал сон.

— Они велели тебе молчать, — сказала Мэй.

— Нет. Они велели ждать смерти моих врагов.

— Ты уверен?

— Разумеется.

Она долго смотрела на него.

— Жёлтая река не знает, кто твой враг.

— На то она и река. Она служит Небу.

— Река служит только морю.

Ло-Хань отвернулся.

Каждый день он приходил на берег. Сидел от восхода до полудня, всматриваясь в течение. Он перестал ходить в деревню и почти не работал. Прежде он осуждал праздных людей, а теперь называл своё безделье духовным ожиданием.

Прошла неделя.

Потом другая.

Односельчане сначала посмеивались над ним, затем забыли. Горшечник Чжао вернулся к своим кувшинам. Мясник — к ножам. Дети играли возле воды, старики дремали под шелковицей. Мир, лишённый наставлений Ло-Ханя, неожиданно не разрушился.

Только Мэй каждый вечер приносила ему еду.

— Почему ты не уходишь? — однажды спросил он.

— Потому что ты останешься.

— Я должен дождаться знака.

— Ты уже дождался.

— Какого?

Она коснулась его виска, где за две недели появилась седая прядь.

— Время несёт тебя быстрее, чем река.

Он поймал её руку.

— Мэй, когда всё закончится, стань моей женой.

Она не отняла руки.

— А когда закончится?

— Когда справедливость восторжествует.

— Тогда мне придётся ждать дольше тебя.

В ту ночь в горах начался ливень.

Дождь шёл три дня. Небо почернело, река поднялась, вырвала с корнями ивы и унесла рыбачьи мостки. Вода стала густой, словно в ней размешали глину, кровь и ночную тьму.

На четвёртое утро сверху по течению приплыл первый мертвец.

Это был незнакомый старик в синей одежде. Его длинные волосы цеплялись за ветви.

Ло-Хань вскочил.

Следом появилась перевёрнутая лодка. Потом — тело женщины. Потом ещё одно. И ещё.

Из горных селений пришла большая вода, а вместе с нею смерть.

Но Ло-Хань не знал этих людей. Издали ему чудилось, что река наконец исполняет обещание.

— Смотрите! — закричал он, обращаясь к пустому берегу. — Мудрецы не обманули! Небо рассудило нас!

Он смеялся, плакал и размахивал руками. Ему казалось, что весь мир признал его правоту.

Мэй прибежала к реке.

— Безумец! Уходи! Плотину прорвало!

— Ты видишь? — Ло-Хань показал на тела. — Вот они! Мои враги!

— Ты их даже не знаешь!

— Зло везде одинаково!

— Как и мёртвые, — ответила она. — Особенно издалека.

В этот миг из-за поворота показалась крыша дома. На ней сидела маленькая девочка и прижимала к груди белую курицу. Течение несло их прямо к порогам.

— Помогите! — закричала девочка.

Ло-Хань узнал её. Это была Линь, дочь горшечника Чжао — того самого, что подложил ему дохлую крысу.

На одно короткое мгновение в нём заговорила прежняя обида.

«Пусть её спасает отец».

Затем девочка снова крикнула.

И Ло-Хань бросился в воду.

Мэй успела схватить его за рукав.

— Ты утонешь!

— Тогда возьми верёвку!

Он обвязал конец вокруг пояса и поплыл. Волны били его брёвнами, крутили, тянули ко дну. Несколько раз он исчезал под водой, но снова появлялся, кашляя и отплёвываясь.

Ему вспомнился совет мудреца: набрать в

рот воды.

Теперь воды было слишком много.

Добравшись до крыши, он сорвал девочку с черепицы и прижал к себе. Курицу спасти не удалось: та возмущённо взлетела, села на проплывавший сундук и отправилась вниз по течению с достоинством императорского посланника.

На берегу собрались люди. Они тянули верёвку — горшечник, мясник, староста, близнецы и даже старики, которых Ло-Хань когда-то обвинял в лени.

Общий страх сделал то, чего не смогли сделать его проповеди: заставил всех работать вместе.

Девочку вытащили первой.

Потом Ло-Ханя.

Он лежал на мокром песке и не мог подняться. Лицо его посерело. Речная вода была отравлена размытыми могильниками, падалью и нечистотами.

Чжао прижал дочь к груди. Потом опустился перед Ло-Ханем на колени.

— Я сжёг твой бамбук, — сказал он. — Прости.

Мясник отвёл глаза.

— А я разломал лодку.

Близнецы признались в сетях.

Староста — в надписи на двери.

Ло-Хань посмотрел на них и вдруг тихо засмеялся.

— Глупцы.

Люди опустили головы.

— Нет, — продолжил он. — Я о нас всех.

Мэй села рядом, положила его голову себе на колени.

— Не говори.

— А ведь мудрецы велели мне именно это.

— Что?

— Помолчать.

Он с трудом поднял руку и коснулся её щеки.

— Я набрал в рот не воду, Мэй. Я набрал туда собственную правоту. И чуть не захлебнулся ею.

— Ты поправишься.

— Не лги. У тебя это плохо получается.

Она стиснула его ладонь.

По реке всё ещё плыли тела. Теперь Ло-Хань видел не врагов, а людей. У каждого был дом. Кто-то не успел проститься. Кого-то ждали дети. Кто-то утром рассердился на жену и думал помириться вечером.

Смерть лишала человека имени, но не возвращала ему невинность и не доказывала чужую правоту.

— Мэй…

— Я здесь.

— Я любил тебя.

— Знаю.

— Нет. Я любил тебя неправильно. Как будто ты тоже была полем, которое следует возделать по моим правилам.

Мэй наклонилась к нему.

— А теперь?

Ло-Хань посмотрел на неё с удивлением, словно увидел впервые.

— Теперь я просто тебя люблю.

Это оказались последние слова, произнесённые им ясно.

К ночи началась горячка. Ему мерещились два старца, сидящие на противоположном берегу.

— Ну что? — спросил строгий.

— Увидел врагов? — поинтересовался тот, что любил дремать под деревом.

— Увидел, — ответил Ло-Хань.

— И где же они?

Он коснулся груди.

Старцы заулыбались.

— Значит, вода всё-таки оказалась полезной.

Утром Ло-Хань умер.

Его похоронили на холме над рекой, рядом с новой бамбуковой рощей. Горшечник поставил на могиле чашу, мясник принёс каменную плиту, староста высек надпись. Близнецы каждый день поливали молодые побеги.

Надпись долго не могли придумать.

Одни предлагали назвать Ло-Ханя святым. Другие — праведником. Третьи, помня его нрав, осторожно возражали.

Тогда Мэй сказала:

— Напишите: «Здесь лежит человек, который хотел стать лучше всех, но перед смертью успел стать добрым».

Так и сделали.

Прошли годы.

Жёлтая река меняла русло, затапливала поля, отступала, оставляя плодородный ил. Деревня Тихих Камышей пережила голод, две эпидемии, нашествие сборщиков налогов и одного особенно деятельного чиновника, причинившего больше бед, чем все наводнения вместе.

Мэй не вышла замуж.

Она продолжала перевозить людей через реку. В её лодке всегда лежала лишняя верёвка, а на носу была вырезана маленькая белая курица — в память о той, что однажды уплыла на сундуке и через месяц вернулась в деревню, растолстевшая и совершенно убеждённая в собственном бессмертии.

Иногда дети просили Мэй рассказать о человеке, похороненном в бамбуковой роще.

— Он был святым? — спрашивали они.

— Нет.

— Мудрецом?

— Тоже нет.

— Героем?

Мэй смотрела на мутную воду.

— Один раз — был.

— А почему только один?

— Потому что иногда одного раза достаточно, чтобы спасти чужую жизнь. И слишком мало, чтобы исправить свою.

Дети задумывались ненадолго, а затем убегали играть.

Когда Мэй состарилась, она часто сидела у реки и держала во рту глоток воды. Односельчане решили, что так она беседует с духом Ло-Ханя.

На самом

деле она просто училась молчать.

Это оказалось труднее любой проповеди.

Однажды весной река принесла к берегу молодой зелёный побег бамбука. Мэй подняла его и посадила возле могилы. К осени там вырос тонкий стебель, прямой и гибкий.

Во время бури он гнулся почти до земли, но не ломался.

И если ветер дул со стороны Жёлтой реки, листья его шелестели так, будто кто-то невидимый повторял слова, которые Ло-Хань понял слишком поздно:

Река не выбирает, кого нести. 
Время не судит — оно проходит. 
А человек становится добрым не тогда, когда победил зло в других, 
а когда впервые заметил его в себе.