Во Флоренции бывало и такое

                Во Флоренции бывало и такое

                Томас Джерак


ГЛАВА 1. Флоренция, весна 1456 года. ......... 1
ГЛАВА 2. Дорога в Прато ......... 6
ГЛАВА 3. «Серьёзная» Аббатиса и явление Мадонны ......... 9
ГЛАВА 4. МАТЕРИАЛЫ СВЯТЕЙШЕГО ТРИБУНАЛА ЕПАРХИИ ФЛОРЕНЦИИ ......... 11


И ТАКОЕ ТОЖЕ БЫВАЕТ (Тосканский фарс в одном действии)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ......... 12
СЦЕНА I. ......... 13
СЦЕНА II. ......... 38

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА ......... 42



ГЛАВА 1. Флоренция, весна 1456 года


В своём кабинете во дворце на Виа Ларга сидел Козимо де Медичи. Человек, державший в кулаке банки, гильдии и саму судьбу республики, разглядывал письмо из Прато.

Прато... Прато... это имя говорило ему о чём-то, но насыщенная каждодневными заботами память отказывалась оживить его заскорузлые, подсохшие извилины.

Сухая плотная бумага с печатью из красного воска подрагивала в руках, но устремлённый куда-то вдаль взгляд рисовал ему виды Прато — город находился в 30 км от Флоренции и имел немалое значение для самой Флоренции.

Настоятельница монастыря Святой Маргариты — дама знатная и неумолимая, известна была своей особой строгостью. И именно она нижайше просила направить в их обитель богобоязненного и искушённого мастера для написания алтарного образа Святой Девы.

Козимо, откинувшийся на спинку кресла, обтянутого кордовской кожей, продолжал постукивать пальцами по столу, в то время как его опытный, пытливый ум уже шнырял по округе города Прато.

«Святая Маргарита... Прато...» — размышлял Старик. В его глазах блеснула искра, в которой смешались усталость, тонкий расчёт и надежда.

Его давняя головная боль имела имя — брат Филиппо Липпи. Великий живописец и совершенно невыносимый монашек. Человек, которого Козимо любил за божественную кисть, но которого прошлым летом пришлось буквально запереть на замок на верхнем этаже дворца, чтобы тот хотя бы закончил работу. И что же? Этот проклятый монах связал простыни, вылез в окно третьего этажа и сбежал вслед за уличной танцовщицей!

«В Прато, — подумал Козимо. — К этой железобетонной аббатисе! Она держит всё живое в таком страхе, что даже тараканы ходят по прусскому уставу, а мухи летают клином, как много позже будут летать бомбардировщики.

Даже ему, с его железным характером, тяжело было представить, в каком страхе там жили сёстры-монахини. Но именно здесь, как думалось Козимо, этот неукротимый сатир наконец-то будет под надёжным присмотром. Вот где монастырские стены и молитвенный уклад собьют с него спесь и уберегут от очередного скандала. Да, я направлю его туда сам. И таким путём мы спасаем и живопись, и его грешную душу, и, наконец-то, моё собственное спокойствие».

Козимо позвал слугу:
— Ступай в центр, найди брата Филиппо. Передай, что я жду его через час в Ольтрарно, в церкви Санта-Мария-дель-Кармине, у капеллы Бранкаччи. Пусть поторопится.

Слуга нашёл Липпи на Меркато Веккьо — Старом рынке, где художник в драной рясе, со следами вчерашнего вина на манжетах, вдохновенно торговался за кусок сыра, попутно пытаясь приобнять за талию пышногрудую торговку зеленью. Получив приказ Медичи, Филиппо чертыхнулся, поправил капюшон и отправился на рандеву через всю Флоренцию.

Флоренция 1450-х годов не просто жила — она оглушала. С высоты она походила на хорошо организованный муравейник. Широкие дороги веером распускались от городских стен, петляя и пропадая за холмами. По ним в обе стороны сновали бесконечные вереницы доверху гружённых обозов, привозящих в город всё необходимое для существования и увозящих то, что сделало Флоренцию самым свободным и культурным городом этой эпохи — «чувство верховенства свободы и красоты», так не хватавшее в других городах Европы.

Узкие, затенённые каменными фасадами улочки самого города кишели народом, снующим с заботой как о собственных нуждах, так и о городских правилах, так необходимых для взаимного существования.

На балконах многих домов сушилось разноцветное бельё, придавая некоторым кварталам вид наряженной ёлки. Под ногами визжали поросята, которых гнали к бойням, куры кудахтали в клетках, а бродячие торговцы выкрикивали названия своих товаров, пытаясь завлечь как прохожих, так и жителей, рискнувших показаться на балконах. И над всем этим в воздухе стоял густой, тяжёлый замес из ароматов жареных каштанов, свежевыпеченного хлеба, конского навоза и удушливого запаха крашения шерсти из мастерских гильдии Калимала.

Филиппо шёл, размахивая руками, и его глаз художника-охотника не пропускал ни одного женского силуэта.

Вот у колодца на Пьяцца делла Синьория наклонилась водоносница. Липпи мгновенно замедлил шаг, сощурил глаз:

— О, святые угодники... Какая линия шеи! А какие изгибы чуть ниже... Драгоценная моя, если бы Богоматерь имела такой разворот плеча, плавно опускающийся к твоей спине, — то все прихожане молились бы не Иисусу, а тебе!

Девушка вспыхнула, но затаённая улыбка выдала её удовлетворённое кредо. А сам Филиппо в это время уже уворачивался от занесённого кулака её жениха-кузнеца, хохоча на всю улицу.

Возле узкого переулка он чуть не столкнулся с двухколёсной тележкой, на которой за возницей сидела роскошная крестьянка — её голые ножки привлекли внимание Липпи; он потрогал товары в тележке, незаметно погладив и ножки. Крестьянка метнула на него насмешливый взгляд довольного своим товаром продавца, и это касалось не только содержимого телеги.

Из окна второго этажа высунулась молодая горожанка в расстёгнутом корсаже, вытряхивая ковёр. Филиппо остановился, приложил руку к сердцу и громко пропел:

— Синьора! Не вытряхните из вашего сердца всю пыль ваших прежних отношений, — только моё сердце может быть достойно покоиться у вашей груди! Одно ваше слово — и я приставлю лестницу к этому окну быстрее, чем монахи скажут «Аминь»!

Горожанка фыркнула, но кокетливо улыбнулась и сбежала в глубину комнаты.

Липпи вышел к Понте Веккьо — Старому мосту. В те времена мост не торговал золотом; он был плотно застроен деревянными лавками мясников, зеленщиков и кожевников, нависавшими прямо над зелёной, неторопливой водой реки Арно. От запаха потрохов, сырой кожи и пряностей перехватывало дыхание. На мосту стояла толчея: ослы с тюками, подмастерья с досками, нарядные дамы в сопровождении слуг.

В городе его знали. И Филиппо знал город. Он двигался сквозь эту толпу, как щука в пруду, бросая направо и налево знаки приветствия или поклоны дамам — не пропуская ни молоденьких девочек, ни уже повидавших многое в этой жизни дам, но ещё не потерявших вкуса жизни.

Проходя мимо лавки мясника, он незаметно подмигнул его молоденькой дочке, прошептав: «Вечером у креста, лапочка!», а у выезда с моста успел отвесить изысканный, но совершенно бесстыдный поклон знатной даме в шёлковом плаще. Но когда её слуга замахнулся на монаха палкой:

— Пошёл прочь, расстрига!

— сама дама, прикрыв улыбку веером, незаметно помахала ему рукой.

— Смотри на него, греховодника! — кричали вслед многие торговцы, сурово поглядывая на своих жён, тут же опускавших глаза, — ещё минуту назад отвечавших Липпи понятливым взглядом.

— Посмотрите на этого монаха, да он родился с глазами мартовского кота, а нацепил на себя рясу святоши!

Перейдя Арно, Филиппо погрузился в тишину и прохладу рабочей окраины Ольтрарно. Он шёл и недоумённо ломал голову: «Зачем Старику понадобилось звать меня в Дель-Кармине? Зачем давать рандеву именно у капеллы Бранкаччи? Неужели узнал про ту дочку пекаря с виа дель Кампуччо? Или опять будет читать нотации за недописанные фрески?»

Вступив под прохладные, пахнущие ладаном своды церкви Санта-Мария-дель-Кармине, он сразу увидел одинокую, монументальную фигуру Козимо де Медичи. Правитель Флоренции стоял в полумраке капеллы, заложив руки за спину, и неотрывно смотрел на стену.

Филиппо тихо подошёл и встал рядом. На стене горели ярким, трагическим светом фрески Мазаччо — любимого художника Козимо.

Правитель не обернулся. Он медленно поднял сухой, усыпанный перстнями палец и указал на сцену «Изгнания из Рая». На рыдающего Адама, закрывшего лицо руками, и на обнажённую, кричащую от ужаса и стыда Еву, над которыми занёс меч пылающий ангел.

— Смотри, Филиппо, — тихо, но веско произнёс Козимо. — Смотри внимательно. Вот что ждёт каждого, кто поддаётся зову грешной плоти. Изгнание, стыд и вечный плач на этой чёрствой земле. Мазаччо знал, о чём писал.

Липпи переступил с ноги на ногу, чувствуя, как пропотевшая в женских погонях ряса липнет к спине:

— Мессер Козимо... Вы же знаете, я чту Мазаччо. Но к чему этот урок богословия в сухой вторник?

— К тому, Филиппо, что ты отправляешься в Прато, — повернулся к нему Медичи, и его взгляд стал строго-назидательным. — В монастырь Святой Маргариты. Им нужна алтарная Мадонна. И я поручил эту работу тебе.

Не давая художнику опомниться, Козимо взял его под локоть и повёл к выходу из церкви, решив закрепить урок культурно-духовной прогулкой.

Они прошли мимо Баптистерия Сан-Джованни, где Козимо с пафосом указал на сияющие «Врата Рая» Гиберти, намекая, что хотел бы видеть Филиппо входящим в эти врата с молитвою, а не гонимым, как Адам. А затем вошли под гигантский, парящий купол Брунеллески в Соборе Санта-Мария-дель-Фьоре, где Медичи произнёс свой главный, пышный манифест:

— Филиппо! Каждый настоящий художник возводит свою пассерель — свой мостик, который позволяет ему шагнуть прямо в вечность! Я очень надеюсь, что твоя новая Мадонна в монастыре Прато возьмёт тебя за руку и лично введёт в эти Райские врата! Ты меня понял?

— Предельно понял, мессер Козимо, — смиренно опустил глаза Липпи. — За руку... В Райские врата...

А в голове у брата Филиппо — после всего пройденного города, после всех увиденных юбок и этого пышного напутствия — уже бушевал совершенно другой пожар. Его лукавый, гениальный мозг мигом перевёл все метафоры Старика на свой лад: «Пассерель? Мостик в вечность? О да, мессер Козимо! Если уж бережно брать Мадонну за руку — то брать настоящую, живую, с тёплыми губами, а не выдуманную из сухой церковной краски!»

Козимо Медичи стоял под куполом, смотря на уходящего монаха, и был искренне горд своим мудрым поступком. Он даже не подозревал, что своими собственными руками отправляет неисправимого сатира к «серьёзной» аббатисе и запускает фитиль к самому безумному любовному скандалу во всей истории Эпохи Возрождения...



                ГЛАВА 2. Дорога в Прато



(с суровым Бернардо, пыльной Тосканой и безупречным торжеством флорентийского искусителя)

Ровно в девять утра к воротам мастерской Липпи со скрипом подкатила крытая повозка, запряжённая двумя сытыми волами. На козлах сидел Бернардо — личный порученец Козимо Медичи.

Бернардо был вытесан из сухого дуба и зацементирован монастырским уставом. Всю жизнь он провёл среди гроссбухов, счётных монет и сухих притолок канцелярии. На его костлявом лице не было ни одной лишней морщины от смеха, а в сухих карих глазах застыла полная беспощадность к человеческим слабостям. Козимо перед дорогой лично посмотрел ему в глаза и произнёс:

«Бернардо. Если этот монах хотя бы засмотрится на юбку — бей по рукам. Доставишь его в Прато трезвым, как святая вода, и невинным, как младенец».

Бернардо замер на козлах, даже не соскочив на землю. Когда Липпи, всё ещё застёгивая на ходу рясу и позвякивая деревянными подрамниками, выкатился во двор, страж одарил его взглядом, каким инквизиторы смотрят на мокрую солому для костра.

— Я вас жду, брат Филиппо, — чеканно, без тени приветствия или улыбки выговорил Бернардо. — Надеюсь, вы готовы. Мессер Козимо предупреждал: выезд ровно в девять. Я здесь ровно в девять. Залезайте.

— О, святители! Какая гранитная монументальность! — восхищённо пропел Филиппо, закидывая в повозку ящик с кистями и сухими красками. — Бернардо, дружище, с таким лицом тебе нужно не повозкой управлять, а сидеть на фасаде Собора вместо гаргульи! Птицы бы от страха облетали всю Флоренцию!

Бернардо даже не моргнул. Он щёлкнул кнутом, и повозка медленно потянулась сквозь северные ворота города — по пыльной дороге, петлявшей среди тосканских холмов, серебристых олив и стройных кипарисов.

Первые пять миль были похожи на поездку с покойником. Филиппо напрасно пытался завести разговор об искусстве, о погоде и о достоинствах местного вина. Бернардо молчал, глядя строго между ушей переднего вола, словно вёз на казнь самого себя.

К полудню майское солнце накалило крышу повозки. Пыль стояла столбом, в горле пересохло так, что даже соловьи в кустах замолчали. На повороте дороги, в тени раскидистого каштана, замаячила вывеска придорожной таверны «У Чёрного Вепря». Из открытых окон доносился сочный запах жареного свиного сала с чесноком и весёлый перебор лютни.

Липпи сладостно застонал и постучал по деревянному борту:

— Стоп, любезнейший! Мой желудок поёт мессу по усопшей печени! Бернардо, сжалься, мы же люди, а не мулы. Всего один глоток прохладной воды с капелькой вина — исключительно ради дезинфекции и укрепления духа!

— Мессер Козимо приказал проехать путь без остановки, — не поворачивая головы, отрезал Бернардо. — Есть фляга с водой.

— Вода из фляги?! — ужаснулся Филиппо. — Да в ней же зародились жабы, пока ты сидел у ворот! Бернардо, послушай меня, как богослова. Отказываться от прохладного кьянти в такой зной — это прямая хула на Творца, создавшего виноградную лозу! Ты что, хочешь предстать перед Господом в статусе оскорбителя Его даров?

Бернардо на секунду замялся. Горло у него действительно саднило, а из окон таверны как раз выплыл такой дух свежевыпеченного хлеба, что гранитный страж невольно сглотнул слюну.

— Десять минут, — строго вычеканил Бернардо, слезая с козел и поправляя сухой суконный плащ. — И только вода. Ну... может быть, полкубка разбавленного.

— Полкубка! Золотой ты человек! — завёл его под локоть Филиппо.

Внутри «Чёрного Вепря» было прохладно и темно. За стойкой царила хозяйка — пышногрудая, хохочущая вдова Марта с румяными щеками и взглядом, способным растопить даже альпийский ледник. Филиппо мгновенно оценил обстановку. Он незаметно сунул Марте в руку серебряный грош и шепнул на ухо:

— Красавица, видишь этого каменного истукана? Это святой человек из Флоренции, но у него замёрзла душа. Спасай! Самый лучший кувшин из погреба, того, с тёмным дном, и запечённую грудинку!

Бернардо сел на край скамьи, держась прямо, как копьё. Но первый кубок холодного, терпкого вина, поданный лично Мартой с глубоким, незабываемым поклоном, прожёг первую брешь в его гранитном укладе.

— А ведь... неплохое вино, — удивлённо пробормотал Бернардо, вытирая усы.

— Неплохое?! — всплеснул руками Липпи. — Да это же нектар! Марта, повтори! И скажи бродягам в углу, пусть сыграют ту сальтареллу, от которой кровь бежит по жилам!

Час спустя Бернардо уже расстегнул верхние пуговицы своего строгого камзола. Вкуснейшее тосканское вино, подливаемое Филиппо с ловкостью фокусника, размягчило сухие мозги канцелярского служаки. Вдруг выяснилось, что в таверне есть ещё и молоденькая племянница Марты — смешливая девица с нежными пальчиками, которая «совершенно случайно» присела рядом с Бернардо, чтобы послушать его строгие рассказы о флорентийских законах.

К трём часам дня «камень и гранит» окончательно дали трещину. Бернардо, со съехавшим набок колпаком и веночком из полевых цветов, который ему нацепила племянница трактирщицы, стоял на скамье, сжимая в одной руке кувшин, а другой обнимая за талию хохочущую Марту.

— Филиппо! — орал Бернардо на весь трактир, заливаясь счастливыми слезами. — Ты не монах... ты... ты настоящий ангел! А Козимо... Козимо — сухарь! Ничего не понимает в жизни! Марта, ещё вина! За искусство! За живопись!

— За живопись, брат Бернардо! — хохотал Липпи, подливая ему из нового кувшина. — Смотри, как раскрывается твоя душа! А ты хотел поить меня застойной водой!

В Прато они въехали не в пять вечера, а только к полудню следующего дня.

Солнце стояло в зените, ярко освещая суровые, серые стены монастыря Святой Маргариты. К воротам обители неторопливо подплыла повозка.

На козлах, уткнувшись носом в гриву переднего вола и сладко храпя, спал «строгий страж» Бернардо. На голове у него всё ещё красовался помятый венок из соломы, а из кармана торчал хвост запечённой рыбы.

Рядом, слегка взъерошенный, но абсолютно счастливый и довольный жизнью, сидел брат Филиппо Липпи. Он мурлыкал под нос фривольную канцону, потирал руки и с блудливым любопытством разглядывал высокие дубовые ворота, за которыми его поджидала суровая, «железобетонная» Аббатиса...

ГЛАВА 3. «Серьёзная» Аббатиса и явление Мадонны

Филиппо соскочил с повозки, поправил на себе мятую рясу, стряхнул с рукава крошки вчерашнего запечённого поросёнка и решительно дёрнул за чугунный кольцевой колокольчик у ворот.

За дубовой створкой послышался шорох тяжёлых ключей, и маленький засов со скрипом отворился. Перед Липпи стояла сама Настоятельница монастыря Святой Маргариты — Аббатиса Бартоломеа. Это была женщина высокой, монументальной лепки, затянутая в тёмное сукно так туго, что казалась высеченной из того же серого песчаника, что и стены Прато. Взгляд её выявлял грех в радиусе трёх миль.

Она смерила Филиппо взглядом с головы до ног, задержавшись на его красном носу, а затем перекочевала на повозку, где на козлах с венком из соломы на голове бесстыдно храпел «строгий страж» Бернардо.

— Мессер Медичи писал мне, что посылает богобоязненного мастера, — медленно, роняя каждое слово как тяжёлый булыжник, произнесла Аббатиса. — А я вижу перед собой бродягу, сопровождаемого пьяным паяцем.

— О, святая мать! — ничуть не смутившись, возопил Филиппо, прикладывая руку к сердцу. — Не верьте внешности! Мой спутник сражён солнечным ударом во время непрестанных молитв о процветании вашей обители! А я сгораю от трепета перед той задачей, которую доверил мне мессер Козимо!

Они прошли в прохладную, гулкую залу приёма. Воздух здесь пах мылом, воском и сухой монастырской сыростью.

— Нам нужна алтарная Мадонна, глядя на которую сёстры укреплялись бы в смирении, — строго вещала Настоятельница. — Я уже выбрала для вас модель. Это сестра Бернарда. Ей шестьдесят восемь лет, тридцать из которых она провела в строжайшем посте. В её лице нет ни капли мирской скверны.

Из боковой двери бесшумно выплыла сестра Бернарда. Филиппо взглянул на неё — и внутри у него всё похолодело. Сестра Бернарда напоминала сушёную воблу, забытую на чердаке: беззубый рот, сухой взгляд и полная ненависть к жизни.

«Господи Иисусе, — в ужасе подумал монах-живописец. — Если я напишу с неё Богородицу, то прихожане в храме будут не молиться, а каяться в грехах прямо на пороге! Это же не Мадонна, это вестник Страшного Суда!»

Филиппо судорожно откашлялся:

— Э-э-э... Лик сестры Бернарды исполнен... глубочайшего поста. Но, святая мать! Мадонна в момент Благовещения была юной! В ней должна быть чистота первой весны!

— Юность — опасный возраст, брат Филиппо, — отрезала Аббатиса. — В юности таится соблазн.

И ровно в эту минуту тяжёлая дубовая дверь в конце залы тихо приотворилась. В залу вошла юная послушница с подносом, на котором стоял кувшин с водой.

Филиппо повернул голову — и застыл.

Из-под белого крахмального плата выбилась золотистая прядь волос. У неё были изумительные, чистые, слегка удивлённые серые глаза, нежный изгиб шеи и губы, созданные для самых пылких поцелуев. Это была Лукреция Бути.

В закромах гениального мозга Филиппо Липпи мигом погасли все сухие наставления Козимо Медичи. Забылись «Врата Рая» Гиберти, растворилось «Изгнание» Мазаччо.

Липпи смотрел на неё, перестав дышать. Его глаз художника мгновенно схватил эту линию плеча и ту самую живую, божественную красоту, о которой он мечтал всю жизнь.

— Мать моя, — произнёс Филиппо, повернувшись к Настоятельнице с абсолютно честным и вдохновенным лицом, — святые небеса подали мне знак! Я напишу ваш алтарь. Но только если этой юной сестре будет поручено держать свечу во время моих трудов... исключительно ради правильного падения света!

Аббатиса, довольная, что монах перестал перечить, дала своё согласие.

Лукреция подняла глаза, встретилась взглядом с ошеломлённым художником, вспыхнула лёгким румянцем и чуть заметно улыбнулась.

И когда двери обители за ними закрылись, над Прато тихо пролетел лёгкий майский ветерок, несущий в себе запах неизбежной, грандиозной катастрофы...








        ГЛАВА 4. МАТЕРИАЛЫ СВЯТЕЙШЕГО ТРИБУНАЛА ЕПАРХИИ ФЛОРЕНЦИИ





                И ТАКОЕ ТОЖЕ БЫВАЕТ



                (Тосканский фарс в одном действии)

                Томас Джерак, 2026




Все персонажи этой пьесы, включая беглых монахинь, и описанные события полностью соответствуют исторической действительности. Летом 1456 года в городе Прато действительно имел место грандиозный скандал и суд над художником-монахом Филиппо Липпи, который увёз из монастыря Святой Маргариты послушницу Лукрецию Бути, её сестру Спинетту и ещё нескольких монахинь. Благодаря личному вмешательству Козимо Медичи и специальной булле Папы Римского, влюблённые были освобождены от обетов и смогли стать мужем и женой. Автор лишь позволил себе художественно представить, каким именно образом мог бы проходить этот уникальный судебный процесс.




                ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:




СУДЬЯ (ГОСПОДИН ПОДЕСТА) — наёмный судебный чиновник Коммуны Прато. Законник, буквоед, постепенно сходящий с ума от происходящего.

ФРА ФИЛИППО ЛИППИ — гениальный художник, монах-расстрига, обладатель «слабой натуры» и абсолютного бесстыдства.

КОЗИМО МЕДИЧИ — фактический правитель Флоренции, блестящий государственный муж, дипломат и покровитель искусств.

ЛУКРЕЦИЯ БУТИ — послушница, Мадонна, воплощение святой простоты.

СПИНЕТТА БУТИ — её родная сестра, девица с характером и развитым чувством «христианской взаимопомощи».

СЕСТРА АНЬЕЗА — беглая монахиня, свидетельница доброты и щедрости художника.

КАПИТАН СТРАЖИ — безмолвный свидетель, едва сдерживающий хохот.

АББАТИСА БАРТОЛОМЕА — настоятельница монастыря (немая, но сильнейшая психологическая роль в конце сцены).




                СЦЕНА I.




Зал светского суда Коммуны Прато. Ночь. На высоком судейском кресле, обложенный свитками и залитый чернилами, сидит пунцовый от гнева и усталости Судья-Подеста. У дверей застыл Капитан стражи.

Судья: (Стучит молотком) Капитан! Ночь на исходе, а у меня от этого дела уже чернила в жилах закипают! Обвиняемый — фра Филиппо Липпи, войдите!

(Двери распахиваются. Входит Филиппо Липпи. Одеяние монаха на нём сидит небрежно, в глазах — творческий блеск, лицо выражает полнейшее благочестие.)

Судья: Расскажите с самого начала, как было дело.

Филиппо Липпи: Как известно, почтенная Аббатиса Бартоломеа заказала мне нарисовать Мадонну для алтаря обители Святой Маргариты.

Судья: Хорошо, это нам известно. Далее.

Филиппо Липпи: Но для рисунка Мадонны — требуется натурщица. Сами понимаете, мессер, ангельский лик из куска сыра не вырежешь.

Судья: Да, это нам понятно.

Филиппо Липпи: Я попросил у Аббатисы разрешения выбрать девушку для образа среди её послушниц.

Судья: Далее. Не тяните время!

Филиппо Липпи: Но до послушниц, мессер Подеста, мне ещё пришлось прорваться! Почтенная мать Бартоломеа три вечера подряд запирала меня в своих покоях под предлогом «духовных наставлений». Сама подливала мне крепкую миндальную настойку и жеманно вздыхала: «Ах, мастер Липпи, мне скоро, увы, исполнится пятьдесят... через несколько лет... Благочестивому искусству ничего не стоит убрать на холсте пару лишних веков и сделать мой лик... небесным?»

Судья: (Ошарашенно и ревниво багровея) И что же вы сделали, Липпи?

Филиппо Липпи: Я честно пытался, господин Судья! Я пил как проклятый, уповая на чудо. Но почтенная мать не ограничилась искусством! Мягко улыбнувшись мне, она вдруг расшнуровала свой благочестивый ворот и попыталась увлечь меня прямо на монастырские подушки!

Аббатиса Бартоломеа: (Вскакивая со своей скамьи, полная величественного негодования) Это гнусная, мерзкая ложь! Ничего подобного никогда не было и быть не могло! Женщина моего положения, которая день и ночь стоит на страже невинности и репутации десятков юных послушниц, никогда бы не позволила себе даже помыслить о подобном непотребстве! Это святотатство — возводить напраслину на мать-настоятельницу!

Судья: (Решительно стучит молотком, принимая сторону Аббатисы) Вот именно! Суд полностью согласен с почтенной матушкой! Липпи, вы мало того что совратитель, так ещё и клеветник! За клевету на такую честную, святую матрону вы получите у меня дополнительный приличный срок в подземной тюрьме Прато!

Филиппо Липпи: (Ничуть не испугавшись, с улыбкой) Да, господин Судья, вы правы: она невероятно честна. Вот только в те вечера её честность испарялась... ровно с той же скоростью, с какой испарялось содержимое бутылки её любимой миндальной наливки. И к концу нашего застолья этой самой честности в ней оставалось ровно столько же, сколько капель на самом донышке.

Аббатиса Бартоломеа: (Задыхаясь от возмущения) Какая наглость! Какая подлая выдумка! Филиппо, остановите этого лжеца!

Судья: (Разъяренно, защищая её) Липпи, это бесстыдные инсинуации! У вас нет и не может быть никаких доказательств этого пьяного бреда! Вы порочите честное имя!

Филиппо Липпи: (Спокойно пожимая плечами) Как же нет доказательств, мессер Подеста? Когда её святейшество наливка окончательно победила честность, Аббатисе всё-таки удалось мёртвой хваткой зажать мою голову между своими... хм... как она сама выразилась, «спелыми бутонами».

Судья и Аббатиса: (В один голос, перебивая друг друга) Какая чудовищная, грязная ложь!!!

Филиппо Липпи: (Выдерживая паузу, вкрадчиво) Ложь....? Когда я понял, что всего тосканского вина не хватит, чтоб в моих глазах Аббатиса превратилась в мадонну... и... честное слово... при всей моей любви к вину... я понял — что я столько не выпью... что я при всём моём желании не смог бы столько выпить, чтобы мой глаз не различил Аббатису от мадонны... но именно в этот трагический момент, господин Судья, находясь в столь тесном и душном плену... я невольно заметил два неизгладимых тёмных пятнышка на одном из этих так называемых «бутонов».

Судья: (Вдруг замер, подался вперёд, роняя молоток, и с яростью и злостью глядя на Аббатису, быстро спросил) Да...? Говорите же... говорите быстрее... на каком же именно?!

Филиппо Липпи: (Глядя Судье прямо в глаза) На левом, мессер Подеста. На левом.

(В зале суда повисает гробовая, звенящая тишина. Судья медленно бледнеет, его дыхание перехватывает, а затем лицо заливается краской бешеного гнева.)

Судья: (В гневе, глядя на Аббатису) На левом... вы сказали... на левом... Как это грязно...! Но как же это грязно...! И как это непристойно...! Я просто не верю своим ушам...! ...на левом... представляете... на левом...!

(Резко поворачивается к Капитану стражи, кричит в исступлении)

Капитан! Вычеркните! Вычеркните это немедленно! Ни слова про вино, ни единой буквы про... про анатомические подробности! Сожгите этот пергамент! Этого бреда не должно быть в протоколах Коммуны!

(Судья тяжело дышит, дрожащей рукой поправляет судейскую мантию, изо всех сил стараясь вернуть себе официальный, грозный вид. Он демонстративно отворачивается от бледной Аббатисы, утыкается в чистый лист и заново берёт молоток.)

Судья: Так... полноте...! Все успокоились... (он пытается сам успокоиться и привести себя и бумаги в порядок) К делу, Липпи... к делу! Мы теряем драгоценное ночное время. Итак... вы наконец избавили покои матушки-настоятельницы от своего присутствия и соблаговолили явиться к послушницам. Мы уже достаточно наслушались... ваших... этаких фантазий... Далее... Не тяните время!

Филиппо Липпи: И вот, господин Судья, когда я увидел этих послушниц… О боже... боже мой...! Даже нормальный человек попросту растерялся бы от такого выбора!

Судья: (Прищурившись) Что это значит — «даже нормальный»? А вы, значит — что?

Филиппо Липпи: Господин Судья, от таких красот у любого человека закружилась бы голова. А у меня... у меня с малых лет — очень слабая натура!

Судья: Да уж, мы это знаем. Все знают! Уж наслышаны о вашей натуре... от самой Флоренции... и... до самого Рима!

Филиппо Липпи: Но разумеется, несмотря на все эти монастырские восторги, с Лукрецией — рождённой Мадонной — сравниться не мог никто!

Судья: Ну, «рождённой Мадонной» — это как сказать. Как нам известно по метрикам Коммуны, она родилась как Бути.

Филиппо Липпи: Ах, мессер Подеста! Бути — это лишь земной прах, фамилия её почтенного отца-купца. Но я же говорю о духе! Когда она вошла в мастерскую, сам воздух Прато запах миндалём! Я писал её лик, её руки при открытых дверях... Но разве виноват скромный живописец, что вдохновение — вещь ночная? Конец июня, жара, подагра...

Судья: (Сверяется со свитком) Бути... Бути... Ну да... Бути в переводе с тосканского — «Добро пожаловать» или «Гостеприимные». Да... да... я всё понимаю, фра Филиппо, гостеприимные... но не до такой же степени! Всему же есть предел! Расстелить ложе посреди самого Прато... и пустить вас регулировать движение в темноте между двумя сёстрами-монашками...?!

(Бьёт молотком)

И при этом вы осмеливаетесь говорить про какие-то травы?! Какую-то подагру?! Аббатиса Бартоломеа... присутствующая здесь... в зале... да... присутствующая... так вот, она заявляет в своём иске, что в ночь на праздник Святого Пояса вы совершили святотатство — вывезли послушницу Лукрецию Бути из обители в телеге, забросав её соломой! И ещё — ладно бы вы вывезли одну Лукрецию! Но через пару недель в вашей повозке оказалась и её родная сестра — Спинетта Бути! Вы что... решили опустошить весь монастырь семейными подрядами?! Но вам этого оказалось мало! В обвинении прямо сказано, что в её келье вы оказались не один... и дело Мадонной не ограничилось только одной....

Филиппо Липпи: О, Спинетта! Господин Судья, тут дело тонкое, благочестивое. Когда я уже заканчивал набросок Лукреции, в келью вошла её сестра Спинетта. И Боже мой, в каких слезах, в каком сокрушении! Она горько рыдала...

Судья: (Подозрительно прищурившись) Рыдала...? О чём же, позвольте узнать, рыдала послушница в келье глубокой ночью?

Филиппо Липпи: Она рыдала от несправедливости мироздания, мессер Подеста! Она кричала: «Как же так? Моей сестре — всю славу, её лицо — на алтарь, её будут созерцать века! А мне, с моими... не менее божественными формами — пропадать в безвестности под грубой шерстью бенедиктинского ордена?!» Ну скажите, господин Судья, разве мог я, как истинный христианин и монах, оставить ближнего своего в такой бездне отчаяния? Я был обязан утешить страждущую душу!

Аббатиса Бартоломеа: (Не выдерживая, ледяным тоном, с глубокой горечью) Утешить... понятно как... та ещё бедняжка...!

Судья: (Резко поворачивается к Аббатисе, багровея от её тона) Мадам, я прошу вас! (Снова к Липпи, сурово) Брат Филиппо, суд интересуют факты, а не ваши богословские утешения.

Филиппо Липпи: (Разводит руками) Господин Подеста, но как я мог разлучить двух любящих сестёр? Лукреция позирует, а Спинетта следит за благочестием! К тому же... чуть позже... и у неё тоже обнаружился тончайший профиль... до невозможности... даже тяжело описать.

Судья: Ну да... ну да... насчёт описания... у вас достаточно таланта... замечать мельчайшие детали... (бросает взгляд на Аббатису) И хватит заговаривать мне зубы, Липпи! Перейдите к бытовой стороне вашего... богоугодного заведения. Зал суда желает знать пикантные подробности. В обвинении чётко написано, что Капитан застал вас в абсолютной темноте... и вы... хм... осязали её формы... и всё это — для «сверки пропорций»? Что вы на это скажете...?

Филиппо Липпи: Исключительно для сверки... Да... Да... вы правильно выразились, мессер Подеста! Сразу видно знающего человека! Исключительно... как вы сами заметили, господин Судья... прошу вас это отметить в протоколе... исключительно для сверки! Это было наощупь, в темноте — ведь истинный мастер должен осязать гармонию вслепую.

Судья: Так... чтобы было понятнее... нам известно, что в монастыре сорок келий. А ваш дом на улице Санта-Маргерита, согласно налоговому реестру, имеет всего две комнаты на верхнем этаже. А в доносе сказано, что у вас там проживают: вы, ваш малолетний помощник, шестнадцатилетняя синьора Лукреция, синьора Спинетта... и ещё три беглые монахини — сестра Аньеза, благородная Фьяметта и Бриджида! Итого — шесть душ! Как в вашем тесном доме распределяются спальные места?!

Филиппо Липпи: Исключительно по-христиански и в целях экономии дров! В левой комнате, строго головами в разные стороны — то есть валетом — спят сестра Аньеза, Фьяметта и Бриджида. А в правой комнате, на широком ложе, спит Лукреция — моя Мадонна. Рядом с ней — её сестра Спинетта.

Судья: (Подаётся вперёд) А ВЫ?! Вы где спите, фра Филиппо?!

Филиппо Липпи: (Скромно) А я, как истинный христианский пастырь и смиренный слуга Козимо Медичи, сплю посередине! Исключительно ради того, мессер Подеста, чтобы сёстры Бути во сне не поссорились!

Судья: (Багровеет) Вы... вы уверены, Филиппо, что у вас с ними ничего не было?!

Филиппо Липпи: Конечно, ничего не было! Совсем!

Судья: Вообще ничего?!

Филиппо Липпи: Ну... может, иногда... чуть-чуть.

Судья: (Визгливо) «Чуть-чуть» — это как?!

Филиппо Липпи: Ну как, господин Судья... вам что... действительно надо показать?

Судья: Нет! Нет! Показывать не надо! Но вы, выпившие, ложились спать — как вы определяли в темноте, где Лукреция, а где Спинетта?!

Филиппо Липпи: Ну... это очень просто. Лукреция почти всегда ложилась у стены.

Судья: Так... «Почти всегда». А если не всегда?! Как вы отличали Спинетту от Лукреции?

Филиппо Липпи: Как я уже сказал — наощупь... Вы ведь знаете, господин Судья, любой мужчина в темноте — как истинный мастер — должен осязать гармонию вслепую. И должен признать: если у Лукреции формы были изящные, как тосканские яблочки... то у Спинетты... о..., это были настоящие... сочные флорентийские бонбоны!

Судья: Мы уже... достаточно поражены... вашей специализацией... Переходите к делу!

Аббатиса Бартоломеа: (Тихо, сквозь зубы, с удушающей обидой) Кажется, кто-то очень сожалеет, что тоже не оказался в этой постели!!!

Судья: (Глухо, сквозь зубы, окончательно обрывая её) Мадам! Успокойтесь же в конце концов! Мы уже имеем достаточно хорошее впечатление... о достоинствах... каждого... из присутствующих...

Судья: Так значит... вы щупали и те... и другие?!

Филиппо Липпи: Ну, если они ложились не так... Ночью... иногда... Когда я вдруг хотел проверить... тот ли изгиб я нарисовал Мадонне... и начинал проверять в темноте — тут, конечно, любой на пьяную голову мог ошибиться.

Судья: Значит вы признаётесь — что вы ошибались?! И что это могла быть не Лукреция?!

Филиппо Липпи: Ну... господин Судья... это длилось не очень долго. Я же всё же хорошо знаю, какие изгибы у Лукреции. Так что, как только я понимал, что это не она, я почти сразу поворачивался к другой.

Судья: Как это — «почти сразу»?! Что вы говорите?! А если ваши руки недостаточно точно ощупали груди, значит потом... потом уже всё?!

Филиппо Липпи: Конечно же нет, господин Судья! У них и остальное совершенно разное. Даже если я вдруг ошибался — я достаточно быстро понимал... что я не туда попал...

Судья: (Орёт) «Не туда попал»?!

Судья: (Капитану) Итак, Капитан, вы ворвались в келью. Резюмируйте для протокола. Что именно вы там застали?

Капитан: С поличным, мессер Подеста. Обвиняемый Липпи находился на ложе... в окружении обеих сестёр Бути. Одежда их была в крайнем беспорядке... а сам брат Филиппо... невзирая на свой монашеский сан... предавался плотским утехам! Он, несмотря на наше присутствие, поочерёдно восхвалял достоинства каждой. И на наши требования остановиться... он заявил... что почти «заканчил... левую руку Богородицы»... и просил... не заслонять лунный свет.

Судья: (Липпи) Что вы на это скажете, безбожник? Это прелюбодеяние, двоеженство и осквернение святой обители! За это вас ждёт костёр или пожизненное заключение! Капитан, готовьте кандалы! И выведите этого архитектора разврата вон! Голова кругом... Живо приведите мне первую свидетельницу, Лукрецию Бути!

(Стража выводит Липпи, конвой заводит бледную, но кроткую Лукрецию Бути.)

Судья: Синьора Лукреция. Расскажите трибуналу, каким образом вы попали в дом к этому расстриге?

Лукреция: Господин Судья... Он мне сказал, чтобы я вам передала — если вы спросите, сказать вам, что я поехала к нему лечить подагру.

Судья: Так! Значит, вы теперь ещё и врач! И почему вы покорно повторяете то, что он вам велел сказать? А сами вы что думаете?

Лукреция: А я думаю как он, господин Судья!

Судья: Прекрасно. И как же вы лечили его подагру?

Лукреция: А я делала всё, что он говорил.

Судья: А что именно он говорил?

Лукреция: Когда как, господин Судья. Это очень сильно зависело от времени дня и количества выпитого.

Судья: И... он... много пил?

Лукреция: Много — не знаю? Но намного больше меня!

Судья: Так значит — вы тоже пили?!

Лукреция: Да, господин Судья. Филиппо говорил, что таким образом мои формы после вина приближаются к божественным!

Судья: Так и говорил — «к божественным»?! А сами-то вы что думали о ваших «божественных формах»?

Лукреция: А я, господин Судья, уже после первого бокала плохо думала.. А после первой бутылки меня и ноги не держали. После же третьей рюмки... я вообще... уже ничего не соображала.

Судья: А как же вы тогда каждый раз оказывались на кровати?!

Лукреция: Поверьте, господин Судья... я сама себе очень часто на рассвете задавала этот вопрос!

Судья: Да... Да... Это уже хорошо... хорошо, что задавала! Но скажите прямо: у вас что-то было с фра Филиппо?

Лукреция: Что-то — что?

Судья: Ну как что?! Что-то такое... что делать НЕЛЬЗЯ!

Лукреция: Нет, господин Судья. Того, что делать нельзя — Филиппо никогда не делал.

Судья: А откуда вы это знаете?!

Лукреция: Так сам Филиппо каждый вечер... обнимая меня.. об этом говорил: «Лукреция... дорогая... то, что делать нельзя — мы делать точно не будем!»

Судья: (Бьёт ладонью по лбу) Святая Дева... А то, что он путал стороны в темноте... и, занимаясь вашей сестрой, прижимал вас аж к каменной кладке... это всё, по вашему, можно?

Лукреция: Ах, это... Ну, после трёх рюмок голова тяжёлая. Он так усердно искал гармонию своими пальцами, что елозил руками туда-сюда. Если он путал меня со Спинеттой, у которой баллончики легче нащупать, я просто тихонько поворачивала его голову в другую сторону и говорила: «Филиппо, опять ты перепутал сторону. Спинетта лежит справа, а у меня изгибы тоньше. Повернись к ней... и не порти мне перспективу!»

Судья: (Сползает с кресла) Сама перенаправляла к сестре... Капитан! Уведите её, ради Христа! Зовите Спинетту Бути! Живо!

(Лукрецию уводят. В залу суда заходит Спинетта. Взгляд дерзкий, руки в боки.)

Судья: Спинетта... Мы уже наслышаны... да... да наслышаны... о разном... Я хочу услышать лично от вас... расскажите нам, как ВЫ попали в дом Филиппо Липпи?

Спинетта: Как же, господин Судья? Разве вы не в курсе, что у меня пропала родная сестра?

Судья: Разумеется, я в курсе!

Спинетта: Ну так вот, мессер Подеста. Я, как истинная христианка, благочестиво направилась на поиски своей сестры! А вы бы... вы бы не искали вашу пропащую сестру?!

Судья: Да... конечно... искал бы... Тьфу! Подождите... ведь речь не обо мне! Так вы нашли её?

Спинетта: Слава Богу... нашла, господин Судья!

Судья: Да... ну и что? Что вы потом сделали... когда нашли?

Спинетта: Обнялась, господин Судья! Конечно, обнялась!

Судья: Обнялась — с кем?

Спинетта: Со всеми! То есть — и с Лукрецией, и с Филиппо.

Судья: А почему вы обнялись с Филиппо?! Он же её украл! Украл — а не приютил!

Спинетта: Я не знаю ваших законов, господин Судья, но Лукреция была очень довольна! Филиппо рисовал с неё Мадонну.

Судья: Ну хорошо, Лукреция не могла уйти — она Мадонна. А вы-то почему не вернулись обратно в монастырь?!

Спинетта: А как я могла оставить беззащитную сестру одну с мужчиной?!

Судья: А-а-а! Одну с мужчиной не могли — и поэтому решили спать втроём?!

Спинетта: Но господин Судья! Так ведь намного теплее и надёжнее! К тому же, я каждую ночь строго следила за сестрой!

Судья: Да... я наслышан уже о вашей «слежке»! Значит, вы тоже иногда пользовались... услугами месье Филиппо Липпи?!

Спинетта: Господин Судья... месье Липпи — это абсолютно сумасшедший мужчина. Иной раз, ища в темноте правильную линию Лукреции, он всю кровать переворачивал вверх дном! Всё ходило ходуном, я чуть на пол не падала!

Судья: Да! И вам, конечно же, захотелось самой?!

Спинетта: Никак нет, господин Судья! Выбирал всегда месье. И если он иногда ошибался — а это было не так уж и часто — то я... исключительно чтобы спасти уставшую сестру.... и дать ей чуть-чуть отдохнуть.. я ни в чём ему не отказывала!

Судья: (Вскакивает, бьёт молотком) Ах вот как?! Это, значит, была христианская милость?! Помощь сестрички?! Уведите! Немедленно уведите эту распутницу!!!

Спинетта: (Уходя, Капитану стражи) Я так и знала. Спасибо, господин Судья! Я верила, что вы, как понимающий человек, всё оцените и поймёте!

Судья: (Кричит вслед) Что... что я должен понять?! Уведите её! Капитан, приведите кого-нибудь из левой комнаты! Послушаем и их «христианские» поступки!

(Спинетту уводят. Заходит сестра Аньеза. Она испугана, непрерывно крестится и прижимает к груди огромный бронзовый монастырский подсвечник.)

Судья: (Уже мягче, пытаясь вернуть судейское достоинство) Итак, сестра Аньеза. Расскажите трибуналу, каким образом вы, святая душа, покинули стены обители и оказались... под крышей этого мессера Липпи? Только не говорите мне про подагру и родственников!

Сестра Аньеза: (Всхлипывает) О, господин Судья! Клянусь святым Поясом, я бежала от голода и духовного истощения!

Судья: (Удивлённо) От голода? В монастыре Бовакьези?! Аббатиса держит лучшие житницы в Прато!

Сестра Аньеза: Да, господин Судья, но она кормит нас только сухими молитвами и постной капустой! А из дома фра Филиппо каждую ночь на всю улицу пахло запечённым гусем с шалфеем, розмарином и спелым виноградом! Лукреция со Спинеттой так громко смеялись, а месье Липпи так божественно пел под лютню о свободе и звёздах! Наши кельи казались нам могилами. Мы просто хотели... погреться у огня и послушать стихи!

Судья: (Застывает) То есть... вы сбежали из монастыря просто ради того, чтобы... хорошо поужинать и послушать музыку?

Сестра Аньеза: Да, мессер! Мы спали строго валетом, укрывшись его старым плащом, и молились за его подагру! Филиппо — сумасшедший бабник, но он вернул нам радость жизни. Мы не распутницы, господин Судья, нам просто очень не хватало... человечности!

Судья: (С недоверием) Ужинать и слушать музыку? И вы хотите, чтобы я поверил, что этот распутный монах держал вас у себя в доме просто так, ради ваших молитв?

Сестра Аньеза: (С горячностью) Да клянусь вам, господин Судья! Он в первый же день усадил нас у камина и стал расспрашивать: «Ну что, сестрички, о чём вы там плакали в своих сырых кельях? Что вы любите? Чего вам больше всего хотелось бы покушать, окромя этого проклятого монастырского чулана?»

Судья: И что же?

Сестра Аньеза: (Улыбаясь сквозь слёзы) Бриджида призналась, что с самого детства мечтает о миндальном печенье с цукатами, а благородная Фьяметта — о спелом инжире. И вы знаете, что сделал мастер Липпи, господин Судья? Этот великий живописец, которого сам Козимо Медичи ждёт во Флоренции, бросил свои кисти, взял корзину и сам побежал на рынок Прато! Возвращался, весь запыхавшийся, с полными карманами сладостей, пирогов ещё тёплых... И давай шутить, да так по-дружески, ласково, будто мы его родные младшие сёстры! Ни разу он не посмотрел на нас с блудным умыслом. Он просто хотел, чтобы нам было тепло. Он позаботился о нас и подарил нам человечность, которой мы никогда не видели за монастырскими стенами. Если это преступление — судите нас всех вместе с ним!

Судья: (Ошарашенно перебирает свитки) Бегал на рынок за сладостями... Живописец самого Медичи... С ума сойти... я уже больше... ничего не понимаю!





                СЦЕНА II.




(В самый разгар растерянности Судьи, тяжёлые двери зала суда распахиваются. Без всякого протокола, окружённый аурой спокойного величия, входит Козимо Медичи. Судья мгновенно вскакивает, бледнея. Аббатиса Бартоломеа, до этого стоявшая в тени в глубине зала, выпрямляется как каменная статуя.)


Судья: (Заикаясь) Монсеньор... Козимо Медичи! Какой... какой неожиданный и высокий визит! Мы тут как раз... судим за святотатство этого негодника Липпи...

Козимо Медичи: (Спокойным, но царственным голосом) Сядьте, мессер Подеста. Я пришёл не для того, чтобы нарушать законы Прато, а лишь чтобы помочь вашему трибуналу взглянуть на вещи шире. Жизнь, видите ли — штука на редкость сложная, запутанная, в ней много узлов. И порой то, что кажется нам с первого взгляда великим грехом, на поверку оказывается лишь... слабостью нашей бедной человеческой природы.

Аббатиса Бартоломеа: (Из тени, ледяным голосом) Закон Божий не знает слабостей, де Медичи. Грех требует наказания, и этот монах — живой скандал для всей Тосканы.

Козимо Медичи: (Поворачивается к ней с вежливой улыбкой) Вы говорите истинное золото, почтенная мать Бартоломеа. Однако этот суд напомнил мне одну весьма любопытную хронику из тайных архивов моего дома. Историю пятидесятилетней давности, которую время благоразумно укрыло пылью.

(Козимо медленно прохаживается по залу, приковывая к себе всё внимание. Его взгляд устремлён прямо на Аббатису.)

Козимо Медичи: В те времена два человека невероятной силы правили нашей Италией. Первым был Папа Римский Бальдассаре Косса, Иоанн XXIII — человек бурной судьбы, бывший пират, крупный политик и тонкий ценитель красот этого мира. Вторым был сиятельный граф Гвидантонио да Монтефельтро, правитель Урбино, генерал, от одного имени которого трепетали провинции. Оба этих исполина любили многих женщин, но случилось так, что они умудрились безумно, и одновременно, влюбиться в одну и ту же девушку.

(Судья слушает, открыв рот. Аббатиса едва заметно бледнеет.)

Козимо Медичи: Она была в самом цвету лет, из благородного, но обедневшего тосканского рода... из дома Бовакьези. Роза абсолютной грации. И представьте себе, мессер Подеста, эта юная девица, принимая покровительство Папы Бальдассаре во Флоренции, умудрялась крутить тайный, бурный роман с графом Монтефельтро! Страсть была так велика, что Италия едва не загорелась: граф вёл полки на земли Церкви, а Папа грозил проклясть Урбино. И всё это ради изгибов одной-единственной красавицы.

Судья: (Заворожённо) Святые угодники... И как же кровь не пролилась?

Козимо Медичи: Мой покойный отец, Джованни ди Биччи, открыл архивы нашего банка и нашёл письма, доказывающие эту двойную связь. Он показал их обоим соперникам. И знаете что? Эти могущественные мужи сели за один стол, выпили доброго вина и поняли, что женская красота выше мужской ярости. Чтобы замять скандал и спасти честь двух великих домов, девушку тихонько отправили в монастырь в Прато... Но её письма, её пылкие признания, написанные обоим влюблённым, до сих пор спят в секретных сейфах Медичи. Каждая строчка там дышит человеческой страстью.

(В зале суда повисает звенящая, тяжёлая тишина. Аббатиса Бартоломеа смотрит на Козимо, её дыхание перехватывает. Она понимает: её тайна раскрыта.)

Козимо Медичи: К чему я рассказал это, мессер Подеста? К тому, чтобы доказать: и Папы, и принцы могут ошибаться перед лицом любви. Вот почему я уже отправил прошение нынешнему Папе Пию II с просьбой освободить Филиппо Липпи и его Мадонну от их монашеских клятв. И вот почему сейчас я прошу о коротком перерыве. Прикажите страже и свидетелям выйти. Мне нужно сказать пару слов административной богословии нашей почтенной Аббатисе, которой, я уверен, эта старая история... весьма и весьма знакома.

Судья: (Низко кланяясь) Конечно, Монсеньор... Всё, что вам угодно! Капитан, освободить зал!

(Судья, Капитан и свидетели спешно выходят. Тяжёлые двери закрываются. В зале суда, погружённом в полумрак свечей, Козимо Медичи и Аббатиса Бартоломеа остаются наедине, тет-а-тет. Козимо мягко подходит к ней. Его лицо серьёзно, без тени насмешки.)

Козимо Медичи: Мадам... Папа римский освобождает Филиппо Липпи и Лукрецию Бути от их монашеских клятв. Скоро они будут свободны. Святой Отец освобождает их от позора... как я сегодня освобождаю от позора Вас.

Аббатиса Бартоломеа: (Голос дрожит, она отчаянно пытается удержать маску железной строгости) Что вы хотите этим сказать, Медичи? О каком позоре вы говорите?

Козимо Медичи: (Дрожащим от волнения, но стальным и мягким голосом) Не надо больше притворяться, Бартоломеа. Ведь вы прекрасно знаете, что той невинной девушкой, той прекрасной розой, которая когда-то отдавала свою страсть двум влюблённым мужчинам... ...этой девушкой были ......... ВЫ!

(Аббатиса медленно опускает голову. Её плечи впервые в жизни бессильно опускаются, а крупные бусины чёток выскальзывают из дрожащих пальцев. Козимо тихо и благородно протягивает ей руку в знак вечного мира и прощения.)

ВНЕЗАПНАЯ ТЕМНОТА

(В темноте звучит чистая, светлая музыка лютни. Раздаётся глубокий, спокойный голос за кадром.)

ГОЛОС ЗА КАДРОМ: Несколько месяцев спустя, специальной буллой Папы Пия II, полученной благодаря настоянию Козимо Медичи, брат Филиппо Липпи и послушница Лукреция Бути были официально освобождены от своих духовных клятв. Они смогли наконец обвенчаться. От этой безграничной, бурной и нежной любви родился сын, Филиппино, который стал впоследствии одним из величайших художников флорентийского Ренессанса. Что же касается святой обители в Прато, она вернулась к своему покою... и к привычному запаху постной капусты. Искусство и человечность восторжествовали.

      


                ФИНАЛЬНЫЙ ЗАНАВЕС






                ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Дотошный читатель, возможно, потребует от нас подробного описания флорентийской свадьбы, списка подарков от Козимо де Медичи или отчёта о том, как молодой Сандро Боттичелли набрасывал на салфетке первые контуры своей «Венеры».

Но автор сознательно опускает эти бытовые подробности и завершает сие повествование именно пьесой.

Ибо там, где затихает сухой судейский протокол и умолкают ханжеские проповеди, должно звучать только само Искусство. А главную свадьбу — свадьбу Земной Страсти и Божественной Красоты — Филиппо Липпи и Лукреция Бути уже сыграли на подмостках Вечности.





                Томас Джерак