Случай в трамвае истины

Профессор философии Аркадий Львович Бубнов, автор трёх монографий о вреде общепризнанных авторитетов и одиннадцати статей с названиями вроде «Долой идолов: прокомен к критике чистого конформизма», стоял на остановке и мёрз. Было девять утра, и трамвай номер семь, общепризнанно приходивший в 8:47, опаздывал уже на четырнадцать минут.

«Великолепно, — подумал профессор с тем особым удовольствием, с каким философ встречает подтверждение худших подозрений о мироустройстве. — Вот оно, торжество косного мышления. Все стоят и ждут, потому что расписание — это авторитет. Никто не смеет усомниться. А трамвая нет. Но толпа продолжает верить. Религия!»

Он оглядел остановку. Рядом переминался студент в очках, читавший на телефоне конспект по философии. Профессор узнал свой собственный конспект — он был выложен на сайте кафедры и с тех пор приобрёл статус неоспоримого канона среди второкурсников.

— Молодой человек, — обратился он к студенту, — вы не находите символичным, что мы все, словно паства, ожидаем пришествия трамвая, который, быть может, вовсе не намерен являться?

Студент поднял глаза, узнал профессора и побледнел от счастья.
— Аркадий Львович! Какая честь! Я как раз готовлюсь к вашему коллоквиуму. «Критика общепризнанного авторитета как путь к интеллектуальной автономии». Я всё выучил.
— И что же вы выучили?
— Что общепризнанный авторитет — это мыслительная ловушка, в которой познающий субъект принимает коллективное согласие за достаточное основание истинности суждения.
— Блестяще, — кисло сказал профессор. — Прямо слово в слово. А теперь скажите мне своим умом: вы действительно считаете, что трамвай придёт?

Студент замялся. Система дала сбой. С одной стороны, расписание — это авторитет. С другой стороны, профессор, критикующий авторитеты, — тоже авторитет, причём для получения зачёта более значимый.

— Я считаю… — начал он осторожно, — что эпистемологический статус трамвайного расписания остаётся принципиально открытым для фальсификации…
— А если проще?
— Трамвай, возможно, не придёт. Но я надеюсь.
— На что?
— На трамвай. И на зачёт.

Профессор вздохнул. В этот момент из-за поворота показался трамвай. Толпа оживилась.

— Явился! — торжествующе сказал какой-то мужчина в сером пальто. — А вы сомневались. Всегда приходит. Расписание — великая вещь.
— Простите, — вмешался профессор, не удержавшись, — но из того, что трамвай пришёл сегодня, не следует, что он придёт завтра. Это классическая ошибка индукции, описанная ещё Юмом.
— А вы, простите, кто? — спросил мужчина.
— Я — Аркадий Бубнов, профессор философии.
— О! — Мужчина просиял. — Я читал вашу статью в «Вопросах философии». «Критика общепризнанного: от Сократа до наших дней». Отличная статья. Полностью с вами согласен: нельзя слепо доверять авторитетам.

Профессор насторожился. Комплимент был подозрительно гладким.

— Благодарю, — сказал он сухо. — И как вы применяете этот принцип на практике?
— Очень просто. Я никому не верю. Врачам, политикам, учёным, даже синоптикам. Все врут, все ошибаются. Один вы пишете дело.

Внутри профессора что-то оборвалось. Ловушка, которую он так красноречиво описывал в своих трудах, захлопнулась прямо на нём. Его собственная критика стала для этого человека новым авторитетом — принятым столь же бездумно, сколь прежде он принимал авторитет врачей и политиков. Идеальный читатель оказался идеальным кошмаром автора.

— Послушайте, — сказал профессор, чувствуя, что вступает на зыбкую почву самоопровержения, — но мои статьи — это тоже всего лишь мнение. Их следует подвергать сомнению.
— Что вы, что вы! — замахал руками мужчина. — Как можно сомневаться в том, что написано профессором? Это же наука.
— Наука — это не набор утверждений, а метод…
— Вот именно! И вы этот метод описали. А я его применяю. Всё, чему учит официальная медицина, — ложь. Всё, что говорят по телевизору, — пропаганда. И только вы…

Трамвай остановился, двери открылись. Профессор вошёл внутрь в состоянии, близком к философскому отчаянию. Мужчина в сером пальто сел напротив и продолжал что-то горячо доказывать про плоскую Землю, ссылаясь на Бубнова как на высший аргумент.

Студент, оказавшийся рядом, тихо спросил:
— Аркадий Львович, а это ведь ирония судьбы, да? Вы писали о ловушке авторитета, а сами стали авторитетом для тех, кто вас не понял.
— Молодой человек, — сказал профессор, глядя в окно на проплывающие дома, — это не ирония. Это расплата. Всякая последовательная критика авторитетов неизбежно создаёт новый авторитет — авторитет самой этой критики. И те, кто принимает её на веру, попадают в ту же ловушку, только с другим содержанием.
— И что же делать?
— Не знаю, — честно ответил профессор. — Возможно, писать хуже, чтобы меня не цитировали.

Студент достал блокнот и записал: «Чтобы избежать догматизации, философу следует намеренно снижать качество своих текстов. Бубнов, личная беседа в трамвае».

Профессор заметил это и закрыл глаза. Трамвай, повинуясь расписанию, вёз их к университету, где через час должна была начаться лекция на тему «Как избежать мыслительных ловушек». На лекцию, по традиции, придёт триста человек, которые запишут каждое слово и выучат его наизусть, чтобы никогда больше не думать самостоятельно.

И в этом, подумал профессор, заключается последняя, самая изощрённая ирония: проповедь свободы мысли, ставшая обязательным курсом в учебной программе. Общепризнанная критика общепризнанного. Неизбежная. Неистребимая.

Трамвай звякнул. Все вышли на остановке «Университет». Все пошли на лекцию. И только какой-то первокурсник, вопреки расписанию и здравому смыслу, остался стоять на остановке, глядя на небо, по которому плыли облака, не описанные ни в одном конспекте. Быть может, из него что-то и выйдет.