Код кочевника - Пало-Альто. Калифорния

    Дела на Бауманской катились под откос с грацией чугунного утюга, сброшенного с седьмого этажа нашего бывшего ткацкого завода. Логистический софт «Пром Проджекта» — монументальный, как советский мелиоративный план, и такой же неповоротливый — начал откровенно сдавать позиции перед юркими облачными платформами конкурентов. Иван Васильевич на планерках уже не просто топал ногами. Он издавал звуки, похожие на предсмертный хрип раненого вепря, и швырял в Эдуарда дыроколы. Тамара Ивановна молча крестила годовые балансы, а Вика из HR, начитавшись телеграм-каналов про венчурных ангелов, вывела спасительную формулу: компании нужен «пивот через коллаборацию с Кремниевой долиной». Звучало это как предложение лечить открытый перелом подорожником, но деваться было некуда. Меня упаковали в командировку по обмену. Контора, с трудом наскребши по сусекам валюту со счетов, отправила меня в Калифорнию с четким, как туман над Яузой, техзаданием: «Привези оттуда какой-нибудь перспективный стартап, который можно прикрутить к нашей системе учета туалетной бумаги, пока нас всех не вывезли на аутсорс в Магадан». Вместо меня в Москву, в рамках того самого обмена, улетел некий Кристиан — бледный стэнфордский веган, который, судя по первому зум-коллу, искренне верил, что Бауманская — это пригород Санкт-Петербурга, где до сих пор правят Романовы.
   
    Калифорния встретила меня солнцем, которое здесь светило с какой-то агрессивной, протестантской настойчивостью. Никаких полутонов. Никакой благословенной амстердамской сырости. Все вокруг выглядело так, будто его только что прогнали через самый дешевый фильтр в Инстаграме, выкрутив яркость и контрастность на максимум. Сан-Франциско я транзитом проскочил за сорок минут, успев лишь заметить, что этот легендарный город холмов и викторианской романтики на самом деле пахнет тремя вещами: дорогой марихуаной, портовой солью и экзистенциальным отчаянием самого дорогого бездомного комьюнити в мире. Люди в смарт-очках за две тысячи долларов здесь совершенно обыденно перешагивали через палатки, стоимость которых, если пересчитать на аренду калифорнийской земли, равнялась моей двухкомнатной квартире в Измайлово. Это был первый звоночек.
    Меня поселили в Пало-Альто. Самый эпицентр Долины. Маленький, вылизанный до состояния хирургической палаты городок, где из достопримечательностей были только аккуратно подстриженные лужайки, штаб-квартиры IT-гигантов и бесконечные кофейни. В кофейнях каждый первый посетитель с лицом молодого мессии писал на салфетке код, который должен был спасти человечество, ну или хотя бы облегчить процесс доставки кастомизированной соли. Моим пристанищем стал типичный местный апарт-комплекс. Двухэтажный картонный домик, выкрашенный в оптимистичный бежевый цвет. Архитектурное чудо. Стоимость аренды этой фанерной коробки, где вместо фундамента была честность застройщика, равнялась бюджету небольшого областного центра в средней полосе России.
    Стены были тонкими. Фантастически тонкими. Я лег на кровать в первую же ночь и сразу понял, что приватность в Калифорнии — это миф для бедных. Сверху жил индус по имени Амит. Он работал старшим инженером в Apple. Я знал это, потому что в два часа ночи сквозь потолок было отчетливо слышно, как он тяжело вздыхает над упавшими акциями компании и ворочается с боку на бок, шурша своим ортопедическим матрасом из переработанного океанического пластика. Когда Амит кашлял, я автоматически говорил: «Будь здоров». Слышимость была такая, будто мы лежали на одной двуспальной кровати, просто между нами провели тонкую линию мелом. Слева жил чувак, который каждые четыре часа громко пил воду. Судя по звукам, он делал это через специальную трубочку, обогащая жидкость чистым водородом для продления когнитивного ресурса. Это место не было домом. Это был улей, населенный высушенными, испуганными невротиками с шестизначными зарплатами.
    Мое первое утро началось с попытки раздобыть банальный кофе. Я наивно полагал, что чашка черного кипятка — это базовая потребность человека, не требующая глубокого философского осмысления. Ближайшей точкой оказалась Blue Bottle Coffee — местная Мекка для ценителей осознанного потребления. Очередь двигалась со скоростью тектонических плит. За стойкой стоял бариста по имени Джаспер. У него была борода, ухоженная, как английский газон, и взгляд человека, который только что лично беседовал с Далай-ламой в кулуарах конференции по искусственному интеллекту.
    Когда подошла моя очередь, я просто сказал:
    — Обычный черный кофе, пожалуйста. Американо.
    Джаспер замер. Мой заказ упал в стерильное пространство кофейни как брянский мат на заседании президиума Академии наук. Он посмотрел на меня с глубокой, искренней жалостью. Так смотрят на неандертальца, который пытается разжечь костер с помощью трения кремня о корпус новейшего Макбука.
    — Мы не делаем «обычный» кофе, сэр, — произнес он, и в его голосе зазвучали нотки легкого разочарования в человечестве. — Какой сорт зерен вы предпочитаете для вашего пуровера? У нас есть свежая Эфиопия сухой обработки с выраженными нотками неспелого инжира и легким послевкусием зеленого чая. Или вы хотите Колумбию? Там более плотное тело, аромат кожи старого седла и едва заметная кислинка дикой ежевики.
    Я сглотнул слюну. Кожа старого седла — это именно то, о чем я мечтал в восемь утра после двенадцатичасового перелета.
    — Давайте Колумбию, — вздохнул я. — И немного молока.
    Джаспер снова напрягся. Его брови взлетели вверх, почти скрывшись под фетровой шляпой.
    — Молоко? Какое именно? У нас есть овсяное холодного отжима, миндальное без сахара, конопляное обогащенное протеином и гороховое. Животное молоко мы не держим. Это неэкологично. Это увеличивает углеродный след.
    — Давайте гороховое, — сдался я. Мне было уже все равно. Если бы он предложил мне молоко из слез девственных стартаперов, я бы согласился, лишь бы получить заветный стаканчик.
    Чашка этого жидкого прогресса обошлась мне в девять долларов. На вкус это было так, словно кто-то заварил старый картонный коробок в воде из-под мытья полов, но местные айтишники вокруг пили этот напиток с лицами людей, причащающихся к тайнам мироздания. Они сидели за деревянными столами, открыв свои ноутбуки, и яростно синкались, пивотились и шерили лог-файлы. Никто не улыбался. Улыбка в Долине — это, видимо, признак низкого когнитивного статуса и недостатка финансирования.
   
    После кофе я решил прогуляться по Пало-Альто, чтобы разведать обстановку и найти хоть какие-то следы тех самых стартапов, которые Вика требовала «захантить» в моем ежедневном Slack-отчете. Город выглядел декорацией к фильму «Шоу Трумана». Все слишком правильное. Дорожные знаки сияли чистотой, деревья росли строго под углом в девяносто градусов к тротуару, а по дорогам бесшумно катились сотни электромобилей Tesla. Автопилоты этих машин, надо сказать, вели себя на местных улицах как пугливые первокурсницы на дискотеке. Стоило какому-нибудь листку упасть с пальмы на асфальт, как белая «Модель Y» впадала в ступор, врубала аварийку и замирала, ожидая, пока Илон Маск лично напишет в Твиттере, что опасность миновала.
    Я шел по Юниверсити-авеню, погруженный в размышления о том, как объяснить Ивану Васильевичу разницу между опционами и живыми деньгами, когда на тротуаре возникло препятствие. Навстречу мне наглейшим образом пер шестиколесный робот-курьер Starship. Квадратная белая коробка на колесиках, везущая кому-то в кампус Стэнфорда безглютеновый салат с киноа. Робот двигался уверенно. На нем был маленький оранжевый флажок, который задорно покачивался в такт движению.
    Тротуар был узким. Справа — стена магазина Apple, слева — аккуратный газон, на который ступать, судя по табличке, запрещалось под угрозой пожизненного расстрела через повешение. Мы сблизились. Робот не снижал скорости. Он был запрограммирован на то, что живые калифорнийцы всегда уступают дорогу технологическому прогрессу, робко вжимаясь в стены.
    Но во мне в этот момент проснулся суровый дух выживания в спальных районах Москвы. Я вспомнил переходы у метро «Щелковская» в час пик, где если ты уступишь дорогу хоть на сантиметр, тебя просто раздавят и не заметят. Я остановился прямо перед роботом. Ноги — на ширине плеч. Руки — в карманах куртки. Дуэль взглядов. Точнее, дуэль моего хмурого, невыспавшегося взгляда и его черного, бездушного лидара, который крутился на верхней панели со скоростью триста оборотов в минуту.
    Робот ткнулся своими пластиковыми бамперами в мыски моих кроссовок. Замер. Его лидар закрутился еще быстрее. Внутри коробки что-то тихо защелкало — искусственный интеллект явно пытался судорожно сопоставить происходящее со своей базой данных. В его алгоритмах не было предусмотрено, что двуногий объект может просто стоять и смотреть на него с выражением легкого превосходства, не пытаясь сделать «шеринг пространства».
    Прошло две минуты. Робот выдал короткий, обиженный писк. Затем он попытался объехать меня справа, но я сделал полшага в сторону, снова перекрыв ему траекторию. На коробке замигал красный огонек.
    — Слышь, терминатор, — тихо сказал я ему, наклонившись к самой крышке. — На Бауманской наши погрузчики таких, как ты, на завтрак едят вместе с паллетами. Назад сдавай.
    Робот постоял еще немного, словно переваривая информацию о Бауманской, затем смешно зажужжал своими шестью колесиками, включил задний ход и уныло покатился назад до ближайшего съезда на дорогу. Это была маленькая, но очень важная победа аналогового мира над цифровым фашизмом.
    Мой телефон в кармане бешено затрещал. Звонила Вика. На часах в Москве был разгар рабочего дня, а здесь — глубокая ночь для нормальных людей, но часовые пояса для «Пром Проджекта» всегда были сугубо личной проблемой индейцев, которая шерифа не волновала.
    — Антон! — ее голос в трубке звучал так, словно она только что выпила ведро того самого овсяного молока и теперь находилась в состоянии перманентного экстаза. — Ну что? Ты засинкался с калифорнийскими адвайзерами? Ты нашел нам фаундера? Нам срочно нужен блокчейн-стартап! Иван Васильевич сказал, что если мы до пятницы не внедрим нейросети в нашу систему учета контейнеров, он всех переведет на аутсорс в Магадан. Там, говорит, как раз новые склады открылись, интернет по талонам, очень мотивирует к работе.
    Я вздохнул, прижимая трубку к уху и глядя, как поверженный робот-курьер пытается объехать мусорный бак на другой стороне улицы.
    — Вика, — спокойно сказал я. — Местные адвайзеры спят. Здесь три часа ночи. Те стартапы, которые я тут вижу, занимаются в основном определением настроения комнатных фикусов с помощью искусственного интеллекта. Вы готовы платить фаундеру триста тысяч долларов в год опционами на перевозку туалетной бумаги?
    — Ой, Антон, ты такой негибкий, — Вика обиженно фыркнула. — Это же Долина! Там все по-другому. Там люди мыслят экосистемами. Иван Васильевич на заднем плане вот прямо сейчас орет, что если твой фикус умеет оптимизировать НДС, то мы готовы купить этот стартап вместе с горшком! Все, давай, синкайся, жду отчет в Slack к девяти утра по Москве.
    Она повесила трубку. Я остался стоять посреди прилизанной Юниверсити-авеню, чувствуя, как где-то в районе моего левого полушария начинает медленно, но верно закипать чистый, беспримесный абсурд.
   
    Дни текли, похожие один на другого, как две строчки кода, написанные индийским аутсорсером. Я послушно ходил на открытые митапы, которые проводились в коворкингах Пало-Альто и Маунтин-Вью. Эти места напоминали секты, где вместо икон на стенах висели портреты Стива Джобса, а вместо молитв люди хором зачитывали манифесты об «изменении мира через децентрализацию».
    Местные айтишники вызывали у меня чувство глубокого, антропологического недоумения. Они не просто работали — они практиковали «биохакинг». Это была их новая религия. Молодые парни, зарабатывавшие кучу денег, морили себя голодом по 72 часа, пили воду, обогащенную водородом, и принимали по тридцать таблеток каждое утро, чтобы, как они выражались, «продлить когнитивный ресурс». Выглядели они при этом как высушенные, вяленые воблы с айфонами последнего поколения. Их бледные лица светились тем самым специфическим, синеватым светом от экранов мониторов, а в глазах застыл вечный страх не успеть на следующий раунд инвестиций.
    Я со своим привычным московским паштейшем, купленным в местном русском магазине, и бутылкой старого доброго индийского рома «Old Monk», припасенного еще с пятой главы, смотрелся в этих коворкингах как неандерталец, который случайно забрел на выставку постмодернистского искусства и теперь пытается пожарить мамонта на инсталляции из неоновых трубок.
    Каждый митап строился по одному и тому же сценарию. На сцену выходил очередной фаундер с безумным взглядом и прической человека, которого только что ударило током от неисправного сервера. Он начинал презентовать стартап, решающий проблему, которой в природе не существовало.
    — Наша платформа, — вещал со сцены парень в безразмерном худи из органического хлопка, — использует генеративный искусственный интеллект для анализа эмоционального фона ваших домашних растений. Наш датчик, втыкаемый в землю рядом с фикусом, замеряет уровень влажности и микровибрации листьев, после чего нейросеть переводит это в текстовые сообщения. Ваш фикус может написать вам в Твиттер: «Мне грустно, подлей водички» или «Эта музыка слишком токсична для моего фотосинтеза». Мы закрываем pre-seed раунд на пять миллионов долларов!
    Вокруг меня стояли солидные мужчины в безрукавках от Patagonia — местная униформа венчурных капиталистов. Они с умным видом кивали, прихлебывая копеечное вино из пластиковых стаканчиков, и всерьез обсуждали перспективы этого фикусного проекта на азиатском рынке.
    Я сидел в углу на пуфике, пил свое теплое пиво и мысленно считал, сколько нормальных, дизельных тракторов «Беларус» можно купить на пять миллионов долларов. Сколько километров дорог можно заасфальтировать в Тверской области на эти деньги. Но в Долине реальные трактора никого не интересовали. Здесь ценился воздух. Чистый, профильтрованный через венчурные фонды воздух, упакованный в красивую презентацию из десяти слайдов.
    Мой картонный быт продолжал преподносить сюрпризы. На вторую неделю пребывания я столкнулся с местным транспортным коллапсом. Мне нужно было доехать до Сан-Хосе, чтобы встретиться с очередным «адвайзером», которого Вика нашла через третьи руки на LinkedIn. Логика подсказывала, что в колыбели мирового прогресса транспорт должен быть как минимум сверхзвуковым. Ну или хотя бы пунктуальным.
    Я пришел на станцию Caltrain — местную пригородную электричку, которая должна была довезти меня до места. Поезд опоздал на сорок минут. Причина оказалась монументальной в своем абсурде: на рельсы упала калифорнийская роса. Система безопасности посчитала, что влажность путей превысила критическую норму, и автоматика просто заблокировала состав на полпути к Маунтин-Вью.
    Когда поезд наконец-то приехал, он оказался двухэтажным, старым железным чудовищем, внутри которого пахло точно так же, как в подмосковной электричке направлением на Голутвин в жаркий июльский день. Кондиционер не работал. Местные инженеры, сидевшие рядом со мной в обнимку со своими Макбуками, покорно вытирали пот со лбов и продолжали обсуждать масштабирование баз данных в облаке AWS. Они не возмущались. Они принимали это как часть экосистемы. Если поезд сломался — значит, это точка нашего общего пивота. Мы празднуем этот факап как новый опыт.
    Я смотрел на них и чувствовал, как во мне нарастает глухое, брянское раздражение. Мне хотелось взять Эдуарда, Ивана Васильевича, всех этих местных фаундеров с их фикусами, посадить в этот душный Caltrain и катать их по кругу до тех пор, пока они не научатся чинить банальные стрелочные переводы на железной дороге вместо того, чтобы рассуждать о колонизации Марса.
    Вернувшись вечером в свой апарт-комплекс, я обнаружил, что Амит сверху снова ворочается. Его акции, судя по всему, просели еще на три процента. Сквозь потолок доносился его тихий, ритмичный стон, чередующийся с щелканьем тонометра — парень явно замерял свое кровяное давление после очередного созвона с Купертино.
    Я лег на кровать, вытянулся в струнку и уставился в потолок. Плед — до самого подбородка. Лицо — страдальческое. Прямо как тогда, в Амстердаме. Только здесь, в Калифорнии, к этой меланхолии примешивалось четкое ощущение того, что я нахожусь внутри гигантского, очень дорогого сумасшедшего дома, где пациенты сами платят за свое содержание, причем платят опционами и криптовалютой.
    — Амит, — тихо сказал я в потолок. — Завязывай. Завтра твой спринт все равно сгорит, сколько давление ни меряй.
    Потолок в ответ коротко скрипнул. Амит затих. Возможно, его искусственный интеллект тоже посчитал мой голос из подполья хакерской атакой на его ментальное здоровье и решил временно отключить сессию. Я закрыл глаза. До конца первого месяца моего калифорнийского обмена оставалось еще две недели, а я так и не нашел ни одного стартапа, который можно было бы показать Тамаре Ивановне без риска получить по голове тяжелой амбарной книгой за 1998 год. Мир вокруг меня продолжал искриться высокими технологиями, но жить в нем, честно говоря, хотелось все меньше и меньше.
    На третью неделю моего пребывания в этом фанерном раю, когда уровень овсяного молока в моем организме достиг критической, опасной для русской ментальности отметки, в коворкинге Пало-Альто случилось событие, изменившее весь ход этой унылой командировки.
   
    Был очередной душный четверг. Я сидел за общим столом из переработанных поддонов, лениво листал документацию по нашему портовому шлюзу и думал о том, что если я проведу здесь еще неделю, то мой мозг окончательно превратится в безглютеновый смузи. Вокруг меня велись привычные разговоры. Чувак справа с безумными глазами доказывал кому-то по Зуму, что его стартап — подписка на доставку кастомизированной соли, собранной вручную девственницами на южном склоне горы Фудзи — это именно то, без чего мировая экономика загнется в ближайшие три квартала.
    И тут в дверях коворкинга появился он.
    Мужчина. Лет тридцати пяти. На нем не было безрукавки от Patagonia, и его худи не выглядело так, будто его соткали из волокон экологически чистого бамбука. Обычная, слегка помятая черная футболка с блеклым логотипом какой-то рок-группы из девяностых. В руках он держал не пуровер с нотками старого седла, а нормальный, большой бумажный стакан с надписью «7-Eleven», из которого явственно пахло самым дешевым, термоядерным растворимым кофе за доллар девяносто девять.
    Он оглядел зал с тем самым выражением лица, которое я так часто видел у нас на Бауманской после того, как Иван Васильевич объявлял о начале очередной «внеплановой проверки трезвости на рабочем месте». Это был взгляд человека, который слишком хорошо знает цену этому миру, чтобы принимать его правила игры всерьез.
    Он подошел к моему столу, бесцеремонно отодвинул пуфик с сидящим на нем бледным стартапером-веганом, который от неожиданности даже забыл закрыть свой Макбук, и сел напротив меня.
    — Русский? — спросил он сочным, плотным баритоном, в котором калифорнийский акцент даже не ночевал. Это был чистый, стопроцентный звук московских окраин, слегка отшлифованный годами жизни за океаном.
    — Русский, — ответил я, чувствуя, как внутри меня впервые за три недели зашевелилось что-то похожее на человеческую радость. — Антон. Из «Пром Проджекта».
    Мужчина широко улыбнулся, протянул мне руку — крепкую, нормальную мужскую руку, а не локоть, как это было принято у местных айтишников, боящихся микробов.
    — Майкл, — представился он. — Ну или Миша, если без этого местного пафоса. Родители меня сюда еще мелким привезли, в конце девяностых. Так что я тут вроде как местный, но наш культурный код, знаешь ли, никаким стэнфордским дипломом не вытравишь.
    Он сделал большой глоток из своего стакана, поморщился и кивнул на парня с кастомизированной солью.
    — Слышал, что этот клоун тут вещает? ИИ-платформа для соли. Господи, они тут совсем расчеловечились со своими венчурными раундами. Я три года назад закончил Стэнфорд, экономический. Думал, тут колыбель прогресса. А тут колыбель шизофрении, упакованная в обертку «спасения человечества».
    Я ухмыльнулся. Мой синтаксический скальпель, дремавший под воздействием калифорнийского солнца, мгновенно проснулся и встал в боевую стойку.
    — А ты сам чем занимаешься, Миша? Тоже фикусам настроение замеряешь?
    Майкл рассмеялся — громко, на весь коворкинг, отчего несколько местных айтишников испуганно вжали головы в плечи и судорожно защелкали трекерами эффективности на своих умных часах.
    — Нет, Антоха. Я фикусы в гробу видал. У меня три успешных стартапа. Настоящих. Один — оптимизация логистики для строительных складов в Техасе. Никакого блокчейна. Просто нормальная, рабочая база данных, которая не падает, когда мексиканский грузчик роняет на терминал мешок с цементом. Второй — софт для учета запчастей на авторазборках. Тоже взлетело так, что инвесторы из Пало-Альто до сих пор понять не могут, почему в моем проекте нет ни слова про метаверс, а он приносит три миллиона чистой прибыли в год.
    Я посмотрел на него с возрастающим уважением. Это был именно тот человек, которого я искал. Не невротик с овсяным молоком вместо мозгов, а нормальный, циничный прагматик, застрявший между ультрасовременным хай-теком и законами восточного базара. Человек, который умел превращать калифорнийский воздух в реальные, осязаемые деньги.
    — Так, ладно, — Майкл хлопнул ладонью по столу, отчего мой ноутбук жалобно звякнул. — Вижу по твоим глазам, Антоха, что ты тут уже на грани экзистенциального суицида. Поехали отсюда. Я покажу тебе настоящий Пало-Альто. Не этот детский сад для восторженных фаундеров, а места, где делаются реальные дела. Сегодня как раз пятница, вечер. Время для правильного митапа.
    Мы вышли на парковку. Вместо белоснежной Теслы с пугливым автопилотом у Майкла оказался огромный, черный, как мысль Тамары Ивановны в день налоговой проверки, пикап Ford F-150. Машина была слегка покрыта калифорнийской пылью, а в кузове валялись какие-то железки, моток кабеля и пара старых кроссовок.
    — Садись, — Майкл запрыгнул за руль. — Автопилота нет. Приходится рулить руками, как в каменном веке. Но зато эта тварь не впадает в панику от упавшего листа пальмы.
    Мы поехали в сторону холмов. За окном проносились аккуратные, картонные домики Пало-Альто, но Майкл вел машину уверенно, не обращая внимания на знаки «Ограничение скорости 25 миль», которые местные жители воспринимали как заповеди господни.
    — Расскажи, как там в Москве? — спросил он, выруливая на шоссе. — Родители иногда созваниваются с родственниками, говорят, там у вас на Бауманской до сих пор заводы стоят из красного кирпича?
    — Стоят, — подтвердил я, глядя на то, как солнце начинает медленно тонуть в Тихом океане где-то за перевалом. — Наш как раз такой. «Пром Проджект». Разрабатываем софт для логистики. Иван Васильевич, наш директор, считает, что если мы внедрим нейросети, наши фуры начнут летать по воздуху. А новый тимлид Эдуард строит графики в Jira, которые показывают, что мы все должны умереть на рабочем месте ради общего блага. В общем, корпоративная шизофрения, только с брянским акцентом.
    Майкл хмыкнул, перестраиваясь в левый ряд и подрезая новенький Люсид с восторженным стартапером за рулем.
    — Везде одно и то же, Антоха. Что на Бауманской, что в Купертино. Люди строят системы, чтобы исключить человеческий фактор, а потом удивляются, почему эти системы не работают, когда наступает реальный факап. Здесь, в Долине, все помешались на «осознанности» и «прозрачности». Они думают, что если они заменят живое общение тикетами в Jira и созвонами в Zoom, то мир станет идеальным. А мир не идеален. Он держится на зазубринах. На личных контактах. На умении вовремя выпить с правильным человеком и решить вопрос без всяких официальных писем.
    Мы поднялись на один из холмов, откуда открывался вид на всю Долину. Сверху она выглядела как огромная, светящаяся микросхема, зажатая между горами и океаном. Flame Towers в Баку, конечно, были выше и ярче, но здесь масштаб поражал своей системностью. Миллиарды долларов текли по этим невидимым капиллярам, питая тысячи безумных идей, большинство из которых были обречены на вымирание в первые же полгода.
   
    Место, куда меня привез Майкл, называлось «The Alpine Inn» — старейший кабак в Долине, который стоял на этом месте еще со времен золотой лихорадки. Никакого стекла. Никакого полированного алюминия. Деревянные, почерневшие от времени столы, на которых прошлые поколения айтишников — те самые, которые собирали первые компьютеры в гаражах на коленке — вырезали свои имена ножами. Пахло пивом, жареными крылышками и старым деревом.
    Народу было полно. Но это были другие люди. Не высушенные воблы из коворкингов, а матерые инженеры в потертых джинсах, бородатые сисадмины старой школы и инвесторы, которые заработали свои миллионы еще на продаже первых дисководов. Они пили нормальное, плотное калифорнийское пиво, громко спорили и — о чудо! — матерились, когда речь заходила о новых правилах модерации в App Store.
    — Вот тут настоящий венчур, Антоха, — Майкл притащил два огромных бокала темного эля и тарелку с картошкой фри, на которой плавали куски жирного, плавленого сыра. Никакого горохового молока в радиусе пяти километров. — Смотри вон на того деда в углу. Вон тот, в клетчатой рубашке, у которого левый рукав в масле.
    Я посмотрел. Старик с седой шевелюрой увлеченно грыз куриное крылышко, что-то доказывая своему собеседнику на салфетке.
    — Это Билл, — тихо сказал Майкл. — Он в восьмидесятых написал архитектуру для первых сетевых протоколов Cisco. Сейчас у него фонд на триста миллионов. Но он до сих пор ездит на старой Тойоте Королле 1995 года и чинит ее сам в своем гараже. Если ты придешь к нему с презентацией про фикус, он бросит в тебя этим крылышком и скажет, чтобы ты шел работать на лесопилку. Ему нужны реальные железки. Реальный код.
    Я сделал глоток эля. Плотный, горьковатый вкус мгновенно смыл остатки калифорнийского новояза из моей головы. Внутри меня наконец-то наступила благословенная, амстердамско-бакинская тишина.
    — Миш, — я пододвинул к себе картошку. — У меня на Бауманской дела совсем плохи. Контора разваливается. Эдуард нас заездил своими спринтами. Вика требует, чтобы я привез стартап. Твоя логистика для Техаса... Она бы нам очень подошла. Ее можно адаптировать под наши реалии? Под наши кирпичные склады и водителей фур из Брянска?
    Майкл посмотрел на меня, и в его глазах я увидел ту самую хитрую, чисто русскую искру, которую не смог уничтожить экономический факультет Стэнфорда.
    — Адаптировать можно все, Антоха. Даже мексиканского грузчика можно научить пользоваться интерфейсом на русском языке, если правильно мотивировать его текилой. Но есть один нюанс. Мой софт стоит денег. Хороших денег. Твой Иван Васильевич готов платить не опционами на туалетную бумагу, а реальной валютой?
    — Иван Васильевич готов на все, если ему пригрозить Магаданом, — ухмыльнулся я. — Он вытащит заначку из-под матраса Тамары Ивановны, поверь мне. Там накоплено столько, что хватит на покупку небольшого спутника связи.
    Майкл рассмеялся, поднял свой бокал и стукнул им о мой так, что пена полетела на деревянный стол, на котором кто-то в 1976 году вырезал надпись «Apple-I — core dump».
    — Ладно, программист Антон. Договоримся. Мы сделаем с тобой такой пивот, что Эдуард в Москве от зависти свои графики в Jira съест без соли. Даже без той, которая с горы Фудзи. Но сначала — пей пиво. В субботу у нас митап на авторазборке в Сан-Хосе, там как раз привезли битый Мустанг, надо посмотреть его контроллер. Будет тебе и фактаж, и атмосфера.
    Я пил пиво, слушал гул голосов старых инженеров в этом деревянном кабаке под холмами Пало-Альто и понимал, что моя калифорнийская арка наконец-то обрела правильную траекторию. Мир высоких технологий снова повернулся ко мне своим человеческим, слегка небритым лицом. И этот мир, надо признать, мне нравился гораздо больше, чем вылизанные презентации про осознанные фикусы. Мы еще повоюем с Бауманской. У нас теперь есть Майкл. А с Мишей, как известно, на калифорнийских дорогах пропасть очень трудно. Даже если твой автопилот окончательно сошел с ума от твитов Илона Маска.