исповедь от иуды

Иисус  пришел к ученикам своим во снах  или в видениях, это уже не важно.
Вопросил:
Все ли  идет как нужно во благо руце  Божьей
*
В переливчатом саду, под названием Герасимом, он искал веревку.
Достаточно прочную, на которой можно..
Да в принципе, да вообще…
Можно сделать что угодно.
С этой веревкой,  сплетенной  из шерсти овец, или скрученной из кожи волов.
Можно сделать все что угодно.
Наверно это просто, игра такая.
На свете, когда то что кажется  абсолютно простым, превращается в нечто иное.
Предать друга.. можно ли.
Предать учителя однако можно ли.
Большой потерей?
Либо это слово большей, во всех выражениях.
Теперь ему казалось, что лишь в одно мгновение мир стал слишком большим.
И слишком маленьким, чтобы вместить свои чувства, затмившие его разум.
Сократ был прав, изрекая истину, еще до рождения Учителя
Можно всегда смотреть на Вселенную, и на человеческую глупость.
Фарисеи тоже были правы:
Не выходить за красные флажки, коими обвешанными заповеди из
Ветхозаветного Моисея.
Не задавать много вопросов.
— Не нужно, — так говорили они.
Но что дальше, или потом, с нами?
Спрашивал он Учителя.
Ученик был лучшим у него, поэтому он ответил, но не сразу.
А так через день или два, где-то на дружеской вечеринке, изрядно выпивая вино, сделанное из виноградных лоз.
Он сказал ему ухо:
— Да ничего, нет там, кроме света и тьмы.
Мы просто банда из двенадцати нищих скоморохах.
— А как же так?? Все это?
— Фокусы! Обычные фокусы. Я же был в стране слонов.
— Вот жопа какая..
Мне чужого не надо.
Почему-то понял.
И наверно где-то проболтался.
О чем болтать не следует, друзья, знакомые, все они одним миром мазаны.
Получил бабки побежал в город, на базар.
Где у одного торговца, предложил не скупясь.
— Вот 30 сребрянников, немедля дайте самый лучший папирус, перо, самые черные чернила на свете.
А еще мне бы прочную веревку, длиной в двадцать локтей.
Все купив, без сдачи, он тут же убежал  в тот сад, немного с вершинами.
Накинул веревку на сук дерева.
Залез туда с помощью веревки, где принялся описывать мир, который  сейчас его окружает, левой рукой и каломой, чертя значки на листочке папируса.
И потом в будущем, через века.
Картина, даже в словах, переведенная в буквы иудейского языка,  была очень хороша выписана с реальной натуры.
Но не для него, Матфея 13, под кличкой Иуда
( с перевода на  идиш – хвала Господу)
Нет, совсем нет.
Он помотал головой: видения, видения, видения.
И крики обезумевшей толпы от вида страданий, боли, и крови:
— Распять его…!!!
О боже! Почему так?
Рассуди по человечески: кто прав, а кто виновен.
С холмов Иерушалаима послышались крики.
Он нанес свой последний мазок чернилами на папирус, стараясь  запечатлеть в черно-белых знаках.
В мельчайших деталях: безумие толпы, спокойствие римских легатов и стражников.
А что веревка? Она пока подождет до лучших времен.
Наверное.. также он спрячет папирус в надежном месте под камнем, в пещере.
Туда никто не ходит кроме весталок, и продажных людей, которые желают его предать преждевременному суду.
— Обвиняемый?
— Ну да есть такое.
— Повесить его, или распять его.
После никто уже не будет проговаривать апелляцию римскому прокуратору Понтию  Пилату быть как прежде. Поэтому он пришел сам, на встречу лично, рассказать, как было там на самом деле.
Это был поздний вечер, после, после всего.
Замки, решетки, захмеленные от бодяжного вина стражники, которые пировали от души.
Один из них провел к прокуратору в личную аудиенцию.
Он оборвал его на полуслове, проговариваемой истории.
— Где сейчас папирус твой?
— В надежном месте находится.
— Отдай его мне немедля.
— Но это невозможно мой госп….
Его горло пронзил меч одного из стражей, Крысобой, да, так его звали тогда.
С громким щелчком, когда нечему думать, а нож из ножен покидает не просто так.
Тело обмякло, распласталась внизу, обагряя краской начищенный еще с утра пчелиным воском пол.
— Твою мать Юпитера??!! Зачем?
— Мне показалось — он слишком опасен…
— Твою Юнону … показалось ему… счас жена придет.. как вот это объяснить…кровь, мертвец.
Прокуратор потер лицо ладонями, отчего оно стало совсем красным и растерянным.
Потом собрался в жесткий комок, отдавая сиюминутные приказы, растворенные в тень бытия.
— Ты и ты, берете его, тащите отсюда.
— Ты моешь полы до чиста, до белой Календулы.
— А ты, — его указательный палец указывал на всех причастных во время этого всего действа.
— Ты Крысобой, займешься историей.
 — Какой? Историей?
— Твой Аннона!  Ты проконтролируешь, куда эти дуболомы тащат его в Гефсиманский сад.
Повесят на суку осинового дерева, объявят, — вот он, повесился сам. На веревке.
— А где веревку взять?
— Пошел на … отсюда сын Утреи. Не знаю, купи, найди, укради, сделай, что нибудь полезное.
— Я понял, мой господин. Можно выйти?
Понтий сделал щелчок пальцами.
Крысобой, все стражники при комнате резво удалились.
Он велел служанке налить ванну, с горячей водой, с ароматом роз.
Они успокаивают, как знал.
Этот запах, эти странные вещества, из далеких стран.
Он полностью окунулся, задержал дыхание под ароматной водой на минуту.
Потом вдохнул, выдергивая голову из воды.
Неужели он прав тот, распятый назаретянин?
Где сейчас, находится? В воздухе, на кресте, в земле, или где не понять уже никому из
живуще-рожденных на свет.
Как-то события необычно происходит, подметил он про себя, надо бы доложить в канцелярию.
Написать  пару докладов, скрепить печатью, отослать гонцов. Все как бы не сложно.
Твою мать, только они попадут после сената, к этим канцелярским крысам Флавию и Тациту.
А эти, риторы, научены напраслину наводить.
Прокуратор прикоснулся к ножу, из серебреного металла, он смирно лежал на его груди, подвешенный на цепь, сделанную из твердосплавного железа, обвившую его шею, точно сладкогубая змея.
Нож, этот оберег, или талисман, подаренный отцом, был рядом с ним всегда,  даже при соитии с женщинами.
Чтобы выйти, сорвать маску, наконец,  чтобы понимать как оно там:
— я с вами. Я такой же, как все.
Хотя римская знатная кровь, бурлящая в жилах, тоже не давала покоя.
Но они, да кто они, иудеи, стражи, тот же Крысобой, они все не понимают его цели.
Они все предатели. Все до единого. Всех распять тварей! Как тогда, на Аппенинских крестах.
Как он себя чувствует? Там? в небытие, или в бытие.
Ну повесили,  ну забили камнями, ну закопали, ведь все идет строго по этим заповедям Моисея.
Крутое судилище по законам земли палестинской.
Кого-то окрестили, кому-то голову отрезали.
Ирод был, еще младенцев убивал подчистую.
Сказки, все сказки–небылицы не было такого, и нет.
Хотя может, напротив.  Может и не было ничего существенного: только недавно дрожала земля, пошла трещинами, упала церковь ну и что, сошел гром с молниями, и с продолжительными дождями, что такого?
Сама церковь недоделанная, строители виноваты, мало цемента вложили в раствор.
Обычное дело, на греховной земле всегда так бывает.
Вон взять Плиния младшего, он таких чудес нарассказывает:
Гора Везувий, вулкан, город Помпеи, извержение дыма и огня, и огненной земли.
Как там было, вообще будто показался конец света.
Плиний старший там сгинул, но оставил описания происходящей истории на пергаменте.
Теперь впору молиться  всеобщей богине Афродите.
И где сейчас тот папирус с записями, о рассказанной правде, не давала покоя эта мысль.
Но это потом. Как дела государственные отпустят, омыть руки над чашей непризнанных богов пришедших сюда из земель Карфагена.
Юпитер еще высоко, день близко, а молоденькую служаночку надо бы позвать.
Снять накопившиеся напряжение, познакомить с жезлом  Юлия Цезаря.
Понтий не считал себя, причастным к Великим, но все равно.
Найти бы  все-таки этот сатирский папирус, а потом удалится куда-то на покой, на личный островок, с виллой, доставшейся от прадеда, деда, и отца.
После он размышлял, потирая руку со старым шрамом, она саднила иногда, напоминая  о себе, болью, утратой, всем остальным, пройденным, не пройденным урокам жизни.
Например, непроизвольно взятый от этого назарятянина, во время личных общений.
Он не был согласен с его постулатами, одерживало вверх строжайшее римское воспитание, но все же внутри себя колебался, быть может, так оно и есть.
Тут его опущенную руку лизнул язык, в его лицо взглянули глаза, почти по-человечьи, тоже мудрые и старческие.
— Ах  Банга, Банга, один ты меня понимаешь.
Понтий обратился к псу, который тоже как нож, неотлучно находился возле него.
Первый хранитель прокураторского тела, далее следовали Крысобой и стража.
Его память вспомнила тот момент, когда он, будучи молодым юнцом, очутился в Риме, в том громадном и необузданном городе всех времен.
Он отвлекся от повозки, с родичами, потом отбила, завертела толчея людских тел.
Наконец проходя мимо, Понтий, оказался возле торговца с плетеными клетками, в которых копошились мохнатые и скулящие тельца зверьков.
— Кто это?
— Щенки, прародителей Рима, Ромула и Рема! — гордо ответил торговец.
— Смотри, выбирай. по цене сторгуемся.
Он нагнулся к клеткам, хотя уже один уже из товара, с тонкой черной шерстью, давно изучал его умными глазками, немного повизгивая, наверно чтобы привлечь внимание приятельского чужака.
— Что за порода?
— Корсо. Они дети гладиаторов, так говорят, по слухам.
— Ясно. Дай мне вот этого.
Понтий указал пальцем на щенка, с умными глазками.
Торговец открыл крышку клетки, выхватил щенка, подал ему.
Словно покупаю раба, подумалось внутри его. Хотя так и есть.
Но ему не нужен был раб, даже самый хороший, рабов хватает, а вот друзей нет.
То есть настоящих, кому бы он мог доверится до конца.
— Сколько?
Уличный торговец поморщился, немного скривился, выдавливая из рта:
— Пятьсот…
— Сколько?!
За пятьсот сестерциев, можно было купить на этом же рынке, двадцать отличных молодых рабов, которые будут работать на вилле с утра до заката.
Или же пятнадцать молоденьких наложниц.
Торговец сам уже понял, что поднял цену слишком.
Он отдал бы ему щенка за триста, за двести, за пятьдесят, за тридцать, за двадцать, в конце концов.
Ибо прокормить такую ораву собачьего помета он не в состоянии, да еще семья требует каждый день сытной еды.
Конечно, было проще утопить их всех в Тибре, раз никто не покупает.
А сейчас ему захотелось поиметь этого молодого щенка, в человеческом обличье на деньги.
Слишком он хорошо выглядел, как истинный сын патриция.
Торговец, одновременно выругался, взмолился к богам, внутри себя.
— Прости меня мой господин, за сколько ты хочешь?
— А за сколько ты хочешь умереть?
Понтий ловко запрыгнул на помост, в его кошеле болталось лишь несколько монет, выданных отцом, но ни как пятьсот сестерциев, только тринадцать, а к руке прижимался щенок, скаливший неокрепшие зубки.
— Граждане Рима! Не проходите мимо! Будьте свидетелями! Этот человек назвал меня недостойным, моего происхождения…
— Хватит!! Уходим.
Твердая рука отца, стащила его с помоста.
— Что должен он?
Торговец побагровел то ли от смущения, то ли от ярости.
Отец сорвал кошель с пояса Пилата, кинул ему под ноги:
— Нна, бери! Хавальник только завали!
После, Пилат, с отцом ехали внутри дребезжащей повозки по улицам Рима.
Отец пил большими глотками прохладное вино из амфоры, посматривая по сторонам, проговорил:
— Хорошо выступаешь на публике. Поэтому отдам тебя в лудос при Мессане, чтобы учился на прокурора, далее служил римскому государству.
— Я подчиняюсь твоей воле, но он теперь будет всегда со мной
— Неплохой выбор, кстати. Мой мальчик. А как назовешь?
— У него порода корсо, почти как у нашего острова Корса. Где родился и вырос.
Там жил один толковый нубиец, по прозвищу Банга. Он меня в детстве воспитал всему, помнишь еще?
Отец согласно кивнул.
— Мда, неплохой был раб. Тебе ему специально назначили в начальное обучение.
— Вот поэтому хочу назвать, в честь. Он такой же: черный и умный.
— Да будет так сын.
Они скрепили руки в крепком рукопожатии.
Так обозначилась дальнейшая судьба будущего прокуратора и его четвероного друга.
А потом, потом пошла жизнь своим чередом во славу Юпитера.
Будни, простые будни: лудос, походы, лагеря, лагеря, потом снова походы.
Смерть отца, родственников, он не помнил уже кто и зачем, ведь он рос с мачехой.
Отец не любил его по понятным причинам: старая жена умерла, и сын от нее тоже как бы умер.
Первые суды, первые вердикты, первые назначения на должности.
Так он оказался здесь, то ли префектом, то ли наместником, или же прокуратором, решающим, так сказать, локальные проблемы на земле иудеев, и авраамовитов, которые надевали материю на голову, пряча смуглые лица под ней, признавая лишь пустынных богов.
А щенок названный в честь раба Банга, зачем-то вырос в огромнейшего пса, с мудрыми почти человеческими глазами, которые светились на зловещей собачьей морде.
В его молодости, по слухам, будучи подросшим кобельком, загрыз насмерть раба на вилле, который слишком близко подошел к хозяину, небрежно помахивая садовой мотыгой.
Говорят, в походе, на галльскую землю, после первых военных трибуналов, вырвал глотку у подосланного убийцы, проникшего через охрану в его личную палатку.
Ведь недоброжелатели у молодого амбициозного префекта всегда найдутся, будьте покойны.
Потом еще, и еще, не один раз Банга уберегал хозяина от верной смерти, коим казался этой животине верховным богом, дарующим жизнь, свободу, вместе с едой и питьем.
Теперь они вместе состарились, почти одинаково: морщины, шрамы, болячки от возраста, и понимания жизни во всех ее проявлениях.
Смерть,  потихоньку, по прожитым годам, проходившие в суете и разной грызне за лучшее место, подступала к ним как неизбежность оборота колесницы Юпитера.
— Банга, иди сюда.
Пес сунул морду к нему, положив лапы с когтями на борт ванной, оскалив клыки, пожелтевшие от времени, но все еще крепкие до бойцовского зуда.
— Да, молодчик, иди сюда, дай тебя поцелую
Прокуратор тряпицей стер надоедливую слизь, сочащуюся из глаз собаки.
— Вот, вот так, не бойся. Ничего не бойся, ты понял меня?
Его рука погладила по холке, спускаясь вниз по туловищу, скользя по короткой гладкой шерсти, он  ощутил мощь, ту природную мощь от богов, которую не дает его тело, которая сейчас необходимо, чтобы жить дальше, действовать дальше.
Словно оно было воплощением силы непобедимых римских центурионов.
— Зря он так уперся. Признался, я бы его простил. Клянусь богами и Юпитером.
(это он про того распятого на кресте)
Проговорил прокуратор, поглаживая гладкую шерсть, в ответ пес коротко глухо рыкнул, толи в знак одобрения, то ли просто от собачьей тоски, когда уже некуда бежать.
— Надо было помиловать, все-таки дать второй шанс на жизнь.
— И этот зря.
( в горло меч воткнули, а потом повесили якобы)
— Неужели нельзя было получше сделать, чтобы жизнь отдать, не а бы как, а во благо……
Во благо чего, прокуратор не додумал, не высказал вслух.
Не успел, как всегда произнести, во время еженощной вечерней молитве Юпитеру строгий канон, — мне чужого не надо.
Цезарю — цезарево, а мне просто отдай, что положено только мне лично; ни крошки больше, ни крошки меньше. Подразумевая в молитве: мне чужого не надо горя, счастья, беды, может славы, нищеты, рабства, прочих неудобств мирской жизни. Авось пронесет.
Такова была молитва на тот вечер, для всех римлян, и не римлян тоже.
Почему-то его тело вдруг обмякло, почему-то сделалось тряпкой: мокрой, рваной, непомнящей ничего.
Точно тряпица, которой он вытер собачьи глаза, она плавала также на водной глади, непоколебимо возле него, будто он пытался поднять флаг на затонувшей триреме.
Пес коротко взвыл, убрал лапы с бортика ванной, скрежетнул когтями в непонятной вялой агонии, растянулся на мраморной поверхности шерстяным ковром.
Нож на груди почернел, словно его обваляли в саже.
Осознание пришло чуть позже.
Время пришло, как было предсказано тем пришлым человеком из Назарета, отойти ко сну, из которого уже нельзя проснуться, им обеим.
Он ушел  в вечность без боли, без слуг, без ничего.
В том сне прокуратор, или просто человек, без имени, без должности, шел по лунной дорожке, сопровождаемый верным псом к некоему месту, под названием Рай.
Из черной-черной тени, свет проступившей через окошко, девственницы, младые девушки, махали руками, точно голубицы, их было сотни, нет тысячи, провожая его словно на войну.
Он тоже кивнул головой в ответ, двинулся далее, поглощать, осматривать новую реальность.
Оно точно здесь, как говорил назарятянин, или как? все обман, как трещат фарисеи.
Хотя слуги были, сначала явился Крысобой.
Первым делом он потрогал острием длинного копья тело недвижимого пса.
Тот не шевелился, несмотря на проникающие сквозь кожу тычки.
— Готов. Тот тоже готов.
Наметанный взгляд Крысобоя уловил все признаки смерти, хотя и поспешной.
— Заходи. Надо отрабатывать смену, как положено.
Потом  холодное тело прокуратора из ванной они осторожно вытащили.
Упокоили на простыни, пропитанные ароматом горько-сладкой полыни.
Обнаженная рука со старым шрамом, проникнув через белый саван, безвольно упала вниз, как бы давая понять, что все в этом мире относительно.
Смерть, жизнь: богатство, нищета: слава, безвестность.
Все приходит, уходит в канун веков, когда наступает вроде бессрочных каникулов.
Мне чужого не надо, совсем уже не надо ничего, — кривятся проточенные губы прокуратора в посмертной гримасе перед кремацией. Сожжением на костре трупа.
— А? что он сказал?
— Да ерунду наверно  какую-то прогнал, типа умираю во имя императора.
А их новых не разберешь: толи Тиберий, толи Калигула.
Беседовали два стражника, один молодой, совсем юнец, другой постарше, возле огромного костровища.
Они стояли, огонь горел, его багряные языки жадно пожирали лежащее тело на помосте, еще не так давно живого и не старого прокуратора с трупом преданного пса по имени Банга.
— Зачем?
— В смысле?
— Вот так? Этого сожгли, а тот повешенный, а тот распятый, — где они сейчас?
— Малой, малой…
Старший потрепал по голове, того младшего.
— Распятый, там такая история случилась непонятная, короче…
Он взглянул на него, младший стоял, во все глаза смотрел на него.
— Ладно, ладно, пошли домой. Там все будет. Не ссы.
Гляди, какой нож у меня теперь, тебе подарю на день благовестья.
Крысобой чего-то позарился на него, но я первый нашел у этого мертвяка. Смотри какой черный.
— А он что?
— Похеру. Сегодня он здесь, а завтра уже нет.
Теперь у нас новый начальник, вместо прокуратора, по имени Марцелл.
Хотя он только надзирателем стал.
— А хочешь пойдем в пещеру завтра?
— Она далеко отсюда?
— Нет, совсем рядом с садом. Там покажу одну вещь, это свиток из папируса. Но это главный секрет.
Клянись все богами, что не разболтаешь.
— Клянусь, — младший мотнул головой в знак подтверждения
Тот найденный свиток был единственным наследием Иуды, верного апостола назарятянина.
Последнее оправдание перед вечным судом, опровергающие пустые помыслы, наветы и осуждения.
Что таилось в содержание, да ничего нового, по сути.
Люди — твари. Они не заслуживают человеческого отношения. И это никогда нельзя исправить.
Нож, железо, переживет все это без проблем, только люди не смогут без этого обойтись: дрязги, склоки.
Потом скандалы на кулаках, оканчивающиеся кровью, смертельной враждой навечно.
Пусть первым бросит камень, если это не так.
А если так, то боже упаси вас грешных.