Нарративный стоик

Алексей Петрович проснулся в семь утра от внутреннего нарративного диссонанса. Будильник еще не прозвенел, но где-то на задворках лобной доли уже начался экстренный сюжетный совет: «Герой пробуждается. Но каков его Motivation? Чего он хочет на самом деле? И почему опять во вторник?»

Алексей Петрович недавно прошел двухдневный онлайн-интенсив «Архитектор Собственной Судьбы: Пересборка Личного Нарратива». Теперь он знал, что его жизнь — это не череда разрозненных и, прямо скажем, довольно унылых событий, а текст. И он, Алексей Петрович, — Автор. Заглавная буква «А» входила в стоимость интенсива.

Первым делом Автор отправился на кухню варить кофе. Джезва звякнула о плиту. «Звяканье джезвы, — отметил про себя Алексей Петрович, пытаясь включить внутреннего рассказчика с поставленным голосом, — предвещало грядущие испытания. Он еще не знал, что Вселенная уже разжала тиски судьбы над его черепом».

Кофе сбежал. Сбежал эффектно, как антилопа от льва, залив конфорку и частично — светлое будущее.

— Это не кофе сбежал, — вслух сказал Алексей Петрович, обращаясь к кактусу. — Это кризис первого акта, призванный выбить протагониста из зоны комфорта.

Кактус, будучи растением не нарративным, а сугубо хлорофилловым, промолчал.
Алексей Петрович заподозрил в нем статиста, а то и вовсе чеховское ружье, которому предстоит выстрелить в пятом акте. Он решил пока его не поливать — для драматургического напряжения.

В метро было шумно. Граждане — Алексей Петрович теперь называл их «акторами второго плана» — создавали массовку. Толпа напирала. Какой-то «актор» локтем пребольно ткнул Автора в область селезенки, то есть в область, где, по мнению Алексея Петровича, находился его персональный Центр Смыслообразования.

— Простите, — буркнул актор.
— Ничего, — великодушно ответил Алексей Петрович. — Ты всего лишь выполняешь функцию трикстера в моей утренней сюжетной арке.

Актор вытаращил глаза и перешел в другой конец вагона, где, видимо, были свои проблемы с четвертой стеной.

На работе грянула кульминация. Сюжет закрутился в тугой узел, достойный пера позднего Толстого, если бы Толстого волновала квартальная отчетность. Начальник, которого Алексей Петрович окрестил «Антагонист с чертами гротеска», вызвал его на ковер. Ковер был синтетический.

— Петрович, — пророкотал Антагонист, и в голосе его слышался скрежет несмазанных шестеренок фатума. — Что это за нарратив? Где цифры за третий квартал?! Это не отчет, а поток сознания в духе Джойса! Все хронологически перепутано, эпизода с факсом вообще не было, а эту вашу сюжетную арку с НДС я вообще читать отказываюсь!

Алексей Петрович побледнел, но не как персонаж, а как соавтор. Его драгоценный рассказ, его выстраданная история о героическом покорении дебета-кредита, разбилась о суровую реальность чужого метанарратива. Начальник не хотел быть Антагонистом! Он хотел быть Протагонистом, а Алексея Петровича уготовил на роль Эпизодического Козла Отпущения. Война нарративов началась.

— Понимаете, — дрожащим голосом начал Алексей Петрович, — я хотел показать развитие персонажа через преодоление… бюджета…
— Я вам покажу «преодоление»! — взревел начальник. — Переделать к завтрашнему утру! И чтобы без этих ваших метафор! Только сухие цифры! Чистый автофикшн без вымысла!

В этот момент Алексей Петрович с ужасающей ясностью осознал, что он не единственный автор. Что у каждого здесь своя история, и в историях этих он, Алексей Петрович, бывает не то что не героем, а даже не закадровым голосом. Так, опечаткой в сноске.

Вечером он сидел дома, пил остывший кофе и смотрел на кактус. Тот, кстати, так и не выстрелил, что было явным нарушением всех законов драматургии. Но, с другой стороны, это создавало эффект обманутого ожидания, что тоже прием.

— Понимаешь, — сказал он кактусу задумчиво, — проблема нарративного подхода к жизни не в том, что он ложен. А в том, что ты постоянно забываешь: другие — это не персонажи. У них тоже есть Автор внутри. И этот Автор — полный графоман.

Он помолчал, сделал глоток.

— А может, я просто устал быть Автором. Может, завтра попробовать побыть Читателем? Проснуться и просто принять сюжет, каким бы идиотским он ни был, без постоянного внутреннего комментария и правки. Быть не текстом, а пустым пространством между строк. Паузой. Цезурой.

Внезапно у него на душе стало спокойно. Он выключил внутреннего рассказчика, этого маленького графомана с дипломом интенсив-курса. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. И тишина эта не была знаком, символом или метафорой. Она просто была.

Алексей Петрович улыбнулся. Кажется, он только что совершил свой первый подлинный поступок за долгое время. Но рассказывать об этом он никому не будет. Даже кактусу. Особенно кактусу — пусть живет спокойно, не вовлеченный в чужую нарративную конструкцию.

За окном шел дождь. Без всякого символизма.