Вдвоём

    Лишь я и она. Лишь мы вдвоём сидели на ледяном полу в одинокой, всеми брошенной церкви. Согретые теплом собственных тел, мы прижимались друг к другу всё ближе. И зима, что кружась снаружи, словно буром пробивалась к нам внутрь, - но была не страшна. Лишь я и она.
    Эти степные волки с именем - ветра. Как хотели они укрыть нас. Как желали они принести нам своё белое, холодное одеяло.
    Эти стены, исцарапанные ногтями молящихся, и те жуткие статуи святых что нависали над нашими головами... Всё это кончилось, всё это в прошлом.
    Я знаю только то, что в тот момент обнимал её. Эту девушку звали Вера.
    Однажды, в те далёкие времена, когда ещё я был совсем юным, я долго наблюдал за людьми: их привычки, их движения, слова, быстрые уклоны глаз, недвижимые полёты мысли. Всё было скучно мне и казалось тогда притворством - всё, что они делали. Я был красив, но упрям, горд и честен, потому кому-то нравился, кому-то нет. Мне было не столь важно. Главным образом я считал себя умнее и лучше всех, хоть и не признавался в том никогда. Я тогда понял, что лишь играю роль человека и вовсе не нужен.
    Вот в один из дней когда я стоял у перепутья и лаял на старую, почти что немощную собаку, встретил я взглядом одну девушку она сидела на высоком дереве и срывала только что поспевшую вишню. Почему-то я окликнул её, заулыбался, стал прыгать и махать руками, но всё было тщетно. Вишня прыгала к ней в рот, косточка вылетала наружу и весело билась о землю. Не помню, что я тогда сделал: взял ли те косточки и стал бросаться в девушку или просто развернулся и ушёл вместе с собакой - всё было в тумане. Надо сказать, я вообще жил на тот момент очень туго, из последних сил считаясь с реальностью. Но точно помню, что именно тогда я и узнал её - ту девушку, что теперь сидит подле меня. Мою милую Веру.
    - Долго ли нам здесь быть? - спросила Вера меня. - Я замерзаю, - прошептала она с упрёком.
    - Нет, косточка моя, - так звал я её с момента нашего знакомства, - скоро, я думаю, мы пропадём, и нам не придётся больше ждать.
    Она стиснула губы, морщинка вылезла меж бровей, и она прижалась поближе ко мне. Значит, обиделась.
    Я помню нашу первую с ней ссору. Это как раз произошло в день первой нашей встречи. Вера стояла передо мной, молча уставившись в мои глаза, а потом сказала:
    - Ты что, совсем меня не помнишь?
    Я был ошарашен, стал копаться в памяти и, кажется, ушёл чересчур далеко, потому что вновь услышал её тоненький голос:
    - Ну так как? Всё-таки забыл?
    И ведь точно. Ещё в детстве я гулял с ней по пшеничному полю, и она очень смеялась, когда я вдруг пугался пробегающей мимо мыши.
    - Здравствуй, Вера...
    Она сомкнула глаза и уснула. Страшные звуки за окном наконец стихли. Я смотрел на обрисованные морозом стёкла и, кажется, ни о чём не думал. А на плече у меня сопел маленький, вздёрнутый носик. И рядом с ним - ротик, аккуратный, дышащий тепло и ровно, словно поющий колыбельную.
    И снова мысли: почему же мы вообще оказались здесь? Я спрашивал себя ни раз, но никак не находил ответа. Да и не было виновных в том. А вообще...
    Это было осенью, точнее, под конец осени. Под ногами плясали разноцветные, резные листья, шёл почти невидимый дождик, и воздух точно продрог. Я помню, как встретил на улице одного господина - важного, носатого, с пышными чёрными усами он шёл вдоль моста и посвистывал.  Мне отчего-то показалось смешным его положение: игра ног, лёгкая уверенная походка, прямой как орлиный клюв, взгляд. Это было удивительно смешно. И вот когда поравнялся этот господин со мной, я усмехнулся, подал ему свою рваную шапку и, причмокнув, сказал:
    - Эй, уважаемый господин, вам, кажется, не хватает сего, - и показал на шапку.
    Видно, он сначала не понял, что я хотел от него, потому что вообще полез за кошельком, но тут его глаза затихли, он остановился и, сморщив такую глупую рожу, что и не выдумаешь, прокричал:
    - Я вам что, обезьяна какая!
    И вот отсюда, видимо, пошли все мои проблемы.
    Как позже выяснилось, тот человек был довольно-таки важный чиновник, человек высокого чина и вообще почётный гражданин города. И как я тогда измотался бегать по разным местам! Всюду объяснял я, что, мол, просто пошутил сдуру, мол, чего не придумаешь только, и всё в этом роде. Но было поздно: меня, как и Веру (потому что та жила со мной), выписали из людей. Перестали замечать, за подворотней колотили, и мы сползли в глубокую яму.
    Теперь мы тут - среди отчаявшихся и несчастных людей. Бывает, что я ночами, когда Веры нет рядом, обнимаю тёмную статую Иисуса, говорю с ним порой и глажу по колючей голове.
    "Спи, моя милая Вера, только чтобы завтра наступило снова", - так подумал я.
    А снег всё шёл и шёл, осторожно подкрадываясь к нам. Ночь не спеша ходила по свету, ища неспящих, и горько ждала день. И я был голоден.
    - Вера, знаешь, у вас с зимой так много схожего: у вас обеих очень синие губки и гладкое, блестящее личико, - шептал я ей, пока она спала. - Ты спи сладко, милая, спи сладко. Так однажды зима и пройдет.
    Я укрылся покрепче, сильнее придвинув тельце Веры к себе, и поцеловал в макушку. А она съёжилась, дрогнула и снова заснула. Так бывает всегда, когда целуешь её в макушку.
    Я улыбнулся. Хотя она и не видит, но улыбка была для неё. Она всегда мне говорила: самое красивое, что во мне есть, - это моя улыбка.
    Смешная она.
    Я часто вспоминаю, как мы пришли с ней в дом её родных. Видно, я им не понравился, случился скандал, она разгневалась, заплакала, и мы пустились в бега. Практически два часа мы бегали от всех жителей той улицы, спрятавшись в каком-то маленьком, сыром помещении. Мы смеялись сильно, хоть она и боялась. Держа её ручки, я шептал ей:
    - Только не вылезай, пусть ищут - только я тебя буду защищать!
    И когда всё стихло, мы вышли. После этого она больше никогда не приезжала в родной дом.
    А она всё ещё спит. Ну, пускай. Ты, конечно, не впускаешь меня в свой сон, но я буду рядом, и возможно, когда-нибудь все те люди вспомнят о нас, откроют двери этой церкви и увидят нас здесь - как  и прежде, вдвоём.
    И я поправил упавший ей на глаз локон волос.