Совершение. Часть 2. Глава 12

Глава 12. Дорога

Карета катила сквозь Колкий лес уже несколько часов. За окном проплывали голые стволы деревьев — чёрные, искривлённые, с длинными острыми шипами, из-за которых лес и получил своё название. Дорога здесь была узкой, разбитой; повозку то и дело потряхивало на ухабах, и каждый раз Элиан хваталась за край сиденья, чтобы не упасть.
— Давно хотел спросить, — нарушил молчание Амбулас, глядя в окно. — Ты когда-нибудь выезжала за пределы города? После переезда и до всей этой истории?
— Пару раз, — ответила она. — В детстве, с отцом. Он брал меня в лес за хворостом. Но дальше опушки мы не заходили — он боялся, что я заблужусь. А потом... как-то перестали. Он перестал.
— А я в детстве часто уходил один, — неожиданно сказал Амбулас. — У дяди было поместье в глуши. Я мог бродить часами — никто не искал. Лес там был другой, не такой, как здесь. Сосны, овраги, ручьи. Я знал каждую тропу.
Элиан посмотрела на него с интересом. Он редко говорил о себе, а если и говорил, то коротко, будто отреза;л.
— Ты скучаешь по тому месту?
— Нет, — ответил он, чуть помедлив. — Там не по чему скучать. Но иногда я скучаю по тому лесу. В нём было спокойно.
Кучер — тот самый извозчик, что привозил продукты в Лучезарный, — присвистнул с козел, и лошади пошли чуть медленнее. Дорога здесь шла под уклон. Справа темнел овраг, заросший колючим кустарником, слева — сплошная стена деревьев. Колкий лес стоял плотно, не пропуская света; казалось, даже звуки здесь глохли, вязли во мху и прелой листве.
— Странно, — вдруг сказала Элиан, прижимаясь к стеклу. — Там, внизу. Что-то белое.
Амбулас выглянул. На дне оврага, полускрытое кустарником, лежало что-то крупное. Белоснежное. Он прищурился и вдруг резко выпрямился.
— Остановите, — бросил он кучеру.
— Чего?
— Остановите карету.
Повозка замерла. Амбулас открыл дверцу и спрыгнул на землю. Элиан, поколебавшись, вышла следом. Вдвоём они подошли к краю оврага, и девушка тихо ахнула.
Внизу, на ворохе бурой прошлогодней листвы, лежал единорог. Вернее, то, что от него осталось. Белоснежная шерсть была залита кровью, длинный спиральный рог — обломан у самого основания. Тело разодрано в клочья: глубокие борозды от когтей пересекали бока, внутренности вывалились наружу, одна нога была вывернута под неестественным углом. Над трупом уже кружили первые мухи. Единорог был мёртв, самое большее, несколько часов.
— Кто мог это сделать? — прошептала Элиан. Голос её дрожал. — Волки?
— Не просто волки, — глухо ответил Амбулас. Он указал на следы — огромные, с глубокими отпечатками когтей, уходящие в лес. — Такие следы оставляет зверь размером с телёнка.
— Может, медведь?
— Может. А может, и нет. — Он развернулся и взял Элиан за локоть. — Возвращаемся в карету. Быстро.
Элиан не стала спорить. Что-то в его голосе заставило её подчиниться без лишних слов.
Они уже подходили к повозке, когда из леса, слева от дороги, донёсся низкий, утробный вой. Лошади всхрапнули и забили копытами. Кучер натянул поводья, озираясь по сторонам.
— Это ещё что за...
Договорить он не успел. Из подлеска, ломая кусты, выскочили два волка — огромные, чёрные, с горящими жёлтыми глазами. Вдоль хребтов — знакомые Амбуласу стальные иглы. Точно такие же твари напали на него в кошмаре, в сознании второго больного. Вот только теперь это был не сон.
— Гони! — заорал Амбулас, хватая Элиан за руку и буквально зашвыривая её в карету. Сам он запрыгнул следом, на лету захлопывая дверцу. — Гони, живо!
Кучер не заставил просить дважды. Кнут щёлкнул над спинами лошадей, те рванули с места так, что Амбуласа и Элиан швырнуло на сиденье. Карета понеслась по разбитой дороге, подпрыгивая на ухабах и опасно кренясь на поворотах. Волки бросились следом.
Амбулас выглянул в окно. Твари бежали по обе стороны от дороги, легко перемахивая через кусты и поваленные стволы. Они не отставали — наоборот, сокращали расстояние. Зверь, что был ближе, уже поравнялся с задним колесом, из пасти его летела пена, жёлтые глаза горели голодом.
— Быстрее! — крикнул Амбулас кучеру, но тот и сам понимал: если волки догонят, им конец.
Амбулас сунул руку во внутренний карман пальто и извлёк небольшой предмет. Элиан, вжавшаяся в угол сиденья, сначала не поняла, что это. Пистолет — но такой крошечный, что умещался на ладони. Три коротких ствола, расположенных веером, воронёная сталь тускло блеснула в скупом свете. Он походил не на оружие, а на диковинную игрушку.
— Что это? — выдохнула она.
— Трёхзарядный, — коротко бросил он, опуская стекло. — Одна из последних разработок отца. Не перезаряжается в бою, но три выстрела есть.
Он высунулся в окно почти по пояс. Ветер ударил в лицо, карету трясло, прицелиться было почти невозможно. Первый выстрел — пуля ушла в землю, взметнув фонтан грязи. Волк, тот что был ближе, даже не сбавил ход. Амбулас стиснул зубы, переждал тряску и выстрелил снова. На этот раз пуля попала в цель: зверь взвизгнул и кубарем покатился по дороге, зарывшись мордой в пыль.
— Один, — процедил Амбулас.
Второй волк, не обращая внимания на судьбу собрата, продолжал погоню. Он уже почти нагнал карету — ещё пара прыжков, и он мог бы вцепиться в дверцу. Амбулас тщательно прицелился. Последний выстрел — и пуля вошла волку точно в глаз. Тварь рухнула как подкошенная, проехавшись по инерции несколько метров по земле, и осталась лежать посреди дороги — чёрная груда мышц и игл.
Амбулас опустился обратно на сиденье и захлопнул окно. Дышал он тяжело, на лбу выступила испарина. Пистолет, ещё тёплый, он машинально сунул обратно в карман.
— Ты в порядке? — спросил он, повернувшись к Элиан.
Она кивнула, хотя всё ещё была бледна, а руки, стиснутые на коленях, мелко дрожали.
— Что это за существа? — тихо спросила она.
— Похоже очень на тех, что были у Алетта в кошмаре. Но те были порождением проклятия, иллюзией. А эти — настоящие. — Он помолчал. — По крайней мере, я так думаю.
Кучер, до этого не проронивший ни звука, обернулся и хрипло бросил:
— До станции ещё восемь часов. Если ещё такие же попадутся...
— Не попадутся, — перебил Амбулас. — Но на всякий случай гоните без остановок.
Элиан перевела дыхание и посмотрела на него. Он сидел, откинувшись на спинку, и смотрел в пустоту — задумчиво, почти рассеянно.
— Я и не знала, что у тебя есть оружие, — сказала она.
— Я не любитель его демонстрировать. — Он помолчал, и достал пистолет из пальто. — Это одна из последних разработок отца. Я нашёл его среди вещей, когда разбирал бумаги в семейном поместье. Там же лежали чертежи, записи… Он был инженером. Гениальным, говорят. — Амбулас криво усмехнулся. — Сам я его не помню. Они с матерью пропали, когда мне не было и трёх. Но такие вот штуки остались. Как напоминание.
Элиан тихо сказала:
— Значит, он всё же кое-что тебе оставил.
— Кое-что — да. — Он убрал пистолет в карман. — Жаль, не инструкцию к жизни.
Карета подпрыгнула на ухабе, и оба замолчали. За окном проплывали редкие стволы деревьев — лес редел, уступая место открытому пространству.
— Три выстрела — и всё? — спросила Элиан, возвращаясь к прежней теме. — А если бы их было больше?
— Тогда нам пришлось бы туго. — Он посмотрел в окно. Сквозь стволы уже проглядывало открытое пространство — лес заканчивался. — Но обошлось. Теперь главное — добраться до станции. Оттуда на дирижабле — и в Оклонд.
— Думаешь, там мы найдём ответы?
— Думаю, там мы найдём хотя бы вопросы, которые стоит задать.
Он замолчал. Карета, поскрипывая рессорами, катила дальше на восток. Позади, на пустой лесной дороге, остались лежать два чёрных волчьих тела. И где-то в овраге — растерзанный труп единорога, белоснежная шерсть которого медленно пропитывалась дождём.


Дорога оказалась куда более утомительной, чем Элиан могла представить. Одно дело — мечтать о путешествии, лёжа в кровати и разглядывая рисунок парусника на стене, и совсем другое — трястись в карете час за часом, чувствуя, как деревенеют ноги и затекает спина. Колкий лес за окном сменился холмистой равниной, поросшей вереском, равнина — редкими перелесками, за которыми потянулись возделанные поля. Но Элиан почти не смотрела по сторонам. Она то дремала, уронив голову на грудь, то просыпалась от очередного ухаба и долго не могла понять, где находится.
Амбулас сидел напротив и молчал — то ли из уважения к её усталости, то ли по привычке. Иногда он доставал папку с документами и перечитывал бумаги Урбэма, хмурясь и шевеля губами. Иногда просто смотрел в окно, и лицо его делалось отстранённым, почти чужим.
— Долго ещё? — спросила Элиан, разминая затёкшую шею.
— Часа три. Может, четыре. — Он бросил взгляд на часы. — Терпи.
— Я терплю. Просто… — Она замолчала.
— Что?
— Ничего. Посплю дальше.
Она отвернулась к окну, поджала ноги и уже собиралась снова закрыть глаза, как вдруг заметила нечто странное. Серый свет, лившийся сквозь стекло, изменился. Он стал мягче, теплее. Золотистее.
— Амбулас, — прошептала она.
— Мм?
— Посмотри.
Он поднял голову от бумаг. За окном, впервые за всё время их пути, тяжёлые стальные тучи, вечно висевшие над Лучезарным и его окрестностями, начали расходиться. Сначала в сером покрывале образовалась тонкая, едва заметная трещина. Потом она расширилась, и в неё хлынул свет — живой, тёплый, золотисто-розовый.
А потом тучи разорвались окончательно. И открылось небо.
Настоящее, глубокое, бескрайнее небо, окрашенное закатом. Огненный диск солнца уже наполовину скрылся за горизонтом. Его последние лучи заливали поля и перелески расплавленным золотом. Края облаков вспыхнули алым, розовым, оранжевым — таким буйством красок, какого Элиан не видела с самого детства.
Она не заметила, как по щекам потекли слёзы. Просто вдруг стало горячо глазам, и мир за окном расплылся, превратился в сияющее, дрожащее марево. Она даже не пыталась их утереть — просто смотрела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и плакала.
— Элиан? — Амбулас отложил бумаги. — Что с тобой?
— Я… — Голос её сорвался. — Я так давно не видела солнца. Настоящего. Не такого, как в День Восхода — слабого, будто через марлю. А вот такого. Живого.
Он ничего не ответил. Только посмотрел на неё — и лицо его, обычно замкнутое, смягчилось. В уголках губ промелькнуло что-то похожее на улыбку — не насмешливую, не холодную, а тёплую, понимающую.
— Я всё детство провёл в поместье, где солнце было редким гостем, — негромко сказал он. — И когда я впервые попал к Кане, я стоял и смотрел на закат, пока не замёрз до костей. Просто не мог оторваться.
Элиан шмыгнула носом и наконец вытерла слёзы рукавом.
— Прости. Я, наверное, выгляжу глупо.
— Нет. — Он покачал головой. — Ты выглядишь как человек, который только что выбрался из тюрьмы. И в этом нет ничего глупого.
Она слабо улыбнулась и снова повернулась к окну. Солнце уже почти зашло. Небо из золотого становилось сиреневым, и где-то высоко-высоко зажглась первая звезда. Элиан смотрела на неё и думала, что, наверное, ради одного этого мгновения стоило проделать весь этот путь.
Амбулас тоже смотрел — не на небо, а на неё. И молчал.
________________________________________
В Бревиль они прибыли глубокой ночью.
Элиан ожидала увидеть тихий, сонный посёлок, какие обычно засыпают с заходом солнца. Но Бревиль, казалось, и не думал спать. Узкие мощёные улочки освещались редкими масляными фонарями, из открытых дверей пабов лился тёплый жёлтый свет, слышалась инструментальная музыка — где-то играли на скрипке, где-то на аккордеоне, — и грубые, но весёлые голоса подпевали нестройным хором. Пахло рыбой, солью, жареным мясом и чем-то сладким — кажется, свежей выпечкой.
Карета остановилась у станции — приземистого кирпичного здания с высокой башней, на вершине которой, подсвеченный прожекторами, виднелся причальный шпиль для дирижаблей. Кучера отпустили, вещи перегрузили, а сами двинулись к гостинице неподалёку.
И вот тут Элиан ожила.
Она вдруг осознала, что здесь — тепло. Не как в Лучезарном, где даже в доме у камина вечно гуляли сквозняки, а по-настоящему тепло, почти по-летнему. Она расстегнула пальто, стянула шарф и теперь шла по улице почти вприпрыжку, вертя головой во все стороны и стараясь заглянуть разом во все окна. Редкие прохожие — работяги в промасленных куртках, парочки под руку, старик с трубкой, выгуливавший пса, — провожали её удивлёнными, но добродушными взглядами.
— Амбулас, смотри! — Она схватила его за рукав. — Там, над крышей! Это что?
Он поднял голову. Огромная сигара дирижабля проплывала над городом, заслоняя звёзды. Её брюхо подсвечивалось рядами иллюминаторов, а из гондолы доносился мерный гул паровых двигателей. Огромный, величественный — и в то же время невесомый, словно кит, плывущий по небу.
— Пассажирский дирижабль, — сказал он. — «Орион», кажется. Завтра на таком полетим.
— На таком?! — Она задрала голову, провожая его взглядом, и от восторга даже забыла, что держится за рукав Амбуласа. — Он такой… огромный! И он правда летит? Не падает?
— Правда. И не падает, не бойся.
— Я не боюсь! — возразила она, хотя голос её дрожал. — Я просто… я никогда не видела ничего подобного. Только на картинках.
— Увидишь. И не только это.
До гостиницы дошли быстро. Это было двухэтажное здание с вывеской «Приют странника», в нижнем этаже которого располагалась харчевня. Внутри было шумно, но не суетливо: посетители в основном молча ели, переговаривались вполголоса или читали газеты. Амбулас заказал у стойки горячую похлёбку, хлеб и две кружки травяного отвара. Элиан ела молча, но глаза её продолжали бегать по залу, выхватывая детали: медные лампы под потолком, шестерёнки на стенах, картину с парусником в тяжёлой раме, девушку за соседним столом, читавшую книгу в потрёпанном переплёте.
— Всё такое… другое, — сказала она наконец, отодвигая пустую тарелку. — Я будто в другой мир попала.
— Ты и попала. — Амбулас отпил отвар. — И это только начало. Завтра увидишь Оклонд. А пока — отдыхай.
Они поднялись на второй этаж. Два смежных номера, обставленных скромно, но чисто: кровать, стол, умывальник. Элиан вошла в свой и первым делом рухнула на постель, раскинув руки. Потом вдруг подскочила и выглянула в окно. Над крышами Бревиля всё так же сияли звёзды — яркие, холодные, непривычно далёкие. И ни единой тучи.
Она улыбнулась, забралась под одеяло и заснула прежде, чем голова коснулась подушки.
________________________________________
Утро началось с запаха угля и горячего пара.
Аэростанция Бревиля была невелика, но впечатляла своей технической оснащённостью: металлические фермы, уходящие в небо, платформы на тросах, грузовые лебёдки, снующие повсюду механики в промасленных комбинезонах. Причальный шпиль возвышался над всей конструкцией, и к нему, медленно подтягиваясь тросами, уже швартовался пассажирский дирижабль — «Альбатрос», судя по надписи на боку гондолы. Элиан шла по платформе и чувствовала себя букашкой.
— Билеты, пожалуйста, — прогудел стюард в форменной фуражке, преграждая им путь у трапа.
Амбулас молча протянул два билета. Стюард взглянул на них, потом на Амбуласа, потом снова на билеты, и брови его поползли вверх.
— Каюта первого класса, господин… Интенегри? — Он чуть запнулся на фамилии.
— Ударение на второй слог.
— Прошу прощения, сэр. Вас проводят. — Он сделал знак рукой, и откуда-то из-за спины тут же материализовался юнга в отглаженной форме: — Проводи господ в каюту А-7.
Элиан покосилась на Амбуласа, но тот сделал вид, что ничего особенного не произошло. Юнга подхватил их багаж и повёл по коридору, устланному ковровой дорожкой. Стены здесь были отделаны тёмным деревом, под потолком — латунные светильники, источавшие мягкий жёлтый свет. У одной из дверей юнга остановился, щёлкнул ключом и распахнул дверь:
— Ваша каюта, сэр. И ваша, мисс, — соседняя дверь.
Элиан вошла внутрь и замерла. Каюта оказалась крошечной, но удивительно уютной: широкая кровать, застеленная белоснежным бельём, маленький столик у иллюминатора, шкаф для одежды и даже крохотная умывальная за ширмой. На столике — ваза с живыми цветами. Живыми! В Лучезарном цветы не росли — только те, что Элиан сама находила в чаще Колкого леса.
Она провела пальцами по лепесткам и невольно улыбнулась.
— Нравится? — раздался голос Амбуласа. Он стоял в дверях, привалившись плечом к косяку.
— Очень. — Она обернулась. — Только… первый класс? Это, наверное, дорого?
— Неважно.
— Амбулас…
— Я сказал — неважно. — Он чуть поморщился. — Устраивайся. Через полчаса взлетаем.
И вышел, оставив её в растерянности.
________________________________________
Взлёт Элиан почти пропустила — она так засмотрелась в иллюминатор, что не заметила, как дирижабль отшвартовался от причальной мачты. Только когда дома Бревиля вдруг начали уменьшаться, она поняла, что они уже в воздухе. Сердце ёкнуло: она инстинктивно схватилась за край кровати, но почти сразу же отпустила. Страха не было. Только восторг.
Через пару часов полёта, когда за окном уже тянулись бескрайние равнины с редкими ниточками рек, Амбулас постучал в её дверь:
— Идём. Пора обедать.
Вагон-ресторан располагался в средней части гондолы. Это был длинный зал с панорамными окнами, сквозь которые открывался захватывающий вид на проплывающие внизу пейзажи. Столы были накрыты белыми скатертями, на каждом — столовое серебро, хрустальные бокалы, салфетки, сложенные в замысловатые фигуры. Посетители — все как на подбор в дорогих костюмах и платьях — негромко переговаривались, позвякивая приборами. Где-то в углу тихо играл пианист.
Элиан замерла у входа. Она вдруг остро ощутила, что на ней всё то же старенькое платье — то самое, ватергейтское, которое мать так и не подшила. И сапоги, стоптанные по краям. И волосы, кое-как собранные в хвост.
— Может, не стоит? — тихо спросила она. — Я… мне как-то не по себе.
— Перестань. — Амбулас взял её под локоть и решительно повёл к столику у окна. — Ты такая же пассажирка, как и все. Имеешь право.
— Но я одета…
— Нормально ты одета. Садись.
Он отодвинул для неё стул — жест, от которого она окончательно смутилась, — и сел напротив. Метрдотель, немолодой мужчина с седыми висками, уже скользнул к их столику с двумя меню в кожаных обложках.
— Добрый день. Могу я предложить вам аперитив?
— Два лимонада, — сказал Амбулас, даже не заглядывая в меню. — И дайте нам пару минут.
Метрдотель учтиво кивнул и растворился. Элиан открыла меню — и тут же пожалела об этом. Названия блюд были написаны витиеватым шрифтом, с перечислением ингредиентов, половина из которых ей ни о чём не говорила: какие-то соусы на основе неизвестных трав, гарниры со сложными названиями, супы, в которых значились продукты, никогда не появлявшиеся на столе в Лучезарном. Цены отсутствовали — в меню первого класса их не печатали.
— Амбулас… — прошептала она, чувствуя, как горят щёки.
— Да?
— Я ничего здесь не понимаю.
— Дай сюда. — Он взял у неё меню, быстро пробежал глазами. — На первое — крем-суп из белых корнеплодов с травами. На второе — запечённая рыба с овощами. На десерт — шоколадный мусс. Не возражаешь?
— Нет, но…
— Вот и отлично. — Он захлопнул меню и жестом подозвал официанта. — Два супа, две рыбы, два мусса. И графин воды.
— Сию минуту, господин Интенегри.
Элиан опустила глаза в стол. Ей было стыдно — не за то, что она не разбиралась в блюдах, а за то, что Амбуласу пришлось заказывать за неё, как ребёнку. Она снова почувствовала себя неуклюжей, неотёсанной провинциалкой, случайно попавшей в высший свет.
— Элиан. — Амбулас подался вперёд. — Прекрати.
— Что прекратить?
— Стыдиться. Я же вижу.
— Я не…
— Вижу. — Он вздохнул. — Послушай. Ты выросла в городе, где даже солнца не было. Ты не видела дирижаблей, не ела в ресторанах. Это не твоя вина. И уж точно не повод опускать глаза. Ты выжила там, где другие сдались. Ты сохранила душу там, где люди гнили заживо. Если кто-то здесь и имеет право сидеть с гордо поднятой головой — так это ты. А не эти напомаженные бездельники.
Она подняла на него глаза. Он говорил спокойно, почти буднично, но каждое слово било точно в цель.
— Ты правда так думаешь?
— Я редко говорю то, чего не думаю. — Он откинулся на спинку стула. — Давай просто поедим. Обещаю, суп вкусный.
Она невольно улыбнулась. Напряжение понемногу отпускало.
Через минуту подали суп — нежный, воздушный, с капельками масла на поверхности. Элиан осторожно попробовала и зажмурилась от удовольствия.
— Ну как? — спросил Амбулас.
— Я не знала, что еда может быть такой, — честно ответила она.
— Дальше будет лучше.
Суп сменился рыбой — белое, тающее во рту филе с хрустящей корочкой, поданное на подушке из тушёных овощей. Элиан ела медленно, стараясь растянуть удовольствие, и одновременно слушала пианиста. Тот играл что-то медленное, задумчивое — мелодию, которую она никогда прежде не слышала, но которая странным образом отзывалась в сердце. Минорные аккорды сменялись неожиданно светлыми переливами, будто солнце пробивалось сквозь тучи — точь-в-точь как вчерашний закат.
— Красивая мелодия, — сказала она. — Я такой не знаю.
— Её написал композитор из Оклонда, — ответил Амбулас. — Лет двадцать назад. Она называется Ночь над Цитаделью». В столице её часто играют.
— У нас дома было старое пианино, — тихо сказала Элиан. — Мама иногда играла, но оно расстроилось, а настройщика в Лучезарном не было. Так и стояло. Я любила просто нажимать на клавиши и слушать, как звук затихает.
— В Оклонде есть консерватория. Если захочешь — сможешь брать уроки.
— Ты серьёзно?
— Вполне. Если захочешь остаться или переехать с семьей — Он отодвинул пустую тарелку. — Я же говорил: у тебя будет масса возможностей.
Когда подали десерт — воздушный шоколадный мусс в стеклянной креманке, украшенный ягодой и листиком мяты, — Элиан уже не чувствовала неловкости. Она ела, слушала музыку и смотрела в окно, где внизу, насколько хватало глаз, расстилались поля и перелески, подсвеченные косыми лучами послеполуденного солнца. Всё это казалось сном — прекрасным, невероятным сном, от которого не хотелось просыпаться.
А потом случилось то, что заставило её вспомнить, с кем она сидит за одним столом.
В вагон-ресторан вошёл новый пассажир — высокий, дородный мужчина в дорогом сюртуке, с тростью и массивным перстнем на пальце. Он обвёл зал взглядом, заметил Амбуласа и вдруг остановился. Лицо его расплылось в улыбке.
— Интенегри! — воскликнул он, подходя к столику. — Молодой господин Интенегри, если не ошибаюсь? Вот так встреча! — Он протянул руку. — Грегор Ванс, коммерции советник. Мы не представлены лично, но я хорошо знал вашего отца. Великий был человек. Гениальный инженер.
Амбулас пожал руку без особого энтузиазма.
— Благодарю. Чем могу быть полезен?
— О, ничем, ничем! Просто увидел знакомую фамилию и не мог не подойти. - Ванс повернулся к Элиан. — А это, должно быть, ваша спутница? Мисс. — Он галантно поклонился. — Надеюсь, путешествие проходит приятно?
— Да, — тихо ответила она. — Спасибо.
— Ну, не буду мешать. — Ванс ещё раз поклонился и отошёл к своему столику, но по пути обернулся и добавил: — Передавайте привет госпоже Понтус. Прекрасная девушка. И, если понадобится какая-либо помощь в столице, мой дом всегда открыт для семьи Интенегри.
Он ушёл. Элиан перевела дух, но напряжение вернулось.
— Он знал твоего отца? — спросила она шёпотом.
— Многие знали. — Амбулас пожал плечами. — Отец был первым инженером государства. Его разработками пользовались все — от военных до транспортников.
— И что, тебя везде так встречают?
— Иногда. — Он усмехнулся. — Фамилия Интенегри в Оклонде открывает многие двери. Хотя я предпочёл бы, чтобы их открывало что-то другое.
Элиан замолчала. Она вдруг снова почувствовала себя неуютно. За соседними столиками на них уже поглядывали с любопытством — видимо, разговор с коммерции советником не остался незамеченным. Она ощущала на себе взгляды и гадала, что видят эти люди: богатого наследника и его странную провинциальную спутницу? Благотворительный жест? Очередную прихоть скучающего аристократа?
— О чём ты думаешь? — спросил Амбулас, заметив её изменившееся лицо.
— О том, что я здесь чужая, — честно сказала она. — Все эти люди… они другие. Они говорят на другом языке, едят другую еду, носят другую одежду. И ты — ты один из них. А я — нет.
— Ты тоже станешь одной из них, если захочешь. — Он подался вперёд. — Но хочешь ли ты? Вот в чём вопрос.
— Не знаю, — тихо ответила она. — Я вообще уже ничего не знаю.
Амбулас хотел что-то сказать, но в этот момент за окном раздался гудок — глубокий, протяжный. Он бросил взгляд в иллюминатор и вдруг улыбнулся.
— Иди сюда, — сказал он, вставая из-за стола и подходя к окну. — Иди, посмотри.
Элиан подошла и выглянула. За стеклом, насколько хватало глаз, расстилался океан — необъятная сине-серая гладь, сливающаяся на горизонте с небом. А на берегу океана, раскинувшись идеальным полукругом, стоял город. Огромный, сверкающий, немыслимый.
Оклонд.
Небоскрёбы, пронзающие облака, бесчисленные трубы, из которых валил пар. Ярусы эстакад, по которым скользили крошечные, с высоты, рельсоходы. Купола, башни, арки, мосты — всё это смешивалось в единое, пульсирующее целое. Город дышал, дымил, гремел — живой, огромный, невозможный.
А в самом центре его, выше всех зданий, вздымалась Цитадель — чёрная игла, окружённая кольцом пара, из которой во все стороны тянулись трубы.
— Господи, — выдохнула Элиан. — Он ещё больше, чем я думала. Больше, чем на картинках.
— Добро пожаловать в Оклонд, — сказал Амбулас, и в его голосе прозвучало что-то новое — не гордость, не хвастовство, а спокойная, уверенная теплота.