Белое покрывало

Старые ,глупые дуры,
выпив анисовой водки,
ночью по озеру плыли
в утлой дырявой лодке.
Со смеху сдохли бы куры,
НО- не ночные птицы!
На соснах , в своём карауле
они звонили в полицию,
свою лесную полицию!

Но старые, глупые тётки
гребут и горланят песни:
о море,о парусе,лодке...
А лодка возьми и тресни.

И тут же им на подмогу
спешат русалки ,наяды...
Они ныряют под воду,
свои побросав наряды.

Сбежалось лесного народу!-
фонарики их-цикады.
Все травы запахли мёдом
и в них затаились гады.

Луна забила тревогу,
И голосом полным меди,
сзывала всех на подмогу
двум очень затейливым леди.

И вывела их на дорогу.
ДО-оолго им вслед махала...
А леди закутались в тогу
из белого покрывала.
А леди молились Богу
в ночь на Ивана Купала.

Скажи кому - обсмеются,-
Умом повредились старухи.
Бывает такое: напьются,-
Русалки мерещатся, духи...
                (Н.Бикс)

Вольная трактовка стихотворения в прозе,в духе фольклорной мистики,иронии и магического реализма

В селе Белые Ключи старость уважали, но не прощали ей странностей.

Если старик разговаривал с давно умершей женой, ему советовали меньше пить. Если бабушка замечала в огороде домового, звали фельдшера. А если кто-нибудь утверждал, будто в ночь на Ивана Купалу над Чёрным озером ходит по воде девушка в венке из кувшинок, — тому уже наутро давали прозвище, от которого не избавишься и на собственных похоронах.

Поэтому Веру Матвеевну и Аглаю Савельевну в селе называли просто:

— Старые глупые дуры.

Сами они не обижались.

— Старые — это правда, — говорила Вера Матвеевна.

— А дуры — ещё доказать надо, — добавляла Аглая Савельевна. — У нас, между прочим, справок нет.

Аглая Савельевна жила на самой окраине Белых Ключей. За её огородом начинался сосновый лес, а узкая тропинка, заросшая мятой и крапивой, спускалась прямо к Чёрному озеру. Там стояли старые мостки, а возле них покачивалась на воде утлая деревянная лодка, принадлежавшая неизвестно чьему прадеду.

Каждую весну соседские мужики, ворча и посмеиваясь, спускали её с берега на воду — исключительно из уважения к возрасту Аглаи. Всё лето лодка дожидалась у мостков одной-единственной ночи.

Называлась она «Надежда», хотя на её борту едва читались только две последние буквы: «да».

В этом, по мнению Аглаи Савельевны, заключалась вся правда жизни.

— Обещают надежду, а остаётся одно «да», — говорила она. — Да, старая. Да, болит. Да, помирать. Выпьем?

И они пили анисовую водку из маленьких рюмок, закусывая огурцом, после чего спускались по заросшей тропинке к озеру. Там, привязанная к старым мосткам, их дожидалась «Надежда».

Никто в селе не знал, зачем женщины каждую купальскую ночь выходят на воду.

Вернее, все знали по-своему.

Почтальонша Зинаида утверждала, что старухи ищут клад. Бригадир Колька говорил, будто они вызывают чертей. Фельдшер считал, что у обеих возрастное слабоумие, хотя однажды сам видел, как Вера Матвеевна за пять минут решила кроссворд, над которым он мучился неделю.

Только участковый Егор Лапшин ничего не утверждал. Он был молод, серьёзен и очень старался выглядеть человеком, который ни во что не верит. Правда, каждую купальскую ночь он зачем-то обходил берег Чёрного озера.

В ту ночь женщины пришли к воде перед самой полуночью.

Вера Матвеевна была маленькая, сухая, с лицом, похожим на печёное яблоко. На ней красовалась соломенная шляпа с васильками. Аглая Савельевна была широка, статна и даже в восемьдесят два года держалась так, будто в любую минуту собиралась выйти на сцену и потребовать тишины в зале.

Под мышкой она несла бутылку анисовой.

— Ты пробку взяла? — спросила Вера.

— Пробка в бутылке.

— Я про лодку.

— Там не пробка нужна, а чудо.

Они отвязали «Надежду» от мостков. Вера Матвеевна придерживала лодку за цепь, а Аглая Савельевна осторожно спустилась в неё первой. Потом, кряхтя и охая, помогла перебраться подруге.

Лодка опасно качнулась и сразу зачерпнула бортом.

— Хорошо пошла, — одобрительно сказала Аглая.

— Как гроб.

— Зато без очереди.

Они уселись, разобрали вёсла и поплыли.

Озеро было чёрным не потому, что в нём была чёрная вода. Днём оно сияло, отражало облака и пахло тёплой тиной. Но ночью вода становилась такой глубокой, будто под ней начиналось другое небо — без звёзд, без Бога и без дна.

Женщины гребли и пели:

> Белый парус одинокий, 
> Ветер милого унёс…

Обе безбожно фальшивили и путали слова. Их голоса разносились над водой, отчего на дальнем берегу замолчали лягушки.

На соснах встревожились совы.

Старая сова Марфа, отвечавшая в лесу за порядок, трижды ухнула, вызывая патруль. Ей ответили с болота. Потом ещё раз — из ельника. Лесная полиция получила сообщение: на озере шум, пение и подозрительное плавучее средство.

Но вмешиваться не спешила.

Все знали: если человек поёт ночью на воде, значит, он либо счастлив, либо пьян, либо ему некуда возвращаться. Во всех трёх случаях торопиться бессмысленно.

Лодка плыла к середине озера.

— Д

умаешь, придёт? — спросила Вера Матвеевна.

— Каждый год спрашиваешь.

— Каждый год ты не отвечаешь.

Аглая перестала грести.

— Если не придёт, значит, простил.

— А если придёт?

— Значит, не простил.

Они помолчали.

Шестьдесят три года назад их звали Верочкой и Глашей.

Они были молоды, носили лёгкие платья и не верили, что кожа когда-нибудь станет морщинистой, ноги — тяжёлыми, а память начнёт хранить мелочи, забывая главное.

Обе любили одного человека.

Звали его Илья Ветров.

Он вернулся с войны молчаливым, худым и красивым той страшной красотой, которую придаёт человеку близость смерти. У него был шрам на виске и привычка оборачиваться на резкие звуки. Он чинил часы, играл на гармошке и умел слушать так, что любая женщина рядом с ним начинала казаться самой интересной женщиной в мире.

Верочке он подарил серебряный напёрсток.

Глаше — красную ленту.

Верочке говорил, что у неё добрые глаза.

Глаше — что у неё смелое сердце.

Каждая была уверена, что выбрал он именно её.

В ночь на Ивана Купалу они втроём поплыли на остров искать цветок папоротника. Тогда никто ещё не знал, что некоторые цветы лучше не находить, а некоторые вопросы — не задавать.

На середине озера Глаша спросила:

— Илья, скажи сейчас. Кого ты любишь?

Он долго молчал.

Верочка сидела на корме, сжимая серебряный напёрсток. Глаша стояла, прекрасная, гневная, с распущенными волосами.

— Вас обеих, — наконец ответил Илья.

Это были самые честные и самые несчастливые слова, какие только может произнести мужчина.

Глаша ударила его.

Верочка заплакала.

И в ту же секунду лодка треснула.

Позже говорили, что Илья спас обеих. Сначала дотащил до перевёрнутой лодки Верочку, потом вернулся за Глашей. Женщины выбрались на берег.

Он — нет.

Тело его не нашли.

После той ночи Вера и Аглая не разговаривали одиннадцать лет.

Вера вышла замуж за тихого бухгалтера Матвея, родила сына, похоронила мужа. Аглая уехала в город, пела в ресторане, любила мужчин шумных и недолговечных, а под старость вернулась в Белые Ключи.

Встретились они на кладбище.

Вера пришла к мужу. Аглая — к матери.

Увидели друг друга между крестами, постояли молча, а потом Аглая спросила:

— Всё ещё ненавидишь?

— Уже сил нет.

— Тогда выпьем.

С тех пор каждую купальскую ночь они выходили на озеро.

Зачем — они и сами не могли объяснить.

Может быть, надеялись найти Илью. Может быть, хотели попросить прощения. А может быть, просто возвращались туда, где их молодость оборвалась и осталась ждать на чёрной воде.

В этом году они обе знали: ночь последняя.

Вере Матвеевне врач велел не вставать с постели. У Аглаи Савельевны сердце билось с перебоями, словно старые часы, которые некому починить.

Лодка дошла до середины озера.

И треснула.

Не с грохотом, а тихо, почти вежливо, словно извиняясь за то, что больше не может держаться.

Вода хлынула внутрь.

— Глаша, — прошептала Вера.

— Вижу.

— Я плавать не умею.

— За шестьдесят три года могла бы научиться.

— Некогда было.

— Тогда держись за меня.

— А ты умеешь?

— Нет.

Они посмотрели друг на друга и вдруг начали смеяться.

Сначала тихо, затем всё громче. Они хохотали над дырявой лодкой, над больными сердцами, над своей нелепой старостью. Над тем, что всю жизнь собирались сказать друг другу самые важные слова, а теперь не оставалось времени даже на короткие.

На берегу от их смеха проснулся курятник. Куры заметались по насестам, решив, что наступил конец света.

Но совы не смеялись.

Старая Марфа взлетела с сосны и трижды ударила крыльями по воздуху.

Лесная полиция объявила тревогу.

Цикады зажгли свои зелёные фонарики. Змеи подняли головы из травы. Камыши зашептались, передавая весть от одного берега к другому:

— Тонут… Те самые… Наконец-то тонут…

И тогда из воды показались девушки.

Сначала одна. Потом вторая. Потом десятки.

У них были длинные волосы цвета речной травы и бледные лица. На шеях блестели ожерелья из мелких ракушек, а платья казались сотканными из тумана. Они без смеха подплыли к лодке и встал

и вокруг неё.

— Русалки, — выдохнула Вера Матвеевна.

— Наяды, — поправила Аглая Савельевна, всегда любившая иностранные слова.

Одна из девушек наклонила голову.

— Мы здешние.

— Простите, — сказала Аглая. — Не хотели обидеть.

Вода уже дошла женщинам до пояса.

Русалки молча сбросили свои прозрачные наряды на кувшинки и нырнули под лодку. Десятки белых рук подхватили её снизу.

«Надежда» поднялась над водой.

— Вот это обслуживание, — сказала Аглая. — А в районной больнице простыню не допросишься.

Но Вера Матвеевна её не услышала.

По воде к ним шёл мужчина.

Он ступал медленно, и под его босыми ногами расходились лунные круги. На нём была белая рубаха. На виске темнел шрам.

Молодой. Такой же, как шестьдесят три года назад.

Илья Ветров.

Аглая перестала улыбаться.

Вера Матвеевна сняла шляпу.

Он подошёл и остановился рядом с лодкой.

— Здравствуйте, девочки.

От этих слов обе вдруг стали теми, кем были когда-то. Не телом — душой. Вера почувствовала тяжесть тёмной косы за спиной, Аглая — красную ленту в волосах. Исчезли годы, могилы, больницы, пустые дома. Осталась только купальская ночь и человек, которого они не сумели разделить и не смогли забыть.

— Кого ты любил? — спросила Аглая.

Илья грустно улыбнулся.

— Опять?

— Ответь.

— Тебя — за то, что ты не боялась жить. Веру — за то, что она не боялась любить.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Вера Матвеевна прикрыла глаза.

— Ты из-за нас утонул.

— Нет.

— Но мы поссорились. Глаша встала. Лодка…

— Лодка была гнилая, — сказал Илья. — Как и эта.

Аглая посмотрела вниз.

— Мог бы раньше сказать.

— Вы бы не поверили. Молодость никогда не верит, что виновата может быть просто старая доска. Ей обязательно нужна великая страсть, преступление или проклятие.

Русалки вокруг лодки тихо засмеялись.

— Почему ты не приходил? — спросила Вера.

— Приходил. Вы всё время говорили и ни разу не слушали.

— А сегодня?

— Сегодня вы замолчали.

Луна над озером стала огромной и медной. Она ударила светом по воде, словно в колокол. От этого беззвучного звона проснулся весь лес.

Травы запахли мёдом. Из нор выглянули лисы. Цикады выстроились вдоль берега, обозначая дорогу зелёными огнями. Даже змеи выползли из зарослей и легли неподвижно, похожие на тёмные корни.

— Пора, — сказал Илья.

— Куда? — спросила Аглая.

Он протянул руку.

За его спиной из воды поднималась дорога — серебряная, лунная, уходящая к дальнему берегу, которого прежде не было.

Аглая посмотрела на Веру.

— Пойдём?

Вера долго смотрела на Илью. Потом покачала головой.

— Нет.

— Почему? — удивилась Аглая.

— Я внучке обещала утром пирог испечь.

Илья рассмеялся.

Аглая тоже вдруг опустила глаза.

— А у меня кот не кормлен.

— Ты же говорила, что он тебя ненавидит, — напомнила Вера.

— Это не повод морить животное голодом.

Илья убрал протянутую руку.

— Значит, не сегодня.

— Ты сердишься? — спросила Вера.

— Я ждал шестьдесят три года. Подожду ещё.

— Долго? — тихо спросила Аглая.

— Для мёртвых времени нет.

И тут Вера Матвеевна произнесла то, чего не могла сказать всю жизнь:

— Прости нас.

— За что?

— За то, что сделали тебя причиной всей нашей жизни.

Илья посмотрел на них с нежностью.

— А вы простите меня за то, что слишком рано стал воспоминанием.

Он прикоснулся к борту лодки.

Трещина исчезла. Доски сомкнулись, будто никогда и не ломались.

Русалки отпустили «Надежду». На прощание одна из них положила на колени Вере серебряный напёрсток, другая завязала на запястье Аглаи выцветшую красную ленту.

Потом девушки нырнули — без всплеска, одна за другой.

Илья пошёл обратно по лунной дороге. Его фигура становилась всё прозрачнее, пока не растворилась в свете.

Лодку понесло к берегу.

Женщины не гребли. Они сидели рядом, взявшись за руки.

— Верка, — сказала Аглая.

— Что?

— Я ведь тебя тогда ненавидела.

— Я знаю.

— А потом всю жизнь скучала.

— Я тоже.

— Вот дурищи.

— Старые, глупые.

Они снова рассмеялись, но теперь тихо, чтобы

не тревожить лес.

На берегу их встретил участковый Егор Лапшин.

Он был бледен, хотя старался держаться официально.

— Гражданки, — начал он, — ночное нахождение на воде без спасательных жилетов…

Потом увидел серебряный напёрсток, красную ленту и мокрые следы множества босых ног, тянувшиеся от воды к камышам.

— Кто ещё был в лодке? — спросил он.

— Русалки, — сказала Вера.

— Наяды, — поправила Аглая.

— Здешние, — добавили они хором.

Егор закрыл глаза.

— Вы пили?

— Анисовую.

— Много?

— Осталось на донышке. Будете?

Участковый хотел отказаться, но взглянул на озеро.

Над самой серединой воды стоял молодой мужчина в белой рубахе. Он поднял руку, прощаясь, и медленно исчез.

Егор молча взял бутылку и сделал глоток.

— Никому не рассказывайте, — попросил он.

— Почему?

— Обсмеют.

— Умом повредились молодые, — вздохнула Аглая. — Всё им кажется, будто правда существует только тогда, когда составлен протокол.

Обратно они пошли втроём.

Луна освещала дорогу и долго махала им вслед светлым рукавом. Цикады гасили фонарики. Совы снимали лесные посты. Травы дышали мёдом, а гады снова прятались в их тёплой глубине.

Женщины замёрзли, и Егор отдал им найденное в лодке белое покрывало. Они закутались в него обе, словно в одну широкую тогу.

На развилке Вера Матвеевна остановилась и перекрестилась.

Аглая, которая всю жизнь утверждала, что не верит ни в Бога, ни в чёрта, сделала то же самое.

Они молились не о молодости и не о прощении.

Они благодарили за то, что любовь не всегда должна исполниться, чтобы оказаться настоящей. За то, что страсть может разбить сердце, но дружба потом соберёт его — неровно, с трещинами, зато крепко. За то, что мёртвые иногда возвращаются не для того, чтобы увести нас, а чтобы наконец разрешить нам жить.

Утром Вера Матвеевна испекла пирог.

Аглая накормила кота.

А участковый Егор вместе с двумя рыбаками вытащил «Надежду» на берег и перевернул возле старых мостков. Женщины накрыли её брезентом, словно укладывали спать после долгой и тяжёлой службы.

Больше лодка на озеро не выходила.

Через год Вера и Аглая снова пришли на берег — пешком, с корзинкой еды и новой бутылкой анисовой. Они сидели у воды, спорили, смеялись и время от времени замолкали, прислушиваясь.

Издалека им отвечала гармошка.

В селе по-прежнему говорили:

— Напьются старухи — русалки им мерещатся, духи…

А участковый Егор Лапшин всякий раз хмурился и отвечал:

— Не было никаких русалок.

После чего добавлял:

— Это были наяды. Здешние.

И никто не замечал, что на его форменной фуражке неизвестно откуда каждое лето появлялась свежая кувшинка.