Действие 2 Обратная сторона буравчика Часть 1

Часть 1. «Правило обратного хода»
Замок Эйленбург, декабрь 1854 года. Центральный зал. Час до рассвета.
Сознание возвращалось к Альдрику медленно, как вода, просачивающаяся сквозь песок. Первое, что он почувствовал, был холод — лютый, пронизывающий, который проникал сквозь тонкую ткань его одежды и добирался до самых костей. Второе — тишина. Такая глубокая, что она звенела в ушах, как колокольный звон после удара. Он лежал на мраморном полу центрального зала, и камень под ним был ледяным, покрытым тонкой коркой инея, который осыпался при малейшем движении.
Он попытался открыть глаза. Веки слиплись от холода, но усилием воли он разлепил их. Вокруг царил полумрак — серый, болезненный, лишённый теней. Свечи погасли, камин угас, и единственным источником света был мутный отсвет, просачивающийся сквозь высокие окна, в которых стёкла либо выбиты, либо покрыты толстым слоем льда.
Альдрик приподнялся на локтях. Голова гудела, тело ломило, а в груди пульсировала глухая боль — последствие «Зелёной морфозы», которая отпускала его с жестокостью ростовщика. Он взглянул на свои руки: они были бледными, как у мертвеца, покрыты тонкими серебристыми шрамами, но целы. Он попытался встать, но ноги подкосились, и он упал на колени, опираясь на ладони.
И тогда он увидел её.
Лионелла лежала рядом с ним на полу. Её лицо было обращено к нему, глаза закрыты, а на губах застыла полуулыбка — та самая, с которой она смотрела на него в последний миг, когда он разбил рычаг. Её тёмно-синее бархатное платье было покрыто инеем, как и её волосы, в которых серебрились седые пряди. Она не дышала. Или дышала так тихо, что он не мог услышать.
— Лионелла! — закричал Альдрик, и крик его разорвал тишину, отразившись от пустых стен.
Он подполз к ней, схватил её за плечи, прижал к себе. Её тело было холодным, как камень, но когда он приложил ухо к её груди, он услышал слабое, едва уловимое биение. Она была жива. Но жива ли она будет через минуту?
— Проснись! — закричал он, тряся её. — Проснись, умоляю!
Она не отвечала. Только дрожь пробежала по её лицу, и на ресницах заблестели ледяные кристаллики — слёзы, застывшие на морозе.
В этот момент Альдрик осознал весь ужас своего положения. Он разбил рычаг, провалился, исчерпал все свои силы — и теперь они оба умирали в этом ледяном зале. А где остальные? Малкольм, Дамиан, Квинтус, сестра Агнес? Он огляделся и с ужасом заметил, что их нет. Только белая пелена инея на полу, только серый свет из окон, только пустота.
Он попытался встать, чтобы позвать на помощь, но его ноги подогнулись. Он упал на бок и задел рукой какой-то предмет. Это был осколок — один из тех, что остались от разбитого рычага. Золотая пластина с куском лунного камня, ещё тёплая на ощупь, хотя воздух вокруг был студёным.
Альдрик замер. Осколок пульсировал в его ладони, издавая едва слышный гул. Он вспомнил, что даже разбитый рычаг сохраняет свою потенциальную мощь — ведь он создал его не из простых материалов, а из суперпозиционных связей, которые не разрушаются до конца. Если собрать все осколки, можно снова активировать его. Один раз. Последний раз.
Он огляделся и увидел, что по всему залу разбросаны обломки — золотые пластины, куски лунного камня, обрывки золотых проводов. Он начал собирать их, ползая по мёрзлому полу, стискивая зубы от боли в суставах. Его пальцы онемели от холода, но он продолжал — медленно, упорно, как одержимый.
Через десять минут он собрал все осколки. Он сложил их в примитивную конструкцию, похожую на ту, что он создал в лаборатории четыре года назад, но ещё более грубую. Она была несовершенной, нестабильной, но она могла резонировать с временем. Он знал, что результат будет непредсказуемым — возможно, катастрофическим, — но у него не было выбора. Либо он умрёт здесь вместе с Лионеллой, либо рискнёт и, возможно, спасёт её ценой собственного исчезновения.
Он подполз к Лионелле, взял её холодную руку в свои и прошептал:
— Прости меня. Прости за всё, что я сделал. Но я не могу позволить тебе умереть. Даже если это будет стоить мне жизни.
Он поднял собранную конструкцию над головой, приставил её к своему виску — туда, где, по его расчётам, находилась точка резонанса между его сознанием и тканью времени — и произнёс последнее слово активации, формулу, которую вывел за четыре года бессонницы:
— Reversio omnium.
В ту же секунду осколки вспыхнули ослепительным белым светом. Альдрик почувствовал, как его сознание выворачивается наизнанку, как мир вокруг начинает вращаться — не в ту сторону, в которую он рассчитывал. Правило буравчика, его фундаментальная магия, проявило себя с точностью до наоборот. Вместо того чтобы закрутить время в спасительную спираль, он раскручивал реальность — как огромный маховик, сорвавшийся с оси.
Первыми исчезли артефакты. Те самые, что он создал за годы бессонницы: алхимические колбы, зеркальные установки, чертежи — всё это начало растворяться в воздухе, как дым, оставляя лишь лёгкий запах серы. Затем начали исчезать стены — каменные блоки зала стали прозрачными, открывая взгляду чёрную пустоту за ними. Свет, просачивающийся из окон, погас, и тьма хлынула внутрь, ледяная, как дыхание могилы.
Лионелла вздрогнула, и её тело стало истончаться — её платье, её волосы, её кожа становились прозрачными, будто сотканными из паутины. Она открыла глаза, и в них, на миг, промелькнула искра жизни — но она угасала, как свеча на ветру.
— Альдрик… — прошептала она, и голос её звучал далеко, будто из другого мира.
Он попытался ухватить её, но его руки прошли сквозь её тело — он сам терял плотность, становясь призраком. Его плоть мерцала, как мираж в пустыне.
— Нет! — закричал он. — Нет, я не хотел! Я хотел спасти тебя!
Но рычаг не слушался. Он работал в обратную сторону, стирая всё — не только ошибки, но и самих людей, всех, кого он знал и любил. Альдрик увидел, как за окнами исчезает небо — его сменяет бесконечная чернота, лишённая звёзд. Температура упала так резко, что его дыхание превратилось в облачко пара, тут же замерзающего на губах.
В коридорах раздались крики — ученики Ложи, слуги, инквизиторы Вольтера, всё ещё осаждавшие замок, в панике бежали, но их крики тоже затихали, поглощаемые расширяющейся пустотой. Альдрик видел это своим ослабевшим зрением: мир сворачивался, как пергамент на огне, оставляя лишь чёрный пепел.
И вдруг, сквозь хаос, он увидел Малкольма. Старый наставник стоял в дверном проёме, который уже почти растворился, держа в руках потухший фонарь. Его лицо было бледным, но спокойным — он смотрел на Альдрика с выражением, в котором смешались ужас и горькое смирение.
— Ты сделал это, — сказал Малкольм, и голос его звучал глухо, будто из-под воды. — Ты осуществил свою мечту — ты создал рычаг. Но ты забыл главный закон алхимии: ничто не возникает из ничего, и ничто не исчезает в никуда. Ты не стёр свои ошибки — ты превратил их в пустоту, и эта пустота теперь пожирает нас всех.
— Я не хотел! — закричал Альдрик, но его крик был беззвучен — он потерял голос вместе с плотностью своего тела. — Я хотел спасти её!
— Ты хотел спасти себя, — возразил Малкольм, покачивая головой. — Ты всегда искал правду, но не для неё. Для своего собственного оправдания. И вот твоя правда — ты останешься один в мире, который сам разрушил.
Фигура Малкольма начала распадаться на части, как песчаная статуя под дождём. Альдрик попытался ухватить его, но его руки прошли сквозь воздух. Вокруг было только холод и тьма, и только Лионелла — её образ всё ещё светился слабым, угасающим светом, последним островком тепла среди ледяной пустоты.
Она приблизилась к нему, и теперь её лицо было совсем близко. Он видел слёзы, замерзающие на её щеках, видел, как её губы шевелятся, произнося слова, которых он уже не мог слышать. Но он читал их по движению губ: «Я всё равно тебя люблю».
Это стало последним, что он запомнил. Потом его сознание погасло, как свеча на ветру, и он провалился в бездну, где не было ни времени, ни пространства, ни фальшивых нот — только вечный, молчаливый холод.

Когда он очнулся — если это можно было назвать пробуждением, — он лежал на обломках того, что когда-то было замком. Небо над ним было серым, мёртвым, без единого облака и без солнца. Земля вокруг была покрыта инеем, а воздух звенел от мороза. Он попытался встать и с удивлением обнаружил, что его тело снова обрело плотность — он был цел, но один. Совершенно один.
Рядом не было ни Лионеллы, ни Малкольма, ни Дамиана, ни Квинтуса, ни сестры Агнес. Не было даже Вольтера. Только руины и тишина — оглушительная, как колокольный звон в пустом храме.
Альдрик поднял голову и увидел вдалеке, на горизонте, тёмную башню, которая ещё держалась, наполовину разрушенная, но всё ещё стоящая. И в её окнах, как ему показалось, мелькнул слабый свет. Свет, который мог означать только одно: он не один. Кто-то выжил.
Он попытался закричать, но из горла вырвался лишь кашель — сухой, болезненный, как скрип старого камня. И тогда он понял, что его голос — тот самый инструмент, которым он так долго искал нужные ноты, — теперь звучит только фальшиво, как разбитое пианино после наводнения.
Но он должен был идти. Должен был найти ответ, который теперь стал вопросом жизни и смерти: что осталось от его мира и можно ли его восстановить?
Он сделал первый шаг по замёрзшей земле, и под его ногой хрустнул череп — человеческий череп, покрытый инеем. Альдрик замер, всматриваясь в него, и узнал в нём черты Дамиана — своего самого верного ученика. Тот самый медальон, который он когда-то хотел изменить, лежал рядом, потускневший и расколотый.
Слёзы, которые не могли замерзнуть, покатились по его щекам. Он упал на колени и завыл — громко, истерично, как ребёнок, потерявший всё. Вой этот разносился над руинами, отражаясь от обломков, и не находил ответа. Только холодный ветер подхватывал его и уносил вдаль, где не было ничего.
И в этом ветре ему послышался шёпот — тихий, насмешливый, полный скорби:
— Ты хотел перевернуть мир, Грандмасон. Ты перевернул. Теперь живи с этим.
Альдрик поднял голову, и его взгляд упал на башню. Там, в её окнах, свет горел ярче, и ему показалось, что он видит чей-то силуэт — знакомый, может быть, Лионеллы, а может, самого себя, каким он был когда-то. Он не знал. Он знал только, что должен идти туда, даже если это будет последний его путь.
Он встал, отряхнул иней с одежды, подобрал осколок медальона Дамиана и спрятал его в карман. Затем он повернулся лицом к башне и сделал шаг, потом второй.
Снег валил с серого неба, укрывая его следы, стирая все свидетельства его существования. Но он шёл, потому что в его груди, где ещё теплилась искра, уже зрела новая мысль: если правда обернулась ложью, может быть, ложь может обернуться правдой? Если рычаг сломан, может быть, найдётся другой — не из золота и камня, а из тишины и молчания?
Он шёл, и снег падал, и башня становилась ближе.

Конец Части 1, Действие II.