Леди Бланш и мистер Грей

Глава 1.

Славный город Вортимер имеет за своими плечами историю, уходящую в седую древность. Он был основан в незапамятные времена еще кельтами. После и римлянам пришлось по душе это место, позже саксам и викингам. Это неудивительно: здесь прекрасная гавань и на редкость мягкий ветер, который никогда не повредит проходящему кораблю. Разрушительные штормы поразительным образом обходят Вортимер стороной. Потому люди здесь живут давно, и многие из них с немалым удовольствием. И как во всяком городе столь почтенного возраста, здесь произошло немало загадочных историй, что до сих пор будоражат пытливые умы. Но самая интересная имела место в последние годы правления веселого короля Чарльза.

Началась она довольно обыденно. Как-то летним днем в город прибыли два путника. Одного из них звали Гидеон Грей. Это был прекрасно сложенный джентльмен чуть за двадцать в идеально сшитом по фигуре темно-синем камзоле. Его сопровождал слуга по имени Робин. Он был более жилистым и смуглым, с колючими карими глазами. Робин выглядел совсем мальчишкой, причем довольно миловидным, если бы не шрам на его правой щеке и злой недоверчивый взгляд.

— Поторопись, Робин, — говорил Гидеон. — Я не люблю ужинать слишком поздно. Это весьма вредно для желудка.

— Ты бы подумал об этом, когда проиграл все наши деньги, так что пришлось заложить лошадей, — без малейшего пиетета перед господином отвечал Робин.

— Деньги это жидкость, мой прекрасный слуга, — смеялся в ответ Гидеон. — Вечно утекает сквозь пальцы.

Робин не ответил, лишь скорчил страшную гримасу, отчего его шрам покраснел.

— Главное, что мы умеем доить нужных коров, чтобы получить эту благословенную жидкость, Робин, — продолжал Гидеон. — А все прочее — суета.

— Прошлая корова чуть не забодала нас насмерть, — фыркнул Робин.

— Ну что ты. Она была милая старушка и очень страстная. И именно ее страсть сделала ее столь невыносимой.

— Ты так говоришь, будто тебе нравится. А с учетом того, что денег больше нет, ты наверно занимаешься этим из чистой любви… к старушкам.

— Робин, ты ревнуешь?

— Не говори глупостей. Просто надо быть экономней. А ты ведешь себя, как богач из столицы.

— Золото — это мы с тобой, Робин. А богатство всего лишь королевское клеймо на слитке.

Обмениваясь подобными любезностями, путники прошли старые ворота и по узким улочкам добрались до центра. Славная рыночная площадь Вортимера лежала в самом сердце города, словно старый медальон на груди почтенной матроны. Со всех сторон её обступали крепкие каменные дома с островерхими крышами, потемневшими от морских ветров и времени. В одном конце возвышалась ратуша с тяжёлой часовой башней, а напротив неё — величественный готический собор времен короля Эдуарда, чьи витражные окна даже в пасмурный день ловили и дробили свет, окрашивая булыжную мостовую в цвета драгоценных камней. Здесь всегда кипела жизнь: торговки расхваливали пироги и копчёную рыбу, носильщики ругались у повозок, а между ними сновали оборванные дети и важные купцы в тёмных сюртуках.

Посреди площади, уютно потрескивая, догорало чучело Папы Римского. Обугленная фигура в кардинальской шляпе медленно оседала в груде золы, испуская едкий дым, который смешивался с запахом свежего хлеба и морской соли. Вокруг неё толпился народ: кто-то кричал здравицы королю и протестантской вере, кто-то просто глазел, а мальчишки кидали в остатки чучела камни и гнилые яблоки. Глашатай, взобравшись на деревянный помост, объявлял новости, и его надрывный голос гулко разносился над площадью, заставляя даже самых занятых торговцев на миг замереть.

— По велению Его Величества и королевского правосудия! — загремел глашатай, разворачивая свиток. — Разыскиваются двое опасных преступников, учинивших злодейство в городе Кентер-Бридж! Ограбление и жестокое умерщвление почтенной вдовы леди Маргарет Хьюз!

Гидеон и Робин озадаченно переглянулись.

— Последний раз, когда мы виделись, она была жива, — шепнул мистер Грей слуге.

— Тише ты… — скривился Робин. — У нее сердце могло не выдержать погони за нами.

— Приметы! — продолжал глашатай. — Мужчина: высокий, статный, тёмно-русые волосы, приятной наружности, одет как джентльмен. Женщина: худая, смуглая, со шрамом на правой щеке! Тому, кто укажет их местонахождение или поможет схватить, назначена награда в двадцать гиней!

Робин быстро надвинул пониже свою потрёпанную шляпу и отвернулся, пряча шрам.

— Не суетись, — шепнул Гидеон. — Так ты только привлечёшь внимание. В этой одежде тебя не сразу признают.

— Нам надо уходить… — едва слышно ответила Робин.

— Сейчас это будет слишком подозрительно. Мы с тобой два законопослушных путника, которым интересно, что еще происходит в этом славном городке.

Несколько купцов посмотрели по сторонам, будто надеясь увидеть преступников прямо на этой площади. К счастью, Гидеон и Робин стояли в тени пустого прилавка, и эти взгляды миновали их.

Глашатай откашлялся, перевернул свиток и продолжил уже с другой, более торжественной интонацией:

— Также объявляется воля благородной леди Бланш Гринвуд! Сего дня она закрывает свой особняк для всех посетителей и просителей. Парадный вход заперт. Однако леди оставила особое условие: тот, кто сумеет снять маленький серебряный ключик с ошейника её белой кошки, сможет отпереть им замок и получит право войти в дом и будет принят хозяйкой! Такова воля леди Гринвуд!

По площади пробежал удивлённый гул. Кто-то засмеялся, кто-то недоверчиво покачал головой.

— Интересные вещи тут происходят, — усмехнулся Гидеон.

— Даже и не думай в это ввязываться, — прошипела Робин.

— Ты вот о чем подумай, прекраснейший из слуг…

— Не называй меня так!

— Не нарушай маскировки, милый Робин. Так вот, подумай вот о чем: от тяжёлой дубовой двери — крошечный ключик. Как такое может быть?

— Замок мастера Локвуда… — буркнула Робин.

— Именно, мой Патрокл. Он ставит свои механизмы только у самых богатых. И поверь, если уж он делал замок для леди Гринвуд, то внутри точно есть чем поживиться.

— Я не смогу его взломать… — вздохнула Робин. — И вообще мне не нравится эта затея.

— Не надо ничего взламывать. Ты же слышала глашатая: нужно всего лишь изловить кошку.

— И потом опять убегать от взбалмошной старухи?

— В одну реку не входят дважды.

— Именно. Давай лучше обчистим купцов по нашему обычному плану.

— Нет, — тихо сказал Гидеон. — Мне кажется, Господь привёл нас в Вортимер не просто так. Это шанс, Робин.

Робин только тяжело вздохнула. После нескольких дней пути она едва держалась на ногах. Гидеон окинул площадь быстрым взглядом и кивнул в сторону вывески, на которой красовалась бронзовая кошка:

— Пойдём в трактир. Заодно разузнаем подробности об этой эксцентричной леди.

Глава 2.

Трактир «Бронзовая киска» стоял на углу рыночной площади уже больше сорока лет. Во времена пуританского господства, когда спиртное объявили дьявольским зельем, прежний хозяин Барнаби Когг-старший придумал хитрую уловку. На стене он повесил бронзовую фигурку кошки с прорезью в спине. Желающий выпить бросал монету, тихо говорил: «Кис-кис-кис, налей молочка», — и подставлял кружку под скрытое отверстие. Так кошка «поила молоком» всех желающих, а власти оставались в дураках. С тех пор прошло много лет, пуритане ушли, а бронзовая кошка так и осталась символом заведения. Теперь здесь наливали всем подряд: добрым англиканам, грязным папистам и даже бывшим круглоголовым, лишь бы в кармане звенели шиллинги.

Трактир встретил Гидеона и Робин тёплым светом ламп, густым запахом жареного мяса, эля и табака. В зале сидело около пятнадцати посетителей: моряки шумно обсуждали цены на груз, двое купцов играли в кости, а в углу местные жители сплетничали над кружками.

Гидеон подошёл к стойке, за которой стоял крепкий лысеющий мужчина, это был Барнаби Когг-младший.

— Добрый вечер, хозяин. Комнату, если найдётся, и ужин посытнее. Мы с дороги.

— Комнаты есть, — кивнул Барнаби. — Эль, баранина с репой и свежий хлеб подойдёт?

— Вполне.

Пока Робин устало опустилась за стол у окна, Гидеон облокотился о стойку и, дождавшись кружки эля, спросил как бы между делом:

— Слушай, хозяин… А что за история с леди Гринвуд? Она в своём уме?

Барнаби Когг хмыкнул:

— Вполне в своём, сударь. Леди Бланш — девушка разумная. Холодная, как морской ветер, но голова на месте.

Гидеон приподнял бровь:

— Девушка? Я думал, она старуха.

— Это вы путаете со старой леди Гринвуд. Но она померла уже как пару лет. Леди Бланш её внучатая племянница. Ей и двадцати нет.

— И как она выглядит? — Гидеон сделал глоток. — Не уродина какая?

Трактирщик усмехнулся в усы:

— Наоборот. Высокая, светловолосая, глаза голубые. Красивая, спору нет. Только странная немного. Держится особняком.

— Так она одна? Я много где бывал по делам, никогда не слышал о Гринвудах.

— Так все Гринвуды — это старая Арабелла, мир ее праху, и нынешняя леди. Других нет.

— Занятная, должно быть, была старушка?

— Не то слово! Её даже пуритане уважали. Она занималась лечением. Причем не отказывала ни беднякам, ни богатым.

— Одинокая старая леди-целительница… Похоже на ведьму.

— Так и есть, её несколько раз таскали за это к судье. Уже виселицу готовили. Но каждый раз находился какой-то покровитель, ручался за неё, и она преспокойно возвращалась домой.

— Но на таком не разбогатеешь.

— И то верно, добрый сэр! — подмигнул Барнаби. — Она позже стала вкладываться в заморские экспедиции. И всегда угадывала, какая из них принесёт прибыль. Особенно хорошо вышло, когда капитан Блэкторн нашёл испанские сокровища! Леди Арабелла одна из немногих в него тогда поверила, и он принёс ей такие деньги… Ух, Господь Всемогущий!

— Точно, ведьма! — рассмеялся Гидеон.

Трактирщик неожиданно стал серьезным:

— А вы, сударь, у нас поосторожней с такими словами.

Гидеон удивленно приподнял бровь, глядя на Барнаби. Тот посмотрел на только вошедшего молодого человека и тихо добавил:

— Последнюю ведьму на этой площади вздернули на минувшую Пасху.

— Как… у вас до сих пор этим промышляют? — Гидеон сглотнул комок в горле.

— Это маленький городок, хоть и портовый, сэр. Сами понимаете, как оно бывает. И держитесь подальше от вон того молодого человека.

Трактирщик взглядом указал на недавно вошедшего юношу. Белокурый, он был схож лицом с ангелом. Одет весьма богато, но в то же время скромно. Черный кафтан соседствовал с идеально белоснежной рубашкой. Но более всего выделялся медальон на массивной цепи и то, что молодой человек не носил парик, несмотря на явную принадлежность к высшему сословию. Служанка принесла ему кувшин с водой и баранину. Юный джентльмен прочел молитву, перекрестил еду и только потом приступил к трапезе.

— Да, определенно стоит держаться от него подальше, — согласился Гидеон.

— Это Тристан Виндфорд, сын нашего судьи Сайласа Виндфорда. А сэр Сайлас каждые полгода приговаривает ведьму или иного пособника дьявола к повешенью.

Тристан поднял глаза, будто услышав шепот трактирщика, и посмотрел на Гидеона. Их взгляды на мгновение встретились. По телу мистера Грея прошла дрожь: глаза Тристана были подобны двум кристалликам льда, от них веяло таким холодом, будто снова вернулась Великая Зима.

— Спасибо тебе, друг, — Гидеон положил на стойку гораздо больше монет, чем требовалось.

— Берегите себя, сэр, — улыбнулся в ответ Барнаби Когг.

Робин тоже закончила с трапезой, она сидела, не сводя глаз с Тристана.

— О, ты, кажется, влюбился, мой Ахиллес на Скиросе.

Шрам на щеке Робин покраснел, ее черные глаза метнули в Гидеона две молнии:

— Не говори глупостей!

— Ладно, не буду. Но мне сообщили, что с этим Адонисом стоит держать ухо востро. Он сын охотника на ведьм Виндфорда. Помнишь такого?

— Что?! Он здесь?

— Да, ныне он судья в этом прекрасном городе.

— Нам надо убираться отсюда немедленно!

— Нам нечего бояться. Точнее, если и бояться, то уж точно не обвинений в колдовстве.

— Моей шее все равно, по какому обвинению ее сунут в петлю…

— Я вижу в тебе маловерие, как у апостола Петра на Галилейском озере.

Робин в ответ только зло фыркнула. Вид у нее был весьма утомленный, потому они с Гидеоном отправились наверх.

Комната на втором этаже оказалась маленькой, но чистой. Узкая кровать, покосившийся столик, свеча в медном подсвечнике и маленькое окно, выходящее на тёмную улочку. За окном мерцали редкие огни Вортимера, а снизу доносился приглушённый гул трактира.

Робин закрыла дверь на засов и прислонилась к ней спиной, прикрыв глаза. Усталость навалилась на неё всей тяжестью: плечи поникли, голова откинулась назад, обнажая бледную шею.

— Ты как, жива? — спросил Гидеон, стягивая сюртук и бросая его на спинку стула.

— Почти, — выдохнула она.

— Тогда давай, снимай это.

Робин открыла глаза и посмотрела на него с привычной колючестью:

— Ты хотя бы отвернись.

— Я тебя сто раз видел, — усмехнулся он.

— А я сто раз тебя просила отвернуться. Но ты не слушаешь.

— Я тебя слушаю, но мои глаза живут своей жизнью, — Гидеон уселся на край кровати и смотрел на неё с откровенной нежностью. — Давай, Робин. Я устал ждать.

Она вздохнула, покачала головой, но начала расстёгивать потёртый кожаный пояс. Стянула грубую куртку, затем рубаху. Под ней оказалось тесное полотняное бельё, которое она носила, чтобы скрывать грудь. Развязала шнуровку, и ткань упала, обнажая её плечи.

Гидеон не сводил с неё глаз. Она сняла широкие штаны, оставшись в тонкой сорочке до колен. Спутавшиеся чёрные волосы упали на плечи. В тусклом свете свечи она казалась почти призраком.

— Ну что, доволен? — спросила она, но в голосе уже не было прежней злости.

— Ты красивая, — тихо сказал Гидеон.

— Ты всегда это говоришь.

— Потому что это правда, — он поднялся и подошёл к ней, взял её за руки. — Ты красивая, Робин. И я не устану это повторять.

Она попыталась усмехнуться, но вышло криво.

— Я устала.


— Я знаю, — он притянул её ближе. — Но я тоже устал терпеть.

Она слабо упёрлась ладонями ему в грудь:

— Гидеон, я не могу сейчас…

— Можешь, — прошептал он, касаясь губами её виска. — Ты всегда можешь. Просто не хочешь признаваться, что тебе тоже этого хочется.

Она замерла. Её дыхание сбилось. Шрам на щеке порозовел.

— Ты несносный.

— Я знаю, — он поцеловал её в шею. — Но ты меня любишь.

— Ненавижу.

— Это одно и то же, — улыбнулся он.

Она больше не сопротивлялась. Гидеон подхватил её на руки и уложил на узкую кровать.

— Только недолго, — прошептала Робин.

— Как скажешь.

Он стянул с неё сорочку. Комнату освещала одна свеча, но её света хватило, чтобы увидеть: Робин действительно была красива. Только это была красота гибкого хищного животного. Гидеон поцеловал её шрам, затем губы, затем спустился ниже, и она тихо вздохнула.

Потом они лежали в тесноте узкой кровати, и Гидеон, положив голову на её плечо, смотрел в потолок. Робин дышала ровно, но не спала. Её пальцы перебирали его волосы.

— У меня есть план, — сказал он тихо.

— У тебя всегда есть план, — она не открыла глаз. — И обычно он кончается тем, что мы бежим.

— Или тем, что мы богаты, — поправил он.

— Такого не припоминаю…

— Робин, — он приподнялся на локте и заглянул ей в лицо. — Эта девица — наследница огромного состояния.

— Девица?

— Да, старушка нас не дождалась. Отошла в лучший из миров, оставив все наследнице.

— Ничего не выйдет…

— Почему же?!

— Ты нравишься только старухам.

Гидеон тихо рассмеялся и поцеловал девушку в лоб:

— Мне и не надо ей нравиться. Мы возьмем ключик с ее киски, потом в доме возьмем все, что плохо лежит, и будем таковы.

Робин повернулась к нему, чёрные глаза блестнули в темноте:

— Ты уверен?

— Я никогда не уверен, — честно сказал он. — Но я всегда знаю, когда стоит рискнуть. И здесь стоит рискнуть. Поверь мне, Робин.

Она долго молчала. Потом положила голову ему на грудь и прикрыла глаза.

— Я ненавижу тебя, — сказала она.

— Я знаю, — прошептал он. — Но ты в деле?

— Только потому, что я устала бегать.

— Я тоже, — он поцеловал её в макушку. — Завтра ночью мы поймаем эту кошку.

Робин не ответила. Она тихонько посапывала, прижавшись головой к его груди. Гидеон погладил её по волосам, глядя в темноту. Но взгляд его был не здесь, а где-то в далекой стране грез и фантазий.

Глава 3.

Она проснулась с улыбкой. Это было так необычно, что Гидеон, уже успевший натянуть новые чулки и причесаться перед маленьким мутным зеркалом, замер и обернулся.

— Ты улыбаешься, — сказал он с подозрением. — Я никогда не видел тебя такой довольной.

Робин сладко потянулась и откинула спутанные чёрные волосы с лица.

— Тебе показалось.

— Мои глаза все еще при мне, моя прекрасная Диана-охотница. И я вижу, насколько лучезарны сейчас твои. Наверно в этот раз я смог доставить тебе особое удовольствие?

Он наклонился и поцеловал её в плечо. Робин чуть заметно поморщилась, она не любила все эти нежности.

— Пфф... ты слишком много о себе думаешь, любимец старушек. Мне просто приснился хороший сон.

— Сон? — Гидеон приподнял бровь. — И что же за сон мог сделать мою Робин такой румяной и счастливой?

Она отвернулась к стене, но улыбка не исчезла с её лица.

— Я видела ангела. И он пел мне колыбельную, как в детстве...

— Ого, не замечал в тебе раньше такой любви к Господу. Всегда полагал, что ты ходишь в церковь с одной лишь целью: прицениться к серебряным кубкам и прочей богатой утвари.

— В тех церквях нет моего ангела. Он был в церкви в Стоук-Холлоу.

Лицо Гидеона в мгновение омрачилось грустью и сочувствием, будто летнее солнце скрылось за мимолетной тучей. Он прекрасно знал историю Робин. Во время страшной чумы её семья погибла: все, кто был на ферме, умерли один за другим. Маленькая девочка осталась одна. Она, даже в своем нежном возрасте, быстро поняла, что оставаться рядом с трупами нельзя. И, поплакав над родичами, ушла скитаться. Эти скитания привели ее в городок неподалеку от Вортимера, Стоук-Холлоу. Но там ее тоже застало чумное поветрие, и еще кое-что пострашнее: карантинные дозоры. Маленькая Робин оказалась в городе, как в захлопнувшемся капкане. Почти все жители сгинули, и малышке пришлось несколько месяцев выживать, прячась в заброшенной церкви, охотясь на крыс. Гидеон, который всегда умел вжиться в чужую личину, сыграть любую роль, сейчас почувствовал, как по спине ползет мертвенный холод. Он на мгновение стал маленькой Робин, и это было страшно.

Глядя, как побледнело и вытянулось лицо Гидеона, Робин засмеялась резким неприятным смехом и хлопнула его приятельски по плечу:

— Чего это с тобой, юный барин? Будто привидение увидел. Я этому ангелу до сих пор молюсь, хотя понятия не имею, как его зовут. Потому, наверно, мои молитвы произносятся впустую.

— У него были в руках меч, чаша или ветвь? — решил уточнить Гидеон.

— Не, это точно не Гавриил, Рафаил и не Михаил. Думаешь, я совсем темная? Ладно, хватит болтать. Смеркается. Надо перекусить и идти ловить эту твою кошку.

Гидеон вздохнул, но спорить не стал.

Они вышли из трактира, когда последние лучи заката угасали за крышами Вортимера. Город дышал вечерней сыростью, и воздух пах морем, рыбой и дымом из печных труб. Но на улицах творилось что-то невообразимое, достойное картины Иеронима Босха.

Люди бегали с сачками, верёвками, клетками. Какие-то парни пытались заманить кошку на крышу, привязав к верёвке дохлую рыбу, но верёвка запуталась в трубе, и они ругались, повиснув на карнизе. Двое джентльменов в париках сцепились из-за того, что один поставил капкан прямо на пороге другого, и теперь бедолага орал, пытаясь высвободить ногу из железных зубцов. Прибежала стража, и начался такой шум, что Гидеону показалось, будто они попали в сумасшедший дом.

Робин смотрела на это с холодным презрением.

— Профаны, — процедила она сквозь зубы. — Все до единого.

— А ты, стало быть, мастер? — усмехнулся Гидеон, уводя её в тень подворотни.

— Я ловила кошек, когда они были больше меня, — ответила Робин без тени шутки. — И не ради забавы.

Они миновали ещё несколько переулков — где-то слышались проклятия, где-то звон разбитой посуды, — и наконец вышли к особняку Гринвудов.

Особняк стоял в глубине старого сада, окружённый высокой каменной стеной, увитой плющом. Ворота были заперты, но Робин не стала к ним подходить. Она обошла стену, нагнулась, провела рукой по земле, заглянула под куст и наконец остановилась у старого дуба на углу.

— Она ходит здесь, — сказала Робин, указывая на едва заметную тропинку среди мокрой травы. — Видишь? Следы... Вдавленные, значит, она идёт спокойно, не бежит. Здесь она останавливается, садится, смотрит на сад. А потом идёт вдоль стены к тому окну, — она указала на тёмное стрельчатое окно на втором этаже: — Там, наверно, комната леди. Кошка приходит туда каждую ночь. Ждёт, пока откроют, или просто смотрит на свет в окне. Можно поставить ловушку вон там, под дубовой веткой. Ей нужно будет спрыгнуть с него на землю. И тут она нам и попадется.

Гидеон посмотрел на неё с восхищением:

— Ты — чудо. Читаешь следы лучше ищейки.

— Я просто знаю, как выживать, — ответила Робин, не оборачиваясь.

Она отошла на шаг, оглядывая стену, и спокойно, будто речь шла о том, как зарезать курицу к ужину, продолжила:

— Нужно что-то надёжное. Петля из тонкой проволоки. Она сунет голову и сломает шею. Или стальной капкан с зубьям. Она прыгнет на приманку, он сомкнётся и перебьёт ей лапу. С таким увечьем она не уйдёт далеко. Можно добить её палкой или просто схватить. Ключ у нас.

Гидеон посмотрел на неё с ужасом:

— Ты... ты предлагаешь убить кошку?

— Я предлагаю добыть ключ, — пожала плечами Робин.

— А есть более милосердный способ поимки?

Робин посмотрела на него с презрением:

— Испугался, господин Белоручка? Не бойся, всю грязную работенку я возьму на себя.

— Нет, Робин... Просто зачем лишать несчастную тварь жизни?

— Если бы я не лишала жизни этих несчастных тварей, то они бы уже давно обглодали мои косточки. И они гораздо вкуснее крыс. Если мне попадалась кошка в Стоук-Холлоу, был большой праздник. Я благодарила Бога и моего ангела.

— Ныне мы не настолько бедствуем, дорогая. Я лучше продам всю свою одежду, но ты никогда не будешь голодать.

— Мы бы вообще жили припеваючи, если бы ты не проиграл все, что мы выручили с последнего дела.

Гидеон вздохнул:

— Я тебя умоляю, хочешь, даже на коленях, давай поймаем кошку живой...

Робин покачала головой:

— Ты бесхребетный, как улитка. Ладно, можно сделать падающую клетку. Только доставать ее оттуда будешь ты. А я буду стоять и смеяться с того, как ты будешь истошно кричать, когда она пустит в ход когти и зубы.

Гидеон благодарно кивнул. Девушка закатала рукава и огляделась по сторонам. Её взгляд упал на старую плетёную корзину, валявшуюся у стены. Она подошла, пнула корзину ногой, оценила прочность и кивнула:

— Сгодится.

Гидеон смотрел на неё с любопытством. Робин скомандовала:

— Не стой столбом, найди крепкую палку длиной с локоть и верёвку. И ещё камень потяжелее, плоский.

Пока он шарил по темноте, Робин подтащила корзину к тропинке, выбрала ровное место и опустила её на бок. Она примерилась, поправила и осталась довольна.

Гидеон вернулся с палкой, обрывком бечёвки и увесистым булыжником.

— Это ещё зачем? — спросил он, кивнув на камень.

— Чтобы корзина не перевернулась, когда сработает, — ответила Робин, укладывая булыжник внутрь, ближе к задней стенке. — Тяжесть не даст отскочить.


Она взяла палку, подперла ею верхний край корзины, приладив другой конец к земле так, чтобы корзина стояла устойчиво, но достаточно высоко для входа. Затем привязала верёвку к палке — крепко, узлом, который Гидеон не сразу разглядел в темноте. Второй конец верёвки она протянула к кустам, где они должны были прятаться.

— Рыбу давай, — сказала она.

Гидеон протянул припасённый кусок вяленой трески. Робин положила его глубоко внутрь корзины, на самый булыжник, и чуть отодвинула палку, чтобы приманка оказалась в центре.

— Когда кошка зайдёт за рыбой, — объяснила она, — я дёрну за верёвку, палка вылетит, и корзина упадёт. У неё не будет времени выскочить, края прижмутся к земле, а камень не даст поднять её изнутри. Живая, целая и с ключом на шее. Доволен, котолюб?

Гидеон улыбнулся:

— Ты — гений.

— Я знаю, — ответила Робин без тени скромности.

Они укрылись в густой тени бузины, откуда отлично просматривалась ловушка. Робин проверила верёвку: она шла свободно, не цепляясь за траву и ветки. Всё было готово.
Прошло около получаса. Луна поднялась выше, её холодный свет серебрил стены особняка, и тени сделались длиннее, гуще. Гидеон уже начал замерзать, теснее прижался к девушке, но Робин замерла, и он понял, что добыча близко.

Из глубины сада бесшумно скользнуло светлое пятно. Крупная белая кошка остановилась у края тропинки, настороженно повела ушами, принюхалась. Робин сжала верёвку. Кошка шагнула вперёд, сделала ещё шаг и остановилась прямо перед корзиной. Она чуяла запах рыбы, но что-то её смущало. Кошка села, облизнулась и принялась неторопливо умываться, будто дразня их.

— Терпи, — едва слышно выдохнула Робин.

Наконец, кошка шагнула внутрь корзины, принюхиваясь к приманке. Робин уже натянула верёвку, готовясь дёрнуть, но в тот же миг из кустов с треском вылетела тень. Кошка молнией метнулась в сторону и растворилась в темноте. Человек прыгнул, повалился лицом вниз, а корзина упала прямо ему на голову.

Гидеон и Робин ошеломлённо смотрели, как незнакомец шевелится, пытаясь сбросить с себя кошачью ловушку. Наконец она упала, и из-под неё, окончательно испортив свой идеально чистый кафтан, выбрался бледный молодой человек с лицом ангела и ледяными глазами, сам Тристан Виндфорд. Он стоял, весь в земле и листьях, яростно отряхивая одежду и сверкая глазами. Робин удержала Гидеона за рукав, не давая ему выскочить.

— Кто здесь?! — рявкнул Тристан в темноту. — Выходите на свет Божий, негодяи!

Но ему навстречу вышли двое стражников с факелами.

— Господин Виндфорд? — удивлённо спросил один из них.

Тристан, пунцовый от гнева, попытался принять достойный вид, но кафтан был безнадёжно испорчен, голова взлохмачена, оттуда торчали листья и травинки.

— Я проходил мимо, — выдавил он. — И заметил подозрительное движение.

Второй стражник, уже не скрывая улыбки, ответил:

— О, вы тоже решили попытать счастья с леди Бланш? Из вас выйдет прекрасная пара, сэр!

Тристан сжал кулаки, и в его глазах мелькнула такая ярость, что стражники невольно попятились.

— Это не так! — закричал он, почти теряя самообладание. — Я не собираюсь участвовать в этих дурацких состязаниях! Я... я выполнял свой долг! Здесь могут скрываться преступники!

— Конечно, господин Виндфорд, — примирительно сказал первый стражник. — Мы поняли. Тогда, может быть, мы проводим вас до дома, чтобы вы могли привести себя в порядок?

Тристан ещё раз оглядел тёмный сад, словно надеясь увидеть тех, кто устроил ему западню. Но в кустах было тихо. Гидеон и Робин прижались к стене, боясь шевельнуться.

— Не нужно, — процедил Тристан сквозь зубы, резко развернулся и зашагал прочь, оставив стражников переглядываться с усмешками.

Когда его шаги затихли вдали, Гидеон выдохнул и чуть не сполз на землю.

— Первую борозду всегда кладут криво, — сказал он.

Робин в ответ только зло зашипела, как разъяренная кошка.

— Завтра снова попытаем счастья, — сказал Гидеон.

— Нет, с меня хватит!

— Тем лучше, моя дорогая! Я попробую свой метод!

— Ты ничего не смыслишь в ловушках!

— Твоя правда, милая Робин. Я изберу иной подход.

Робин только покачала головой, однако на лице мистера Грея горело такое воодушевление, словно они возвращались в трактир с безоговорочной победой.

Глава 4.

Она вскочила в распахнутое окно так бесшумно, что свеча на туалетном столике даже не дрогнула. Белое тело мелькнуло в лунном свете и мягко приземлилось на пушистый ковёр у камина. Ещё мгновение — и тут уже сидела на корточках обнажённая девушка, обхватив руками колени. Её длинные светлые волосы струились по бледным плечам, и только на тонкой шее поблёскивал в отсветах лунного света ошейник с серебряным ключиком.

Она на секунду замерла, привыкая к человеческому телу. Всегда было странно возвращаться. Тепло кожи, тяжесть конечностей, ощущение пальцев... И каждый раз это казалось чудом.
Бланш поднялась, и в тот же миг по воздуху на нее сверху опустилась рубашка из белой тонкой ткани. Причем слуги не было видно. Бланш улыбнулась краешком губ:

— Благодарю, Ариэль. Ты сегодня в хорошем настроении.

Девушка подошла к большому венецианскому зеркалу в резной раме. В глубине стекла, едва различимый, как дымка над утренним лугом, шевелился прозрачный силуэт. Голос, похожий на шелест сухих листьев, прошелестел из зеркальной глубины:

— Я всегда в хорошем настроении, когда моя госпожа возвращается с прогулки живой и невредимой. Сегодня было много шума.

Бланш звонко засмеялась, откинув голову назад:

— Ариэль, это было нечто! Весь город сошёл с ума. Они бегали с сетями, ставили капканы друг другу на ноги, ругались и дрались. Один джентльмен повис на карнизе с дохлой рыбой на верёвке. Другой угодил ногой в железный капкан и орал так, что, наверное, разбудил полгорода. Я сидела на дубе и смотрела на всё это, и мне казалось, что я попала в балаган.

Она повернулась к зеркалу и добавила с торжеством:

— А потом они поставили ловушку. Прямо на моей тропинке! И в неё попался сам Тристан Виндфорд!

Она подошла к туалетному столику, взяла гребень и начала расчёсывать спутанные волосы. Голос Ариэля стал мягче, но в нём послышалась лёгкая укоризна:

— Вы слишком легкомысленно относитесь к этому, моя госпожа. Весь город в смятении. Магистрат уже начал поговаривать, что ваша затея это насмешка над добропорядочными гражданами. Вчера мэр говорил, что леди Гринвуд перешла черту.

Бланш фыркнула, бросила гребень на столик и обернулась к зеркалу.

— Магистрат? Те самые почтенные господа, которые один за другим являлись ко мне с предложениями руки и сердца? У тебя отличная память, Ариэль. Скажи, кто из них не сидел в этом доме, не пил чай из моего сервиза и не намекал на то, что «молодой леди нужен надёжный мужчина»? Мэр присылал своего сына, такого же важного, как он сам, который говорил только о налогах и своей коллекции фарфора. Советник Грейвз явился лично, хотя ему под семьдесят, и целый час рассказывал о своей покойной жене, которая не умела вести хозяйство, и как он мечтает найти женщину «более практичную».

Она подошла к самому зеркалу и коснулась пальцами холодного стекла:

— Скажи, Ариэль... Если бы я была хромой и горбатой, если бы у меня был один глаз и борода, разве нашлось бы меньше женихов? Разве кто-нибудь из них не пришёл бы, потому что я дурна собой?

Силуэт в зеркале чуть качнулся, и голос, похожий на ветер, ответил тихо:

— Нет. Они пришли за вашими деньгами. Красота здесь лишь приятное дополнение. Истинный бог в этом городе — гинея. Ей молятся, за неё убивают, ради неё женятся и сжигают невинных на кострах.

Бланш замерла. Потом медленно отошла от зеркала, села в кресло у камина, и в голосе её появилась такая горечь, какой не было, когда она смеялась над неудачливыми женихами:

— И после этого они смеют преследовать людей за колдовство? Они утверждают, что верят в Бога, что ловят дьявольских пособников, а сами поклоняются золоту, как язычники — идолам. Они говорят о святости, но готовы продать душу за лишний фунт. И эти люди... судят, приговаривают и казнят.

Она замолчала, глядя на свет луны, падающий в окно.

— Так что моя безумная затея — единственный способ отвадить всех этих женихов, Ариэль.

— И то верно, госпожа. Но это им скоро надоест, и они найдут способ так или иначе попасть в дом. И потом вы можете попасться кому-нибудь.

— За это не беспокойся, дорогой Ариэль, — промурчала Бланш, любясь собой в зеркале. — Ни одному мужчине меня не поймать.

— Я надеюсь на это. Не желаете чего-нибудь перекусить?

— Молочка, Ариэль... — ответила Бланш, облизнула ладонь и принялась умывать влажной рукой лицо.

На пол мягко опустилась блюдце с жирным молоком. Девушка прикрыла глаза от удовольствия, опустилась на четвереньки и начала лакать, будто оставалась кошкой. Насытившись, Бланш поднялась и сказала с довольным видом:

— Теперь можно и поспать.

— Позвольте прежде смыть ваши усы, госпожа.

— Что ты себе позволяешь, Ариэль?!

— Ваши молочные усы не красят вас ни в кошачьем, ни в человеческом обличье, — спокойно возразил дух-дворецкий.

Бланш усмехнулась, снова лизнула ладонь и начала умываться.

— Меня беспокоят ваши слова о том, что в ловушку попался Тристан Виндфорд...

— Да, я от него такого не ожидала. Виндфорды единственные во всем городе, кто не приходил ко мне с подобными предложениями. Но теперь понятно, что они не лучше прочих.

— Виндфорды — охотники на ведьм. И я не уверен, что их намерение в том, чтобы заполучить вас в жены.

Бланш вздрогнула:

— Думаешь, они знают?

— Если бы точно знали, уже стояли бы под дверями в сопровождении толпы с факелами. А пока, видимо, лишь ищут доказательства. Потому я и молю вас, госпожа, будьте благоразумны!

Бланш провела пальчиком по зеркалу, повторяя очертания Ариэля:

— Хорошо, мой защитник... Я буду благоразумна, как никогда.

Глава 5.

На следующую ночь Гидеон вышел из «Бронзовой киски» один. Робин спала крепким сном. Он не стал её будить, в этот раз он решил действовать сам, как и обещал. К тому же, если что-то пойдёт не так, лучше, чтобы его поймали одного.

Город всё ещё сходил с ума, но безумие изменило своё лицо. Если вчера здесь метались купцы и мелкопоместные дворяне в хороших кафтанах, то нынче хозяйничали простолюдины. Лавочники, подмастерья, портовые грузчики и даже нищие с окраин. Все, кого можно было нанять за пару шиллингов, или кто сам надеялся сорвать куш, продав ключ какому-нибудь богатому жениху. По улицам и садам шныряли фигуры с сетями, мешками и самодельными силками. Где-то вдалеке раздавались ругань и звуки драки.

У старых ворот Гидеона остановили двое стражников с фонарями.

— Эй, господин хороший, — окликнул старший, щурясь. — Неужто и вы в это безумие полезли? Леди Бланш, видать, совсем разум потеряла, а теперь весь город за ней следом.

Гидеон улыбнулся самой своей располагающей улыбкой и покачал головой:

— Нет, друзья. Я человек благоразумный. Просто вышел прогуляться перед сном. Морской воздух, знаете ли, полезен для лёгких.

Стражники переглянулись. Тот, что помоложе, хмыкнул:

— Ага, особенно, когда вокруг кошек ловят. Троих уже в холодную забрали — одного за то, что капкан на чужой земле поставил, другого за то, что соседу по голове сетью заехал. Третий просто пьяный был и орал, что кошка — сам дьявол в зверином обличье.

— Страсти-то какие, — покачал головой Гидеон. — А я, пожалуй, лучше подальше от греха.

Он вежливо кивнул и двинулся дальше, чувствуя на спине их подозрительные взгляды. Но стража скоро отвлеклась на очередную потасовку в переулке. У ночного торговца, что всё ещё держал лоток у рынка, Гидеон купил свежей печёнки, копчёной рыбы и небольшой кувшинчик молока. Торговец удивлённо поднял бровь, но ничего не сказал: в эти дни всякое случалось.

Особняк Гринвудов стоял всё так же тихо и неприступно. Гидеон обошёл стену и выбрал место чуть дальше вчерашней засады, под старой грушей, где трава была гуще, а тень плотнее. Он аккуратно разложил угощение на чистой тряпице. В этот раз никаких ловушек, только приманка и терпение.

Гидеон сел на корень дерева, прислонился спиной к стволу и затих. В такие мгновения к нему всегда приходили воспоминания. Детство в Сент-Джайлсе, самых гнусных трущобах Лондона, мать-прачка с вечно красными от горячей воды руками. Игрушек не было, как и друзей. Зато были кошки. Бездомные, полуголодные, но очень гордые. Их особенно много развелось после Великой чумы. Маленький Гидеон часами наблюдал за ними: как они мягко ступают, как замирают перед прыжком, как одним движением плеча сбрасывают с себя чужие взгляды. Он учился у них грации, которой не было в его рваной одежде и грязных коленях. Учился быть незаметным и в то же время заметным, когда это нужно.

Однажды его заметил старый джентльмен. Гидеон тогда ловко увернулся от кареты, перемахнув через лужу с изяществом, которому позавидовала бы любая уличная кошка. Джентльмен велел кучеру остановиться, прищурился и сказал:

— Мальчик, у тебя манеры льва в обличье крысы.

Незнакомец поинтересовался, как зовут его родителей. Гидеон честно ответил, что мать зовут Молли Грей, а своего отца он никогда не знал. Это весьма удивило джентльмена, он велел немедленно отвести его домой к Гидеону. Мать при виде господина всплеснула руками и залилась слезами. И джентльмен тоже:

— Молли, ты ли это? Сколько лет прошло! У тебя такой чудесный мальчик... — утершись платочком, он спросил: — Сколько лет твоему сыну?

— Восемь, сэр... — отвечала Молли.

— Надо же, какое совпадение... — удивился богач. — А какое имя ты ему дала?

— Гидеон...

— Прекрасное имя. И держится, будто прирожденный джентльмен. Послушай, Молли, я хочу поучаствовать в его судьбе, раз не смог в твоей. У меня наследник одного возраста с твоим мальчишкой. Пусть он будет ему слугой и компаньоном.

Мать снова заплакала и велела Гидеону поклониться господину. Сама же рассыпалась тысячью благодарностей. Так кошачья школа позволила Гидеону выбраться из грязи. Он тихо усмехнулся своим мыслям.

Прошло, наверное, около часа. Луна уже высоко стояла над крышей особняка, когда в траве раздался едва слышный шорох. Гидеон замер, не поворачивая головы. Из темноты выскользнула человеческая фигура. Быстрым движением незнакомец схватил печёнку, сунул рыбу за пазуху и потянулся к молоку. Гидеон вскочил:

— Эй! Это не для тебя!

Фигура метнулась прочь. Гидеон бросился следом. Вор был мелким и вертким, как крыса. Если судить по фигуре и телосложению, мальчишка лет десяти. Он петлял между деревьями, перемахивал через кусты, но Гидеон, обученный когда-то уличным кошкам, не отставал. Ветви хлестали по лицу, под ногами чавкала сырая земля. Впереди мелькала тёмная спина в рваном кафтане.

— Стой, мошенник! — крикнул Гидеон, хотя и сам понимал, как смешно это звучит из его уст.

Они бежали до самого порта. Тут в одной из подворотен Гидеону удалось припереть вора к стенке.

Вор оказался совсем худым и грязным мальчишкой. Рваная одежда висела на нём клочьями, босые ноги были черны от грязи. Когда Гидеон прижал его к сырой стене, тот зашипел, как загнанный котёнок, и попытался вырваться.

Гидеон занес трость для удара, но в последний момент замер. При свете луны он увидел знакомые до боли глаза: голодные, злые, полные отчаяния и решимости. Такие же, какие когда-то были у него самого. Рука с тростью медленно опустилась.

— Как тебя зовут, крысёнок? — спросил он уже тише.

Мальчишка шмыгнул носом и буркнул:

— Финн, сэр.

— Зачем ты полез за моей едой, Финн?

— Есть хотел... — огрызнулся тот. — Я не знал, что ваша. Просто... живот подвело.

Гидеон посмотрел на него внимательнее. Нищий и оборванный, явно сирота. Он вздохнул, достал остатки печёнки и рыбы, завёрнутые в тряпицу, и протянул мальчишке. Сверху положил три серебряных шиллинга:

— Держи. И не шляйся больше по чужим садам ночью.

Финн сначала недоверчиво уставился на еду и монеты, потом быстро схватил всё, словно боялся, что Гидеон передумает.

— Спасибо, сэр... — пробормотал он, кланяясь неловко и низко. — Пусть Пресвятая Дева хранит вас.

И тут же метнулся в темноту, прижимая добычу к груди. Гидеон постоял ещё минуту, глядя ему вслед, и тихо выругался себе под нос:

— Размяк, как старая баба... Робин меня убьёт, когда узнает.

Он вернулся к особняку Гринвудов уже без особой надежды. Кувшин лежал на боку и был пуст, белая кошка или какая-то другая вылакали все досуха. Гидеон постоял под грушей, покачал головой и тяжело побрёл обратно в «Бронзовую киску».

А высоко на ветке старого дуба, скрытая густой листвой, сидела большая белая кошка. Она молча проводила взглядом удаляющуюся фигуру мистера Грея, грациозно облизнулась и одним бесшумным прыжком исчезла в темноте сада.

В своей спальне Бланш Гринвуд приняла человеческий облик. Лунный свет серебрил её обнажённые плечи. Ариэль, как всегда, был тут как тут. Рубашка и лёгкий халат мягко опустились на неё из воздуха.

— Сегодня было не так весело, как вчера, — сказала она, завязывая пояс. В голосе слышалась задумчивая нотка. — Все эти мужланы с сетями и капканами уже приелись. А вот один охотник... был не так плох.


Прозрачный силуэт в венецианском зеркале слегка наклонился вперёд.

— Не так плох? — повторил Ариэль с вежливым интересом. — Это уже любопытно. Позвольте осведомиться, моя госпожа... уж не влюбилась ли леди Бланш в первого же джентльмена, который оказался не таким уж болваном?

Бланш резко обернулась к зеркалу, глаза вспыхнули.

— Что за глупости, Ариэль?! — возмутилась она. — Влюбилась? Да я его в первый раз вижу! Просто... он отдал почти всю еду для моей приманки какому-то голодному сироте вместо того, чтобы дать ему взбучку. — Она фыркнула, подошла к зеркалу и ткнула в него пальцем: — И вообще, это не твоё дело, старый сплетник! Я просто отметила, что среди всего этого стада баранов нашёлся один, у которого хотя бы осталась совесть. Не больше!

Силуэт Ариэля слегка колыхнулся:

— Как скажете, госпожа.

— Именно так я и говорю! — Бланш отвернулась, но на ее щеках играл румянец. — Принеси мне копченой рыбы. И не смей больше задавать мне таких дерзких вопросов.

— Слушаюсь, — ответил Ариэль с безупречной вежливостью.

Но когда Бланш ела рыбу, не используя столовых приборов, из зеркала донёсся едва слышный шелестящий смешок.

Глава 6.

Утро в «Бронзовой киске» выдалось тяжёлым. Солнце едва успело подняться над крышами, а в маленькой комнате на втором этаже уже кипели страсти.

— Я сказала — всё! — Робин стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на Гидеона так, будто хотела его задушить. — Мы уходим из этого проклятого города сегодня же. Пока нас не вздёрнули за гибель старушки или ещё за что-нибудь похуже.

Гидеон, сидевший на краю кровати и натягивающий чулки, только отмахнулся:

— Моя Виола, ты всегда говоришь «уходим», когда дело становится интересным. Мы почти у цели.

— У цели?! — она резко повернулась. — Ты вчера вернулся с пустыми руками и с видом блаженного идиота! Что ты там делал? Молился на луну?

— Я пробовал новый подход, — спокойно ответил Гидеон. — Без капканов и верёвок. Иногда нужно действовать тоньше.

Робин издала короткий злой смешок:

— Тоньше! У тебя всегда так. Сначала «тоньше», потом мы бежим без штанов через половину Англии. Я устала, Гай.

Гидеон хотел ответить, но в этот момент со стороны окна послышался тихий скрип. Оба мгновенно умолкли. В узкое окно ловко протиснулся маленький худой силуэт. Финн спрыгнул на пол, отряхивая грязь с коленей, и замер, увидев два пристальных взгляда.

Робин среагировала быстрее Гидеона. В её руке блеснул узкий нож, и через мгновение лезвие уже холодило горло мальчишки.

— Кто такой? — прошипела она. — Говори быстро, пока я не перерезала тебе глотку.

Финн замер, боясь даже сглотнуть:

— Я — Финн. Слышал, как вы говорили… Я не шпион. Я могу помочь.

Гидеон поднял руку, останавливая Робин:

— Это тот мальчишка, что украл еду для кошки.

— А я говорила тебе, не подавай никогда этим негодяям. Они прицепятся потом, как клещи к собаке.

— Я пришел отблагодарить доброго господина, — возразил Финн. — Мне вообще не нужны чужие деньги. У меня родители торгуют шерстью.

— И тем не менее, ты воруешь еду и без дома, словно крыса… — отозвался Гидеон.

— Они умерли в этом городе… — тихо ответил Финн.

— Мы здесь не для того, чтобы слушать жалостливые истории, — буркнула Робин, убирая нож. — Говори, зачем пришел.

— Я видел вашу белую кошку, — быстро заговорил Финн. — Несколько раз в порту. Она очень любит устриц. Ворует их у моряков. А когда ест, так урчит, будто перед ней сладкая булочка.

При упоминании булочки Финн блаженно сглотнул. Гидеон медленно расплылся в улыбке:

— Устрицы, говоришь…

— Да, сэр. Она от них прямо с ума сходит.

— Вот видишь! — Гидеон повернулся к Робин, глаза его блестели. — Это судьба. Нам просто нужно достать устриц.

Робин смотрела на Финна с недоверием:

— А ты, значит, просто решил помочь из чистого милосердия?

— Я должен господину, — буркнул Финн, покосившись на Гидеона. — Он меня вчера накормил. Да и кошка красивая. Не хочу, чтобы её кто-нибудь поймал и задушил.

— Ещё один котолюб, — сказала себе под нос Робин.

Гидеон потрепал мальчишку по голове:

— Молодец. А теперь беги. И держи язык за зубами.

Он сунул ему еще несколько монет, вызвав этим недовольную гримасу своей подельницы.

Финн убежал, а Гидеон возбужденно заходил из угла в угол по маленькой комнатке:

— Устрицы… Сейчас не сезон. Их можно достать только у контрабандистов.

— Теперь я точно уверена, это все из любви к кошке, — фыркнула Робин.

— Я и сам своего рода кот, — улыбнулся Гидеон, тряхнув волосами.

***

Они нашли нужных людей ближе к вечеру в одном из дальних уголков порта. Трое угрюмых мужчин чинили сети возле старого потрёпанного судна, что называлось «Морская ведьма». При виде хорошо одетого Гидеона они сразу насторожились.

— Устрицы? — переспросил старший, щурясь. — Нет у нас никаких устриц. И не было. Вы, видать, ошиблись, господин.

— Мы хорошо заплатим, — улыбнулся Гидеон.

— Нечем торговать, — отрезал контрабандист.

Как Гидеон ни пытался, мужчины стояли на своём. Они явно приняли его за провокатора или агента властей.

Когда они отошли подальше, Гидеон задумчиво посмотрел на корабль:

— Ладно. Раз не хотят продавать… я сам проберусь ночью и возьму.

Робин покачала головой:

— Тебя поймают в мгновение ока. Ты, конечно, мастер врать и обольщать старушек, но ты не вор, Гай.

— Ничем не рискнув, ничего не приобретешь, — возразил Гидеон.

Она помолчала, глядя на тёмную воду гавани, потом тихо выругалась:

— Пойду я. Ты упрямый, как барашек с моей фермы… И если пойдешь, всё испортишь.

Гидеон хотел возразить, но увидел знакомый упрямый блеск в её глазах и только кивнул:

— Будь осторожна.

— Я всегда осторожна, — буркнула Робин. — В отличие от некоторых.

***

Ночь в порту была сырой и тяжёлой. Туман с моря полз по причалам, глуша звуки и размывая огни фонарей. Робин двигалась тенью, прижимаясь к бортам судов. Сердце стучало ровно, но в висках уже пульсировала тревога.

«Морская ведьма» стояла у самого края дальнего причала, низко сидя в воде. На палубе горел всего один тусклый фонарь, возле которого курил трубку вахтенный. Робин дождалась, когда он отвернётся, чтобы сплюнуть за борт, и одним ловким движением перемахнула через фальшборт.

Она сразу спустилась в трюм. Здесь пахло морской водой, гниющим деревом и едва уловимым солоноватым запахом устриц. Робин достала маленький нож и начала осторожно пробираться между ящиками и бочками. В слабом свете, проникавшем сквозь щели, она наконец нашла то, что искала: несколько больших плетёных корзин, прикрытых мокрой мешковиной — и принялась быстро набирать устриц в холщовую сумку. Сумка уже заметно потяжелела, когда сверху послышался скрип досок и грубый голос:

— Клянусь, я слышал шум внизу.

Робин замерла, прижавшись спиной к переборке. Сердце заколотилось как бешеное. По лестнице стучали тяжёлые ботинки. Свет фонаря скользнул по трюму, едва не задев её ногу. Робин медленно, очень медленно присела за большой бочкой, стараясь даже не дышать.

— Говорю тебе, здесь кто-то есть, — проворчал один из моряков, подходя ближе. — Корзины сдвинуты.

Тяжелый шаг. Ещё один. Робин видела грязные сапоги всего в полутора ярдах от себя. Мужчина остановился. Она слышала его тяжёлое дыхание. Время словно растянулось. Капля воды упала где-то в трюме, звук показался оглушительным. Внезапно фонарь резко повернулся в её сторону.

— Вот он!

Робин рванулась вперёд, как отпущенная пружина. Первый моряк попытался схватить её за руку, но она успела увернуться и со всей силы ударила его локтем в лицо. Раздался хруст и ругань. Однако второй уже преградил путь к лестнице:

— Не уйдешь, ворюга!

— Это шпион… Сегодня я его видел, они пытались устрицы купить!

Они прижали Робин к деревянному борту. Злые глаза шарили по ее лицу и телу.

— Смотри… шрам на щеке. И лицо бабское.

— Тебе везде бабы мерещатся, Том. Шел бы в бордель, что ли…

— Я тебе истинно говорю, это баба. Та самая, что ищут за убийство вдовы.

— А нам-то какое дело?

— Двадцать гиней, болван, на дороге не валяются!

Негодяи оскалились, пахнув на девушку запахом гнилых зубов. Робин извернулась и ударила его ногой в колено. Моряк взвыл, но не отпустил. Третий, самый здоровый, схватил её сзади за куртку.


— Держи крепче! — заорал он.

— Двадцать гиней… — прошептал моряк, которого назвали Томом, с хищной радостью. — Но сначала мы с тобой немного позабавимся, милая. Давно у нас не было такой добычи.

— Не боишься испанской болезни? — усмехнулся здоровяк, что держал Робин.

— Я страшнее любой заразы, — ухмыльнулся Том.

Грубые руки потянулись к её груди. Один из моряков уже начал развязывать верёвку на штанах. В Робин вспыхнула ярость, смешанная со страхом. Она резко дёрнула головой назад и разбила затылком нос державшему её сзади. Тот заорал. В ту же секунду она изо всех сил ударила коленом вперёд точно в пах мерзкому Тому. Моряк согнулся пополам с воем. Третий бросился к ней, но она пырнула его ножом в бедро. Вырвавшись, Робин схватила сумку с устрицами и бросилась к лестнице. За спиной раздавались проклятия и тяжёлый топот.

— Держи её! Не упусти!

Она вылетела на палубу. Вахтенный уже бежал к ней с дубинкой. Робин увернулась от удара, пнула его в живот и перемахнула через борт. Приземлившись на мокрые доски причала, она сразу рванула в сторону тёмных складов. Позади кричали, грохнул пистолетный выстрел. Пуля просвистела совсем близко, выбив щепки из ящика у её головы.

Робин бежала, петляя между штабелями брёвен и бочек, прижимая к себе сумку, как самое дорогое сокровище. Лёгкие горели, в боку кололо, но она не останавливалась. Только когда крики и топот остались далеко позади, она позволила себе замедлить шаг и привалиться к холодной каменной стене в узком переулке. Дыхание вырывалось с хрипом. Плечо ныло от сильного захвата, на губе выступила кровь. Но сумка была цела. Робин сплюнула, вытерла рот рукавом:

— Давно так не бегала… Чертов Гай, если дело не выгорит, я тебя подвешу за яйца на воротах этого проклятого города.

***

Робин вернулась в «Бронзовую киску» уже глубокой ночью. Она молча поставила тяжёлую сумку на стол и рухнула на стул, тяжело дыша. Гидеон одним взглядом оценил её растрёпанный вид, разбитую губу и кровь на рукаве.

— Что случилось, мой Автолик? — участливо спросил он.

— Кто? — нахмурилась она. — Ты опять выдумываешь дурацкие прозвища? Твои устрицы чуть мне жизни не стоили.

Гидеон хотел подойти ближе, но Робин только отмахнулась.

— Не сейчас. Делай своё дело. Я спать.

Она упала на кровать прямо в одежде и почти сразу провалилась в тяжёлый сон. Гидеон же осторожно взял сумку, завернул несколько самых крупных и свежих устриц в чистую тряпицу и тихо вышел из комнаты.

Он вернулся к старой груше за стеной особняка Гринвудов. Луна светила ярко, заливая сад серебристым светом. Гидеон аккуратно разложил устрицы на плоском камне, слегка приоткрыв створки ножом. Потом отошёл на несколько шагов и сел под деревом, прислонившись спиной к стволу.

— Ну что, киска… — тихо проговорил он в ночь. — Давай проверим, не соврал ли Финн.

Прошло не меньше получаса. Гидеон уже начал думать, что сегодня ничего не выйдет, когда в траве послышался едва уловимый мягкий шорох.

Из темноты сада вышла большая белая кошка. На ее тонком ошейнике тихо звенел серебряный ключик. Она остановилась в нескольких шагах от приманки, настороженно повела ушами и посмотрела прямо на Гидеона.

— Не бойся, — мягко сказал он, не делая резких движений. — Я не поставил ни капкана, ни верёвки. Только ужин.

Кошка ещё немного помедлила, потом грациозно подошла к камню. Она осторожно понюхала устрицу, лизнула её и вдруг с видимым удовольствием принялась есть. Тихое довольное мурлыканье разнеслось в ночной тишине. Гидеон улыбнулся:

— Значит, правда любишь. Рад был угодить, госпожа Кошка.

Он немного помолчал, наблюдая, как она ест, потом заговорил снова:

— Знаешь… когда-то давно кошки были моими единственными друзьями. Я рос в лондонских трущобах. Я с ними говорил, делился объедками и придумывал имена. До сих пор помню их всех: Хромоножка, Бетти, Мордоворот, Капитан Одноглазый… Иногда закрываю глаза и вижу их снова, будто они все здесь.

Кошка подняла голову и посмотрела на него блестящими голубыми глазами, будто понимая о чем он говорит. Гидеон грустно усмехнулся:

— Я долго думал, какое тебе дать имя. Понимаю, у тебя оно уже есть, ты ведь домашняя. Но если позволишь, я тебе придумаю новое, особенное.

Кошка посмотрела на Гидеона с интересом, он улыбнулся и продолжил:

— Первое что приходит в голову — Бланш…

Животное выгнуло спину, будто испугавшись.

— Не волнуйся, — мягко сказал Гидеон, — я понимаю, что так зовут твою хозяйку. Потому я решил, что такой благородной особе вроде тебя, нужно другое имя. Миранда. Твой особняк подобен острову Просперо. Ты сама живешь в невинности и гармонии, чуждая грехам большого мира за океаном. Как тебе?

Бланш посмотрела в глаза Гидеону и одобрительно моргнула. Юноша вздрогнул, он никогда не видел у кошек такого осмысленного и понимающего взгляда. На мгновение ему показалось, что перед ним красивая девушка с голубыми глазами. Он помотал головой, перед ним была все та же кошка. Она закончила есть, облизнулась и села, обхватив себя хвостом. Молодой человек медленно протянул руку ладонью вниз, чтобы погладить:

— Можно?

В ту же секунду кошка вскочила и метнулась в сторону. Гидеон опустил руку с лёгкой досадой. Но уже через мгновение он увидел её снова. Она сидела на нижней ветке старой груши, прямо над ним. Хвост плавно покачивался из стороны в сторону. Кошка смотрела вниз, чуть наклонив голову, и снова тихо мурлыкнула.

— Понял, — улыбнулся Гидеон. — У нас первое свидание, пока никаких вольностей.

Белая кошка ещё несколько секунд смотрела на него, потом мягко спрыгнула с ветки и растворилась в темноте сада, мелькнув напоследок белым пятном.

Гидеон остался сидеть под деревом, глядя ей вслед. На его лице играла задумчивая улыбка.

— Спокойной ночи, леди Миранда, — прошептал он в пустоту. - Ты - удивительное создание. Никогда таких не встречал.

Ключ на ошейнике так и не достался ему в эту ночь. Но что-то подсказывало Гидеону, что игра только начинается.

Глава 7.

Утро в «Бронзовой киске» началось не с яичницы с беконом. Дверь в общий зал с треском распахнулась. В трактир ввалились шестеро крепких мужчин, трое из них были вчерашними моряками с «Морской ведьмы». Остальные — портовые головорезы и мелкие охотники за наградами, почуявшие запах двадцати гиней.

— Где они?! — заревел один из моряков, хватая за грудки Барнаби Когга. — Девка со шрамом и щеголь в синем камзоле!

Гидеон и Робин, как раз спускавшиеся по лестнице, замерли на середине пролёта.

— Чёрт… — выдохнула Робин.

— Бежим! — крикнул Гидеон, хватая её за руку.

Они рванули обратно в комнату, захлопнули дверь и задвинули тяжёлый засов. Снизу уже неслись топот и ругань.

— Через окно! — скомандовал Гидеон.

Они выскочили во двор, едва не сбив служанку с подносом. Позади уже слышались крики:

— Они там!

Началась погоня. Гидеон и Робин мчались по узким улочкам Вортимера. Утренний город ещё только просыпался, но их преследователи быстро набирали численность: к морякам присоединились ещё несколько местных, жаждущих награды.

— Сюда! — Робин резко свернула в переулок.

Они вылетели на небольшую площадь у рыбного рынка. Робин на бегу налетела плечом на штабель бочек с солёной рыбой. Несколько бочек с грохотом повалились и покатились вниз по мощёной улице прямо на преследователей.

— Кровь Господня! — заорал кто-то, когда тяжёлая бочка сбила двоих с ног.

Это дало им несколько драгоценных секунд. Они свернули ещё раз, потом ещё, но город словно сжимался вокруг них. Крики «Держи их!» раздавались уже со всех сторон.

— К порту! — тяжело дыша, бросил Гидеон. — Там можно затеряться среди кораблей.

Они выскочили на набережную. Впереди блестела свинцовая вода гавани. Но пути дальше не было: слева и справа их уже отрезали. Моряки и охотники приближались плотной толпой, некоторые уже вытаскивали ножи и дубинки.

— Конец… — выдохнула Робин, доставая свой нож. — Придётся драться.

Гидеон огляделся в отчаянии. Бежать было некуда.

Вдруг из-за груды старых ящиков вынырнула маленькая фигурка.

— Сюда! Быстро! — отчаянно замахал рукой Финн.

Не раздумывая, они бросились за ним. Мальчишка нырнул в узкую щель между двумя полуразвалившимися складами, почти незаметную со стороны. Гидеон и Робин протиснулись следом. Финн отодвинул гнилую доску, и они спустились по шаткой деревянной лестнице в полутёмное подземелье под складом.

— За мной! — шептал Финн. — Быстрее!

Они спрыгнули в сырое пахнущее плесенью и крысами помещение. Финн тут же задвинул тяжёлую крышку люка и навалил сверху несколько мешков. Сверху донеслись топот и ругань преследователей, но постепенно голоса стали удаляться.

В убежище было темно. Только слабый свет пробивался сквозь щели в потолке. Финн зажёг огарок свечи и посмотрел на них блестящими глазами:

— Я знал, что они за вами придут. Вчера вечером в порту только об этом и говорили.

Робин тяжело дышала, привалившись спиной к стене. Гидеон вытер пот со лба и посмотрел на мальчишку с искренней благодарностью:

— Ты опять нас спас, Финн. Второе «спасибо» за два дня — это уже слишком много для одного уличного крысёнка.

— Я же сказал… я должен вам, — смущённо буркнул Финн. — Здесь безопасно. Это моё тайное место. Никто не знает. Можно переждать до вечера.

Робин посмотрела на Гидеона долгим, тяжёлым взглядом.

— Ну что, мистер Котолюб? — процедила она. — Теперь-то ты доволен? Нас ищет уже полгорода.

Гидеон устало улыбнулся, хотя в глазах мелькнула тень вины:

— Мы выберемся, моя дорогая. Как всегда.

Финн переводил взгляд с одного на другого и тихо спросил:

— А… вы правда убили ту старую вдову?

Робин фыркнула.

— Убили? — переспросил Гидеон с искренним изумлением. — Боже упаси, Финн. Мы всего лишь… отвлекли её от мирских забот. Она сама решила, что жизнь без нас слишком скучна.

В полутёмном подвале пахло сыростью, старым деревом и едва уловимым дымом от свечи. Финн сидел на перевёрнутом ящике, обхватив колени руками. Гидеон молчал, переводя дух, а Робин подозрительно осматривала их новое убежище.

Вдруг её взгляд зацепился за шею мальчишки. Когда Финн наклонился, чтобы поправить мешок у входа в люк, из-под его рваной рубахи на миг выскользнула тонкая кожаная верёвочка. На ней висел небольшой потемневший от времени деревянный крестик с фигуркой Христа. Робин прищурилась:

— А это что у тебя, крысёнок?

Финн резко выпрямился и инстинктивно сунул крестик обратно под рубаху. На его лице мелькнула тревога.

— Спокойно, Финн. Мы не из тех, кто бегает с факелами за папистами, — мягко сказал Гидеон.

Мальчишка помялся, потом всё-таки ответил тихо, почти шёпотом:

— Я из Стерлинга.

Робин фыркнула, но уже без злости:

— Значит, ты ещё и папист. Ну конечно. Полный комплект: мошенник, воровка и католик. Нам только ведьмы для полного счастья не хватало.

Гидеон посмотрел на мальчика с лёгкой грустью:

— В наше время быть католиком в Англии почти так же опасно, как быть нами. Держи свой крестик подальше от чужих глаз, Финн.

Мальчик кивнул и крепче сжал верёвочку под рубахой.

— Я знаю, сэр. Поэтому и прячусь. Как и вы. Мои родители были очень набожные. Они мечтали посетить могилу святого Якова в Испании. Но прежде отец решил уладить кое-какие дела в этом городе, а потом отплыть отсюда.

— Это была плохая мысль, — покачал головой Гидеон.

— Да, сэр. Нас по пути ограбили. А когда отец обратился в суд, их самих схватили, как преступников. Они умерли в тюрьме… А я уже три года здесь.

В тусклом свете огарка все трое ненадолго замолчали. Над их головами, где-то наверху, всё ещё раздавались далёкие крики охотников за наградой.

Робин первой нарушила молчание. Она подошла к щели в стене, прислушалась к удаляющимся голосам, потом резко повернулась к Гидеону. В её глазах горел холодный огонь, который он знал слишком хорошо.

— Время игр кончилось, — сказала она тихо. — Ночью мы убираемся из этого города.

Гидеон открыл рот, чтобы возразить, но она перебила его резким взмахом руки:

— Не смей говорить мне про кошку, про ключ и про дурацкую леди Гринвуд. Она стоит нам слишком дорого. Мы уходим, Гай.

Финн сидел на ящике, прижав колени к груди. Он смотрел на них обоих и вдруг спросил, и голос его дрогнул:

— А… можно я с вами?

— Нет, — отрубила Робин. — Ты нас спас, и за это спасибо. Но мы беглецы, мальчик. Мы приносим беду. Если нас поймают, тебя повесят рядом с нами за компанию. Ты этого хочешь?

Финн побледнел, но не отвел взгляда.

— Я уже никому не нужен в этом городе, — сказал он тихо, но твёрдо. — У меня никого нет. Если вы уйдёте, я останусь здесь. А здесь меня найдут, когда вы сбежите. Они будут спрашивать… и я не умею врать, как вы.

Робин открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, но Гидеон опередил её. Он подошёл к Финну, опустился перед ним на корточки и положил руку ему на плечо:

— Робин права в одном: мы — опасные спутники. Если с нами поймают тебя, тебя не пощадят.

Финн кивнул, но не отвёл глаз.

— Я знаю, сэр. Но я лучше умру в пути, чем сгнию здесь, как крыса.

Гидеон обернулся к Робин. В его взгляде была мягкая, но непоколебимая решимость:

— Я видел от этого мальчика только добро. Дважды он спас нас. Он украл у меня еду, потому что был голоден, но потом пришёл и отдал долг. Это больше, чем делают многие взрослые. А кроме того, это даже удобно. Подумай, Робин: двое взрослых с ребёнком, никому не интересная семья. Констебли ищут мужчину и женщину. А тут будет мужчина, женщина и их… ну, скажем, племянник. Мы просто скромные торговцы, которые возвращаются домой после неудачной ярмарки. Никто не обратит внимания.


— Ты хочешь сказать, — медленно произнесла она, — что мы теперь будем притворяться семьёй?

— Именно так, моя дорогая. — Гидеон театрально поклонился. — Я — заботливый муж, ты — моя уставшая, но любящая жена, а Финн — наш непослушный племянник, которого мы везём в деревню, чтобы он не позорил родню в городе.

Робин скрестила руки на груди и окинула его взглядом, в котором смешались раздражение и невольное уважение.

— Ты думаешь, кто-то купится на то, что я — твоя жена?

— А почему нет? — Гидеон подошёл к ней и взял за руку, игнорируя её попытку отдернуть её.

— Ты красивая, я — обаятельный, а Финн достаточно похож на нас обоих, чтобы никто не усомнился.

Финн, услышав это, слегка приободрился. Ему понравилась эта игра.

Робин вырвала руку, но в её голосе уже не было прежней жёсткости.

— Если я буду твоей женой, — сказала она, — то первое, что я сделаю как жена — велю тебе меньше болтать.

Гидеон рассмеялся:

— Согласен. Но пока я болтаю, мы хотя бы живы.

Финн тихо хихикнул, но тут же замолчал, поймав на себе колючий взгляд Робин.

— Ладно, — сказала она, отворачиваясь. — Семья так семья. Но если кто-нибудь из вас назовёт меня «дорогой» или ещё как-нибудь ласково при посторонних, я прирежу вас обоих во сне.

Гидеон приложил руку к сердцу с притворной обидой:

— Я и не собирался. Я буду называть тебя исключительно «любимая» и «моя радость».

— Я серьёзно, Гай.

— А я никогда не шучу, когда дело касается выживания, — он подмигнул ей, и она покачала головой, но не стала спорить.

— Итак, — Гидеон повернулся к обоим, понижая голос до делового. — План на ночь: мы ждём темноты. Потом вылезаем, идём к восточным воротам. Финн знает город лучше нас. Он поведёт по самым глухим переулкам. Выходим из города, добываем фермерскую одежду, отмываем Финна и спокойно идем в сторону Лондона.

— Хоть что-то разумное впервые за несколько дней, — сказала Робин и растянулась на грязном дощатом полу.

— Сладких слов, моя милая супруга. Пусть тебе приснится тот самый ангел, — улыбнулся Гидеон.

Робин в ответ тихо выругалась, но тут же отвернулась и заснула.

Глава 8.

Ночь в Вортимере была сырой и недоброй. Туман с гавани стелился по земле густыми клочьями, приглушая шаги и превращая фонари в размытые жёлтые пятна. Троица двигалась быстро, стараясь держаться самых тёмных переулков.

Финн шёл первым. Маленький, верткий, он знал каждый камень и каждую щель в этом городе. За ним Робин, напряжённая, с ножом наготове под курткой. Гидеон замыкал, то и дело оглядываясь.

— Тихо, — выдохнул Финн, внезапно прижавшись к стене. — Стража.

Из-за угла показались трое: два стражника с фонарями и помощник констебля. Голоса звучали раздражённо и устало.

— … весь порт вверх дном перевернули, а этих двоих как ветром сдуло.

— Найдутся. Двадцать гиней — хорошая приманка.

Троица вжалась в узкую щель между старым складом и каменной оградой. Гидеон закрыл собой Робин и Финна, прижав их к холодным кирпичам. Сердце колотилось где-то в горле. Шаги приближались. Свет фонаря скользнул по стене всего в двух футах от лица Гидеона.
Один из стражников остановился прямо напротив их укрытия, тяжело дыша.

— Чёртова ночь… — пробормотал он и сплюнул. — Показалось.

Они пошли дальше. Только когда голоса окончательно стихли вдалеке, троица позволила себе выдохнуть. Они свернули в квартал старых усадеб. Особняк Гринвудов неожиданно оказался почти на пути — высокая стена, увитая плющом, и знакомые очертания готических окон. Именно там, в небольшом садике за стеной, они и увидели его.

Тристан Виндфорд стоял в круге света от масляного фонаря. В левой руке он крепко держал за шкирку большую белую кошку. Та отчаянно извивалась и жалобно мяукала.

— Признавайся, порождение ада! — голос Тристана дрожал от холодной ярости. — Я читал, я знаю! Все кошки — слуги дьявола!

Кошка мяукнула ещё жалобнее, почти по-человечески. Тристан правой рукой достал из-под кафтана тяжёлый серебряный амулет. Он попытался прижать его к мордочке кошки. Бланш отчаянно ударила лапой и закричала от боли. В воздухе явственно стал слышен запах паленой шерсти, амулет обжег ее конечность. Гидеон покраснел от гнева и дернулся вперед.

— Гай… — Робин схватила его за рукав, но было уже поздно.

— Отпусти её! — рявкнул Гидеон, перемахивая через невысокий участок стены.

Тристан резко обернулся. Кошка воспользовалась моментом. Она дернулась изо всех сил, вырвалась и, сильно хромая на обожжённую переднюю лапу, метнулась в кусты.

— Ты! — процедил Тристан, выхватывая шпагу. Клинок хищно блеснул в свете фонаря.

Гидеон замер. У него не было шпаги, она потерялась ещё во время бегства от охотников за наградой. В его руке была только крепкая трость с тяжёлым серебряным набалдашником.
Тристан побагровел от гнева:

— Трость, серьезно? Да как ты смеешь!

— У моего тезки Гидеона было всего триста воинов, но он побил врага, — откликнулся юный джентльмен.

Тристан сдержал ругательство и бросился в атаку. Выпад был острым, с обманным движением кисти. Гидеон едва успел отклониться, чувствуя, как сталь разрезала воздух у самого уха. Тристан не давал передышки. Следующий удар снизу вверх, потом быстрый перевод и колющий в грудь. Гидеон парировал тростью, но сила удара отдалась болью в запястьях.

Гидеон начал работать активнее: круговым движением отбил клинок в сторону, сделал шаг вперёд и попытался достать Тристана наконечником в висок. Тот ловко ушёл вбок и ответил серией быстрых уколов. Один из них всё-таки зацепил Гидеона, жгучая боль прошла по левому предплечью.

Робин тихо выругалась из-за стены, но не вмешивалась, понимая, что сейчас любое лишнее движение может всё испортить. Гидеон поймал момент. Когда Тристан сделал очередной выпад, он применил классический приём: резкий батман тростью по клинку, перевод и мощный удар снизу по запястью. Шпага Тристана вылетела из руки и, описав дугу, воткнулась в землю в нескольких шагах.

Не давая противнику опомниться, Гидеон подсёк ему ногу, повалил на спину и прижал сапогом к груди, уперев тяжёлый кончик трости прямо в горло. Тристан смотрел на него снизу вверх, тяжело дыша, с перекошенным от ярости лицом. Гидеон, стараясь унять сбившееся дыхание, произнёс:

— И сказал ему Господь: «Я буду с тобою, и ты поразишь мадианитян, как одного человека».

Тристан смотрел на него снизу вверх, глаза горели бешеной яростью.

— Да как ты смеешь, — прохрипел он, пытаясь вырваться, — осквернять Святое Писание своими нечестивыми устами?!

Гидеон усмехнулся, хотя дыхание всё ещё было тяжёлым, а предплечье горело от раны.

— Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное, — спокойно ответил он. — Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Ибо не здоровые имеют нужду во враче, но больные. Господь всегда был на стороне сирых и убогих, Виндфорд. А не на стороне тех, кто мучит кошек.

Он резко поддел тростью массивную цепь на шее Тристана и сильно дёрнул. Цепь впилась тому в горло. Тристан захрипел, глаза вылезли из орбит. Цепь не выдержала, звенья лопнули с резким металлическим треском. Серебряный амулет отлетел в сторону. Тристан, кашляя и держась за горло, прохрипел:

— Да ты хоть понимаешь, что она оборотень?!

— Тем более, — отрезал Гидеон, — ты пытался погубить не просто кошку, но еще и человека? Что вы за изуверы такие…

Он поднял взгляд и на мгновение снова увидел кошачьи глаза, так похожие на человеческие. Но Бланш развернулась и была такова. Гидеон поспешил к друзьям, когда услышал вслед крик Тристана:

— Стража! Сюда! Они здесь!

Троица авантюристов бросились бежать. Финн мчался впереди, выбирая самые тёмные и узкие проходы. За спиной нарастали крики, топот сапог и лай собак. Тристан явно поднял на ноги весь ночной караул. У восточных ворот их уже ждала настоящая засада.

— Стоять! — прогремел грубый голос.

В свете факелов они увидели не меньше пятнадцати человек. Стражники перегородили улицу, а впереди стояли трое с бландербассами, уродливыми ружьями с раструбами на конце ствола.

— Огонь! — заорал кто-то.

Грянул залп. Громыхнуло так, будто разорвалась сама ночь. Дробь с визгом разлетелась по переулку, выбивая щепки из стен и поднимая фонтаны грязи у самых их ног. Один из зарядов прошил воздух в считанных дюймах от головы Гидеона. Робин грязно выругалась, когда несколько дробин обожгли ей плечо.

— Назад! Назад! — крикнул Гидеон, толкая Финна и Робин в ближайший проулок.

Они бросились обратно в лабиринт улочек. Второй залп из бландербассов прогремел уже позади, когда они сворачивали за угол. Воздух наполнился едким пороховым дымом.

— Они перекрыли все выходы! — тяжело дыша, бросил Финн. — Этот богач, чёрт его дери, поднял весь город!

— В убежище, — выдохнула Робин. — Быстро!

Когда они, наконец, спустились в знакомый сырой подвал под складом и задвинули тяжёлую крышку люка, Робин первой дала волю ярости.

— Ты совсем рехнулся?! — она с силой толкнула Гидеона в грудь. — Мы должны были тихо уйти из города, а ты кинулся спасать эту проклятую кошку! Теперь нас ищет весь Вортимер! Нас повесят, Гай! На виселице рядом с Папой Римским!

Гидеон прислонился спиной к холодной стене, зажимая кровоточащую рану на предплечье. Несмотря на боль и тяжёлое дыхание, на его губах всё ещё блуждала азартная улыбка.


— Она была в беде, Робин.

— Она — кошка! — почти прорычала та.

— Она — не просто кошка, — тихо ответил Гидеон.

Финн сидел на перевёрнутом ящике, глаза у него горели настоящим восторгом.

— Вы видели?! — шёпотом воскликнул он. — Как вы его тростью… раз! И шпага улетела! А потом цепь — бум! И залп из ружей! А вы всё равно ушли! Это было… это было, как в старых балладах про разбойников!

Робин закатила глаза и устало сползла по стене на грязный пол:

— Великолепно. Один взрослый болван и второй, поменьше. Просто замечательно…

Она закрыла лицо руками и глухо застонала.

— Господь на стороне правых и спасает угнетённых. Он сокрушает силу сильных и даёт победу слабым, моя маловерная Робин.

— И почему ты не стал священником? — прошипела девушка.

— Иначе Он бы не свел нас троих! — ответил на это Финн и перекрестился.

Глава 9.

Бланш тихо зашипела от боли, глядя на правую ладонь. Там багровел ожог. Кожа вокруг покраснела и пульсировала. Ариэль молча опустил перед ней серебряный тазик с прохладной водой и чистые льняные бинты. Бланш осторожно опустила руку в воду и поморщилась.

— Этот фанатик Виндфорд… — процедила она сквозь зубы. — Подстерег меня у старого дуба. Схватил за шиворот, как обычную дворовую тварь. Достал проклятый амулет и повторял на все лады: «Признавайся, порождение ада!» Я думала, вот и смерть моя пришла… — она помолчала, осторожно промывая ожог, и продолжила уже тише: — Если бы не тот молодой джентльмен… Гидеон Грей... Он вылетел из темноты, как безумец. Бросился на Тристана с одной только тростью. И победил его. Представляешь, Ариэль? Одной тростью против шпаги.

Ариэль долго молчал. Его прозрачный силуэт в венецианском зеркале колебался, как пламя свечи:

— Я предупреждал вас, моя госпожа. Эта затея с ключом зашла слишком далеко. Город на грани. Виндфорд теперь точно что-то подозревает. Пора заканчивать.

Бланш тяжело вздохнула:

— Ты прав. Завтра я объявлю, что ключ найден, и игра окончена. Но… — она повернулась к зеркалу, в голубых глазах горело упрямство: — Я хочу встретиться с ним. В человеческом облике. Хочу посмотреть ему в глаза и лично поблагодарить.

Ариэль издал звук, очень похожий на тяжёлый вздох:

— Это крайне неразумно, госпожа. Он авантюрист. Возможно, опасный человек.

— Возможно, — мягко улыбнулась Бланш. — Но он единственный, кто рискнул своей шкурой ради обычной белой кошки. Найди его, Ариэль. Пожалуйста.

Дух-дворецкий склонил голову, хотя было видно, что идея ему крайне не по душе.

— Как прикажете.

***

В это же время в сыром пахнущем плесенью подвале под складом накалялась совсем другая буря.

— Ты безмозглый идиот! — почти кричала Робин, меряя шагами тесное помещение. — Мы должны были тихо уйти из города, а ты кинулся спасать эту чёртову кошку! Теперь нас ищет весь Вортимер!

Финн, чувствуя, что сейчас начнётся настоящее сражение, тихо пробормотал:

— Я… схожу наверх. Посмотрю, что творится на улицах, — и быстро исчез в люке, оставив их вдвоём.

Гидеон шагнул к Робин. Она попыталась оттолкнуть его, но он поймал её за запястья и притянул к себе.

— Робин… — прошептал он ей в губы низким, чуть хриплым голосом. — Ты права. Я рискнул. Но мы всё ещё живы. И я не смог стоять в стороне.

— Я тебя ненавижу, — выдохнула она, но уже без прежней силы.

— Знаю, — улыбнулся он и жадно поцеловал её.

Робин сначала сопротивлялась, упираясь ладонями ему в грудь, но уже через несколько секунд сама вцепилась пальцами в его волосы, срывая с него шейный шёлковый платок. Весь страх и злость вспыхнули взаимной страстью. Гидеон прижал её спиной к шершавой каменной стене, стягивая с неё жилет и рубаху. Робин в ответ рванула шнуровку его камзола, почти оторвав пуговицы. Он подхватил её под бёдра, усадил на старый крепкий ящик и вошёл в неё одним резким толчком. Робин глухо застонала, запрокидывая голову:

— Сильнее, — прошипела она, впиваясь ногтями ему в спину. — Давай… отделай меня своей тростью!

Они занимались любовью яростно и жадно. Узкое пространство подвала наполнилось тяжёлым дыханием, стонами и скрипом старого дерева под ними. Робин кусала его за плечо, чтобы не закричать слишком громко, а Гидеон шептал ей на ухо всякие пошлости.

Никто из них не заметил, как в дальнем углу, в щели между прогнившими досками, появилась большая белая кошка. Бланш замерла, не в силах отвести взгляд. Она видела всё: как Гидеон страстно целует Робин, как та выгибается ему навстречу, обхватив его ногами, как их тела двигаются в едином ритме. Кошка тихо попятилась. Ключик на ошейнике тихо зазвенел. В груди что-то болезненно сжалось и оборвалось. Она развернулась и бросилась прочь из подвала, прихрамывая обожжённой лапкой.

***

Когда Бланш приняла человеческий облик, по её щекам текли злые горячие слёзы. Ариэль мгновенно появился рядом:

— Госпожа! Что произошло?! Кто вас обидел?!

Бланш вытерла лицо тыльной стороной ладони и горько усмехнулась.

— Никто, Ариэль. Ты был прав. Все они проходимцы. Особенно этот… мистер Грей, — она подошла к зеркалу и посмотрела на своё заплаканное отражение. — Завтра же заканчиваем эту дурацкую игру. И больше никаких спасителей!

Она не успела даже расчесаться, когда раздался шум. В особняк Гринвудов стучали кулаками и прикладами мушкетов.

— Леди Бланш Гринвуд! — гремел голос Тристана Виндфорда, полный холодного, праведного гнева. — Именем Его Величества короля и Святой Англиканской Церкви, откройте дверь!

За высокой стеной собралась уже немалая толпа: стражники с мушкетами и фонарями, полусонные горожане, несколько старух и просто любопытные. Факелы бросали неровный, тревожный свет. Бланш стояла у окна второго этажа, глядя вниз. Обожжённая рука пульсировала под повязкой.

— Ариэль, — сказала она спокойно. — Готовься к обороне. Закрой все входы.

Прозрачный силуэт в зеркале склонил голову.

— Я готов, госпожа.

Снаружи Тристан уже возвысил голос, обращаясь к толпе:

— Добрые жители Вортимера! Перед нами — гнездо колдовства! Эта женщина вступила в союз с нечистой силой и насмехается над истинной верой! Я видел собственными глазами, как она принимает облик белой кошки! Если она не откроет дверь, мы будем вынуждены очистить этот дом огнём, дабы не допустить распространения дьявольской скверны!

Из толпы полетели первые факелы. Один упал на мокрую траву, второй ударился о каменную ограду. Бланш закрыла глаза.

— Ариэль… открой парадный вход.

— Госпожа! — в голосе духа прозвучало отчаяние. — Я готов погибнуть, защищая вас. Позвольте мне…

— Нет, — твёрдо ответила она. — Я не позволю тебе сгореть из-за моей гордыни. Открой дверь.

Тяжёлые дубовые створки парадного входа медленно распахнулись. Бланш стояла на пороге. Гордая, в простом тёмно-синем платье, с распущенными светлыми волосами. Тристан немедленно шагнул вперёд, за ним стражники с заряженными мушкетами.

— Леди Бланш Гринвуд! — громко и торжественно объявил он, чтобы слышали все собравшиеся. — Именем Господа нашего Иисуса Христа и Святой Церкви Англии вы обвиняетесь в колдовстве, в сношениях с дьяволом и в обмане добрых христиан этого города!

Не дожидаясь ответа, он резко схватил её за правую руку и сорвал повязку. Бланш едва сдержала болезненный вздох. На белой коже чётко проступила красная надпись.

— Смотрите же! — воскликнул Тристан, высоко поднимая её руку. — Вот явное знамение дьявольского вмешательства!

Бланш попыталась выдернуть руку.

— Это ничего не доказывает. Я просто обожглась…

— Лжёте! — Тристан вынул свой серебряный амулет. На нём крупными буквами было выгравировано: «Отойди от меня, Сатана». Он поднёс амулет прямо к её обожжённой руке, чтобы все могли сравнить: — А теперь взгляните внимательно, добрые люди! Надпись на святом амулете и след на её руке совпадают слово в слово! Особенно ясно читается «САТАНА»!

По толпе прокатился испуганный ропот. Кто-то начал громко читать молитву, кто-то закрестился.


— Вяжите её! — приказал Тристан. — Отведите колдунью в ратушу. Пусть господин судья и достойные члены магистрата решат её участь!

Стражники грубо завернули Бланш руки за спину и крепко связали верёвкой. Она не сопротивлялась, глядя на Тристана с холодным презрением.

— Вы совершаете страшную ошибку, господин Виндфорд, — тихо произнесла она.

— Ошибку совершает тот, кто отвергает истинную веру и предаётся дьяволу, — жёстко ответил он. — Да поможет нам Господь очистить этот город от скверны.

Её повели через сад. Кто-то из толпы бросил гнилое яблоко, которое размазалось по плечу платья. Бланш шла с высоко поднятой головой, хотя каждый шаг отдавался болью в обожжённой руке.

Глава 10.

Под утро, когда серый рассвет только начал пробиваться сквозь щели в потолке подвала, крышка люка скрипнула. Вниз спустился Финн, грязный, взъерошенный, с горящими глазами.
Гидеон и Робин мгновенно вскочили:

— Ну что?

Финн перевёл дыхание и выпалил одним духом:

— Леди Бланш схватили! Обвиняют в колдовстве! Тот богач, Виндфорд, ночью привёл стражу и целую толпу к её особняку. Говорит, что сам видел, как она превращается в белую кошку. Показывал всем ожог на её руке, якобы след дьявольского амулета. Её связали и увели в ратушу. Весь город на ушах. Люди говорят, что сегодня же начнётся суд…

Гидеон замер, словно получил удар в грудь.

— Бланш… — тихо повторил он. — Я чувствовал…

Робин фыркнула и скрестила руки на груди:

— Я же тебе говорила не ввязываться в это…

— В ней действительно было что-то… человеческое, — медленно проговорил Гидеон, глядя в пустоту. — Я чувствовал это. Когда она смотрела на меня… это был не просто кошачий взгляд.

Робин закатила глаза и издала короткий злой смешок:

— Боже правый, Гидеон Грей влюбился в оборотня. Это уже слишком даже для тебя, — она шагнула ближе, голос стал жёстче: — Но знаешь, что? Это нам на руку. Весь город сейчас смотрит только на эту ведьму. Про нас с тобой забыли. Мы можем спокойно выйти через восточные ворота и исчезнуть. Это наш шанс, Гай.

Гидеон покачал головой:

— Я не могу её оставить.

Робин замерла:

— Что?

— Я не могу бросить её в беде, — повторил он твёрдо. — Она ни в чём не виновата. Я не брошу её на растерзание Виндфордам.

Робин посмотрела на него так, будто видела впервые.

— Ты серьёзно? — прошептала она, а потом голос сорвался на крик: — Ты совсем рехнулся?! Из-за какой-то богатой колдуньи ты готов подставить и себя, и меня, и мальчишку?! Мы едва ноги унесли вчера, а ты хочешь лезть в ратушу?! Да пусть её повесят! Нам-то какое дело?!

Гидеон отвечал спокойно, хотя в глазах была боль:

— Я не могу, Робин. Не могу.

Робин несколько секунд смотрела на него, тяжело дыша, потом сплюнула в сторону:

— Тогда иди. Иди спасай свою белую кошечку. А я не собираюсь подыхать за твои благородные порывы. Я проберусь в её особняк, пока там никого нет, вынесу всё, что смогу унести, и уйду одна. Хоть что-то от этой проклятой затеи останется.

Она резко отвернулась, но Гидеон успел заметить, как у неё задрожали губы. Финн, который всё это время молча переводил взгляд с одного на другого, наконец тихо сказал:

— Я… я с вами, мистер Грей. Если надо будет, помогу.

Гидеон положил руку мальчику на плечо:

— Спасибо, Финн.

Робин стояла спиной к ним, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

— Делайте что хотите, — бросила она через плечо. — А я за ценностями. Когда вас повесят рядом с вашей ведьмой, я уже буду далеко от этого проклятого города.

В подвале повисла тяжёлая тишина. Робин молча развернулась и полезла наружу.

— Госпожа Робин… — сказал Финн.

— Не надо было связываться с молокососом…

— Это было грубо, госпожа.

— Я не про тебя, Финн, — огрызнулась Робин и исчезла в проеме.

Мальчик растерянно посмотрел на Гидеона, едва сдерживая слезы. Тот утерся париком — в подвале было душно — и слегка улыбнулся:

— У нас бывали размолвки и похуже. Но мы всегда воссоединялись.

— Дай-то Бог, — невесело вздохнул Финн.

— Ладно, давай подумаем, как попасть в ратушу…

***

В «Бронзовой киске» царил привычный утренний гул, но сегодня к нему примешивался высокий истеричный голос.

— Ограбили! — надрывался молодой человек лет двадцати пяти, стоя посреди зала в одной длинной сорочке и нелепых полосатых чулках. — Всё забрали, мерзавцы! Камзол, жилет, штаны, лучший парик! Даже чернильницу с пером, и ту утащили! Как я теперь покажусь в ратуше?!

Барнаби Когг-младший вытер руки о фартук и подошёл с выражением глубочайшего сочувствия на лице:

— Ай-ай-ай, мастер Скривнер, вот беда-то… — прогудел он. — А я вам вчера говорил: не стоит столько эля мешать с портвейном. Голова после такого совсем пустеет. Видать, вы сами где-то задремали, а ловкий малый и воспользовался.

— Да я не пил! — возмутился клерк, краснея до ушей. — Ну… почти. Я точно помню, что запер дверь в свою комнату!

— Конечно, конечно, — кивнул Барнаби, пряча усмешку в усы. — Только вот дверь-то, я проверял, она не заперта.

Клерк застонал и обхватил голову руками:

— Господи, как я покажусь в ратуше?

— Придется у кого-нибудь одолжиться.

— Больше ни капли портвейна в рот не возьму… — жалобно сказал Скривнер.

***

А в это время Гидеон Грей поправлял слегка великоватый парик. Тёмно-серый камзол сидел на нём сносно, хотя и немного мешковато в плечах. Белые чулки, скромные башмаки с пряжками, потёртый, но приличный плащ. На поясе дешёвая чернильница и гусиное перо.

— Ну как? — он повернулся к Финну.

Мальчишка прищурился:

— Выглядите… очень скучно, сэр.

— Отлично. Именно этого мы и добиваемся. Жди меня, присматривай за всеми. Если не появлюсь к вечеру, значит, наше предприятие потерпело крах.

— И что тогда?

— Найди Робин, она вряд ли так быстро покинет город.

Финн кивнул. Авантюрист улыбнулся и направился в сторону ратуши. Гидеон нарочно ссутулил плечи, сделал взгляд слегка расфокусированным, будто человек, который всю жизнь проводит над бумагами и уже плохо различает мир дальше кончика пера. Походка стала мелкой, торопливой, чуть шаркающей. Типичная походка мелкого служащего, который боится опоздать и при этом не хочет привлекать к себе внимания.

На площади перед ратушей всё ещё кипело. Люди собирались группами, обсуждали ночной скандал у дома Гринвудов. Кто-то уже открыто называл Бланш ведьмой, кто-то качал головой, не желая в это верить. Гидеон шёл прямо через толпу, глядя под ноги, слегка кивая сам себе, будто повторял в уме какую-то скучную инструкцию. Никто не обращал на него внимания. Один толстый купец даже едва не толкнул его плечом и не извинился, просто прошёл дальше.

У самых ступеней ратуши сердце Гидеона забилось сильнее. Прямо перед ним, в двух шагах, стоял Тристан Виндфорд. Он что-то высокомерно говорил двум стражникам, те кивали с подобострастным видом. Гидеон не стал замедлять шага. Просто продолжал идти той же суетливой походкой мелкого клерка, который опаздывает с бумагами.

Тристан на миг повернул голову в его сторону. Ледяной взгляд скользнул по серому камзолу и опущенным плечам. На долю секунды их глаза почти встретились. Гидеон вежливо, почти подобострастно, склонил голову, как и положено служке при виде важного господина, и прошёл мимо.

Тристан отвернулся, даже не кивнув. Для него этот человек был пустым местом. Очередным безликим винтиком городского механизма. Гидеон поднялся по ступеням, чувствуя, как по спине стекает тонкая струйка пота. Только зайдя внутрь и свернув за угол, он позволил себе тихо выдохнуть и слегка расправить плечи.

Ратуша была тёмной и мрачной. Её построили ещё при короле Гарри Медном Носе. Уже при его дочери, королеве-деве, надстроили второй этаж и установили часы на башне. Во время войны здесь располагался штаб армии Парламента, и тогда ратуша сильно пострадала от пушечных ядер. Ныне её, конечно, отремонтировали, и выглядела она подобно старой вдове: кое-где обветшала, но держалась с достоинством. Гидеон никогда не бывал внутри, но прекрасно знал устройство её товарок в других городах. Потому он свернул налево, к лестнице в подвал. Именно там была тюрьма, именно там должны были содержать несчастную леди Бланш.


Гидеон шагнул в проём и оказался на узкой каменной лестнице, круто уходящей вниз. Ступени были выщерблены временем, края стёрты до блеска бесчисленными ногами. Сырость поднималась навстречу, смешанная с запахом плесени, старого камня и ещё чего-то кисловатого. Единственный факел в железном кольце чадил на стене, отбрасывая прыгающие тени.

Гидеон спускался медленно, стараясь ступать бесшумно. У подножия лестницы он замер и прислушался. Где-то внизу монотонно капала вода и слышались голоса. Двое мужчин негромко говорили, пересыпая речь ленивыми проклятиями. Стражники. Гидеон осторожно выглянул из-за угла.

Подвал оказался низким, со сводчатым потолком из тёмных камней. Вдоль стен тянулись тяжёлые железные двери с крошечными смотровыми окошками. В дальнем конце горел ещё один факел. Двое стражников сидели на грубо сколоченной скамье у бочки с водой и тихонько переговаривались. Больше никого. Если бы у него была компания, они могли бы справиться с ними за пару мгновений. Гидеон быстро осмотрел двери с небольшими зарешеченными окнами. Только из одной, что возле стражи, растекался тусклый свет. Значит, леди-кошка там.

Он натянул на лицо выражение усталой озабоченности, придал голосу тусклую служебную интонацию и шагнул вперёд.

— Доброго утра, господа, — сказал он вежливо. — Меня прислал судья Виндфорд. Нужно записать показания заключённой перед судом. Бумаги у меня вот…

Он похлопал себя по папке и уже сделал шаг к камере, как из-за спины раздался тяжёлый, спокойный голос, от которого у Гидеона мгновенно похолодело под ложечкой:

— Я не посылал никаких клерков. Кто ты такой?

Гидеон медленно обернулся. В проёме лестницы стоял мужчина лет пятидесяти, в строгом чёрном плаще и судейской мантии. Сухое аскетичное лицо с глубокими морщинами у губ, тонкие плотно сжатые губы и холодные серые глаза, которые смотрели так, будто видели насквозь. Сайлас Виндфорд.

— Постой… я знаю тебя… — сказал он тихо.

— Боюсь, вы обознались, господин, — пробормотал Гидеон, покрывшись холодным потом.

— Я никогда ничего не забываю, — зло сверкнув глазами ответил судья. — Ты… ты проклятый мошенник, что обокрал мою супругу! Стража, чего расселись? Хватайте его!

Гидеон бросился бежать вперед, надеясь сбить с ног сэра Сайласа и выскочить наружу. Но один из стражей прыгнул, схватил его рукой за лодыжку. Они вдвоем рухнули лицом вниз. Второй страж подскочил и ударил авантюриста под дых тяжелым ботинком. Гидеон забился на полу, как рыба, выброшенная на берег. Он увидел дорогие туфли господина судьи прямо перед своим лицом.

— Никогда бы не подумал, что ты сам явишься ко мне в тюрьму, негодяй. — Сайлас Виндфорд наклонился, и его холодный голос стал почти ласковым. — Но Господь — лучший из судей, и Он никогда не ошибается. Он привёл тебя сюда, чтобы ты получил сполна за все свои грехи. Что ж, я не стану перечить Его воле.

Гидеон выругался про себя. С лестницы доносились шаги — это, услышав шум, в подвал бежала подмога. Когда авантюриста подняли, он встретился взглядом с младшим Виндфордом. Тот вздрогнул и побагровел от ярости:

— Отец… то есть… господин судья… это пособник дьявола!

Сайлас повернулся к сыну, нахмурив брови:

— Не понимаю, о чём ты.

— Вчера он пытался помешать Божественному Правосудию! Он помог ведьме сбежать!

Судья медленно перевёл взгляд на Гидеона. В его серых глазах застыла такая тяжесть, будто на плечи юноши обрушились скрижали Закона, высеченные на горе Синай.

— Я всегда говорил: всякое зло порождает ещё большее, — произнёс Сайлас тихо. — И рано или поздно всякий преступник становится слугой сатаны. В камеру его! Сегодня заседания не будет. Завтра они предстанут перед судом вдвоём.

Стражники грубо втолкнули Гидеона в соседнюю с Бланш камеру. Тяжёлая дверь захлопнулась. Засов лязгнул, будто удар похоронного колокола.

Глава 11.

Несмотря на разгар лета, сегодня было сумрачно, будто осенью. Мягкий ветер лениво гнал по небу хмурые облака. Робин притаилась за углом соседнего дома, наблюдая за особняком Гринвудов. Дом уже обыскали. Под личным присмотром судьи Сайласа Виндфорда стража перевернула всё вверх дном, но, как она слышала на рынке, «ничего дьявольского не нашли». Тем не менее, вокруг особняка теперь постоянно дежурили четверо стражников. Двое у главных ворот, ещё двое медленно обходили стену сада.



Робин выждала момент. Когда оба патрульных завернули за дальний угол, она быстро вышла из укрытия, подобрала с земли увесистый камень и с силой швырнула его через улицу в пустой переулок. Громкий стук эхом разнёсся между домами.



— Эй! Кто там? — крикнул один из стражников у ворот.



— Опять мальчишки балуют, — проворчал второй. — Но надо проверить.



Как только они отошли, Робин бесшумно перебежала дорогу, ловко перемахнула невысокий участок стены, заросший плющом, и оказалась в саду. Она двигалась быстро и низко, прячась за кустами.



Одно из окон на первом этаже было приоткрыто. Видимо, после обыска слуги или стража забыли его закрыть. Робин подтянулась, перекинула ногу через подоконник и тихо спрыгнула внутрь. Едва её стопы коснулись пола, окно за спиной с резким стуком захлопнулось. Задвижка щёлкнула сама собой. Робин мгновенно обернулась, выхватив нож.



— Что за…



В доме было светло: дневной свет проникал через щели в шторах. Но воздух внезапно стал тяжёлым и холодным. Половицы в коридоре тихо скрипнули, хотя там никого не было.

Она метнулась к двери. Та захлопнулась прямо перед ней. Засов задвинулся с металлическим лязгом.



Робин бросилась к следующей комнате — та же история. Двери закрывались одна за другой, отрезая пути. С полки сорвался тяжёлый серебряный подсвечник и полетел прямо в неё. Робин едва успела пригнуться, металл с грохотом врезался в стену.



— Кишки Господни! — выругалась она сквозь зубы.



Дом оживал. Стулья скрежетали по полу, будто кто-то невидимый двигал их, преграждая дорогу. Двери хлопали, как крылья огромной птицы. В воздухе разнёсся низкий протяжный стон, словно старые балки стонали от боли.



Робин бегом петляла по коридорам. Сердце колотилось уже не от азарта, а от настоящего, первобытного ужаса. Она, пережившая чуму в мёртвом городе, сейчас чувствовала, как по спине ползут мурашки. Наконец она ворвалась в спальню и захлопнула за собой дверь. На несколько мгновений всё стихло.



Робин тяжело дышала, оглядываясь. Большое венецианское зеркало тускло блестело в дневном свете. Кровать с балдахином, туалетный столик, ковёр… Всё выглядело совершенно обыденно. Щелкнул засов на двери. Окно захлопнулось. Ставни встали на место с деревянным стуком. Комната погрузилась в полумрак. Робин медленно отступила от окна, сжимая нож. Голос предательски дрожал:



— Выходи, тварь… Я тебя не боюсь.



В ответ раздался тихий шелестящий смешок, будто сухие листья прошуршали по стеклу. Она попятилась и упала на колени возле кровати. В голове всплыли давние, почти забытые слова.



— Ангел мой хранитель… — прошептала она, сжимая руки у груди. — Не оставь меня, грешную. Я знаю, я воровка, я много зла сотворила… Но ты когда-то пел мне в той проклятой церкви. Не оставь меня и сейчас. Прошу тебя…



В комнате стало ощутимо холоднее. Робин подняла взгляд и задрожала. В венецианском зеркале, где должно было быть лишь её отражение, виднелся полупрозрачный силуэт.



— Вот это да… — произнёс мягкий, с лёгким эхом, голос. — Набожная воровка. И молится так искренне. Я, признаться, не ожидал.



Робин вскочила на ноги, выставив нож вперёд:



— Кто ты?! Демон? Дух этой проклятой ведьмы?!



Силуэт слегка поклонился:



— Ариэль, к вашим услугам. Дух-дворецкий дома Гринвудов. А ваше лицо мне смутно знакомо. Я совершенно точно видел эти глаза раньше.



Робин сглотнула:



— Это ты… всё это устроил?



— Дом слушается меня, — спокойно ответил Ариэль. — А вы забрались в дом моей госпожи, пока её держат в тюрьме по ложному обвинению. Я защищаю то, что мне поручено.



Робин сделала шаг ближе к зеркалу, хотя колени всё ещё дрожали:



— Отпусти меня… Я просто уйду.



— И потом донесете об этом в магистрат? Я не хочу, чтобы особняк подожгли.



— Я не стукачка, — отрезала Робин.



— Возможно, но я бы не стал рисковать. Но все же, где я вас мог видеть?



Робин, стараясь унять сильно бьющееся сердце, села возле туалетного столика.



— На вас лица нет, госпожа Воровка… — сочувственно сказал Ариэль. — Не желаете чаю?



— Я не аристократка… Никогда его не пробовала.



— Очень рекомендую. У меня есть редкий черный сорт, в Китае его называют «Бохи». Удивительная вещь, как говорят. Я, признаться, сам его тоже не пробовал. Но запах просто великолепен.



Робин почувствовала, как устала. Причем не физически, а морально. Этот проклятый город будто высасывал все ее надежды и мечты. Она только кивнула в ответ на предложение странного духа. Хуже все равно не будет.



Робин не успела ничего сказать, как услышала лёгкий звон фарфора. Она обернулась. На туалетном столике, где ещё мгновение назад ничего не было, появился тонкий чайник с блюдцем. Рядом аккуратно стояла чашка, сахарница с серебряными щипчиками и маленькая тарелка с тремя пирожными, посыпанными сахарной пудрой.



Пар от чайника поднимался тонкой струйкой. Запах был незнакомым, но приятным: чуть дымный, с оттенком сухофруктов. Робин нерешительно взяла чашку. Фарфор был тонким, почти прозрачным на просвет. Она осторожно отпила. Горячий, слегка терпкий, с едва уловимой сладостью. Робин удивилась.



— А ведь вкусно, — призналась она, делая ещё глоток. — Никогда не думала, что травяной отвар может быть так хорош.



— Вы представляете, сколько стоит этот лист, госпожа Воровка? — с лёгкой иронией отозвался Ариэль. — Ваш глоток равен целому дню работы портового грузчика.



Робин фыркнула, но чай допила до дна, не торопясь. Она взяла пирожное. Нежное маслянистое тесто таяло на языке, сахарная пудра щекотала губы. Она съела все три, не оставив ни крошки.



— Может быть, ещё? — вежливо спросил Ариэль.



— Хватит, — ответила Робин, сыто рыгнув. — Что ты намерен делать дальше? Может, отпустишь? Клянусь, я никому ничего не скажу.



— Я подумаю. Поймите меня правильно, цена моей ошибки может быть слишком велика.



— Отпусти меня! — разозлилась Робин. — Ты, старое привидение! Я просто хочу уйти из этого проклятого городишки!



Она со злостью ударила кулаком в зеркало. Муранское стекло выдержало, но по всему дому пошла дрожь.



— Прошу, не делайте этого!



Глаза Робин азартно заблестели:



— Так значит, вот твоя Ахилессова подмышка!



— Пята, госпожа… Да, это так… Прошу, хватит!



Робин снова ударила, Ариэль застонал.



— Отпусти меня, — сказала Робин.



— Боюсь, вы не оставляете мне выбора, — пробормотал Ариэль.



Серебряный чайник, только что стоявший на столике, взмыл в воздух и с глухим звоном обрушился на затылок Робин. Она не успела даже вскрикнуть. Тьма захлестнула взор, и она осела на пол, уронив нож.



— Ну вот… — расстроился дух-дворецкий. — А мы только начали находить общий язык…



***

Робин очнулась от глухой пульсирующей боли в затылке. В голове гудело, перед глазами плыли тёмные пятна, которые медленно обретали очертания. Она приподняла голову и зашипела сквозь зубы. Рука сама потянулась к затылку, голова оказалась забинтована.



— Чтоб тебя черти в Преисподней драли… — прохрипела она, с трудом садясь.



Комната была незнакомой. Маленькая, с низким потолком, без окон. Только большая двуспальная кровать. У стены, на массивном дубовом комоде, стояло старинное серебряное зеркало в тяжёлой резной раме. Робин попыталась подняться на ноги, но голова закружилась, и она снова опустилась на колени, удерживаясь рукой за край комода. Её ножа при ней не было. Только пустые ножны у пояса.



— Ариэль! — крикнула она в пустоту. — Где ты, трусливая тварь?! Выходи!



Тишина. Робин перевела дыхание и снова попыталась встать. На этот раз удалось. Она оперлась спиной о стену, ощупывая глазами комнату. Старое, заброшенное место, не похожее на остальные комнаты особняка. Пыль толстым слоем лежала на полу и комоде.



— Я знаю, ты здесь, — сказала она уже тише, обращаясь к зеркалу. — Смеёшься надо мной, да?



— Отнюдь, — послышался голос. — Мне искренне жаль вас. Вы столь молоды и красивы по человеческим меркам. И при этом встали на опасный путь воровства. Я, в самом деле, ничего не имею против. Пока вы не воруете то, что мне поручено охранять.



Робин вздрогнула. В этой комнате голос духа был другим. Более тихим, шелестящим, будто легкий ветерок. И таким смутно знакомым. У девушки даже немного защемило в груди от странной грусти. Она присела на кровать. Судя по всему, это была вторая спальня, более аскетичная, но все же не для прислуги.



— Здесь спала леди Арабелла, — будто читая ее мысли, пояснил Ариэль. — В это зеркало можете бить сколько угодно, мне это не повредит.



— Она явно не любила солнечный свет, — задумчиво сказала Робин, упав спиной на постель.



— Так и есть. Ночью у нее было… много работы. И она не любила, когда солнечные лучи мешают ей спать днем.



— Так, значит, я и правда в логове ведьмы?



— В этом доме не принято столь грубое выражение. Мы говорим: «Женщины знания».



— Значит, леди Бланш судят за дело?



— Я не вижу преступления в том, что делала госпожа Арабелла. Она никому не причинила вреда своими действиями, наоборот, многих спасла. Что касается молодой хозяйки, это еще дальше от истины. Она не владеет знаниями старой госпожи.



— Но разве она не превращается в кошку?



— Да, но это не ее вина. Такой ее сделала леди Арабелла.



— Зачем?!



— Ей нужна была помощница в ее… работе. Важно, чтобы она имела кошачью природу. Эти животные с давних времен проводники между мирами.



— И она ради этого заколдовала свою родственницу?!



— Боюсь, подробности мне неизвестны. Я сам появился здесь немного позже.



Робин несколько мгновений молчала, переваривая услышанное. Она сидела на краю кровати, обхватив голову руками, и смотрела в пол. Пульс в затылке отдавался глухой болью.



— Никогда не думала, что окажусь в детской сказке… Ведьмы, оборотни и старинный особняк с призраком. Такие истории любил рассказывать мой дед.



Ариэль издал тихий мелодичный смешок:



— Призрак? Увы, госпожа Воровка, это не так. И этому особняку от силы лет пятьдесят.



Робин подняла голову, прищурилась.



— А ты? Ты сколько тут?



— О, я появился позже, — голос Ариэля стал задумчивым, будто он перебирал старые воспоминания. — Несколько лет… Вроде бы так. Моя память, как ветер. Воспоминания кружатся, как осенние листья в парке.



— И чем же ты занимался до того, как оказался здесь? — Робин старалась говорить равнодушно, но любопытство уже взяло верх. К тому же этот голос. Он казался ей все более знакомым.



— Это долгая история, — мягко прошелестел Ариэль. — Я был то там, то здесь. А потом леди Арабелла сделала мне предложение, от которого я не смог отказаться.



— Золото?



— Нет, — в голосе духа послышалась лёгкая усмешка. — Возможность жить дальше. Я постепенно покидал этот мир.



Робин попыталась встать. Голова кружилась, но уже не так сильно.



— Я голодна, — сказала она. — Если собираешься держать меня здесь, покорми.



— Уже, — ответил Ариэль.



Робин обернулась. На туалетном столике появилась тарелка с тушёным мясом, ломоть хлеба и кувшин с водой. Пар поднимался, будто еду только что сняли с огня.



Робин принялась за еду с голодной жадностью, не обращая внимания на приличия. Мясо было мягким, хлеб свежим. Ариэль молчал, пока она ела, только иногда лёгкое дуновение проходило по комнате, словно он проверял, всё ли в порядке.



Робин съела всё до последней крошки, выпила воду и откинулась на спинку стула, прикрыв глаза. Сытость навалилась вместе с тяжелой усталостью. Веки стали свинцовыми.



— Я посплю, — пробормотала она. — Если попытаешься придушить, я тебя из-под земли достану, понял?



— Спите, госпожа, — ответил Ариэль с едва уловимой нежностью в голосе. — Вам это необходимо.



Она с трудом доковыляла до кровати и рухнула на неё, не раздеваясь. Подушка пахла лавандой и старой пылью, но Робин было всё равно. Усталость взяла своё. Она провалилась в сон почти мгновенно.



Ей снилась заброшенная церковь. Сырой камень, плесень, старая пыль и едва уловимый сладковатый привкус, который остаётся в воздухе, когда рядом много мёртвых тел. Холод пробирал до костей, даже сквозь сон. Робин стояла посреди нефа, босая, в одной рваной рубашке, как тогда, много лет назад.



В церкви было сумрачно. Готические окна-ланцеты почти не пропускали света: стекла в них были мутными, покрытыми вековой грязью. Только в одном окне, в боковом приделе, ещё теплился слабый отсвет. Это был старый витраж, чудом уцелевший после того, как церковь перестроили из католической в англиканскую. Робин медленно пошла к нему, чувствуя под ногами холод каменных плит. Где-то наверху скрипели дубовые балки, и ветер завывал в щелях. Она подошла ближе и подняла голову.



Ангел смотрел на неё сверху вниз. Он был прекрасен. Витраж изображал архангела в длинных золотых одеждах, с распростёртыми крыльями, которые переливались глубоким синим и пурпурным. Его лицо было спокойным и добрым, а глаза ярко-голубыми, будто кусочки неба, застывшие в стекле. Солнечный свет, пробиваясь сквозь витраж, окрашивал пол у ног Робин в алый и золотой.



Ангел тихо пел. Робин замерла, боясь дышать. Голос был тихим, чистым, без единой фальшивой ноты. Это была колыбельная, песня без слов, одна лишь мелодия, которую она помнила с детства. Она текла сквозь холодный воздух, согревая его, будто живой огонь.



Робин еще раз посмотрела на него и вздрогнула. До нее только сейчас дошло, что у ее хранителя было такое же лицо, как у Тристана Виндфорда: бледное, обрамлённое белокурыми волосами, с тонкими плотно сжатыми губами и голубыми глазами. Только в нём не было злости и высокомерия. Но все равно, как так?! Робин закричала в испуге и вынырнула из пучины забытия.



Она лежала на кровати в спальне леди Арабеллы, тяжело дыша, вся в холодном поту. Рука судорожно сжимала край подушки. Но колыбельная никуда не делась, кто-то продолжал ее петь тихим шелестящим голосом.



— Ариэль? — удивилась Робин.



Песня прервалась.



— Я тебя вспомнил, девочка… — тихо отозвался Ариэль. — Как ты изменилась… Теперь такая взрослая.



По щеках Робин покатились крупные горячие слезы, но она чувствовала не горечь, а облегчение.



— Я искала тебя… Столько лет… — говорила она и чувствовала, как к ней нежно прикасаются чьи-то невидимые руки.

Глава 12.

В подземелье ратуши Вортимера время текло иначе. Здесь не было утра и вечера. Здесь царил вечный полумрак. Воздух стоял тяжёлый, спёртый, пропитанный запахом плесени и ржавчины. Гидеон сидел на каменном полу, прислонившись спиной к холодной стене. Он уже давно перестал считать часы. Серая крыса прошмыгнула в углу, но он даже не повернул головы. Он думал о Робин, о Финне, о том, как глупо всё обернулось, и о том, что он, возможно, увидит дневной свет только в день повешения.

И тут из-за стены донеслись еле слышные всхлипывания. Гидеон обратился в слух. Звуки исходили из камеры, где держали леди Бланш. Гидеону так и не довелось увидеть ее в человеческом обличье. Но он живо представил, как она сидит несчастная и измученная. И на его глазах тоже выступили слезы, так всегда бывало, когда он представлял себя на месте другого. Он прильнул к стене, стараясь говорить как можно тише, чтобы не разбудить стражу:

— Леди Бланш? Вы здесь? Вы слышите меня?

Плач стих. Повисла напряжённая тишина. Потом он услышал её голос, такой несомненно принадлежал красивой молодой особе:

— Убирайся.

Гидеон замер. Он явно не ожидал подобного ответа.

— Я… я просто хотел узнать, всё ли с вами в порядке.

— В порядке?! — её шёпот дрожал от гнева. — Ты спрашиваешь, в порядке ли я? Я в тюрьме, на мне цепи, меня будут судить как ведьму и повесят, или ещё что похуже придумают. И ты, с твоей… с твоей девицей… смеешь спрашивать, в порядке ли я?

— С моей девицей? Я здесь один, госпожа.

— Я вас видела вдвоем. Сначала думала, что ты другой, лучше, чем прочие женихи. А ты...

— Я не имел намерения на вас жениться, леди Бланш...

— Я уже это поняла. А что ты тогда хотел?

Гидеон вздохнул и задумался. Действительно, а что он тогда хотел? Но леди за стеной ждала ответа, и он вопреки своей привычке решил сказать правду:

— Мы с моей подругой хотели вас обокрасть... Но позже я... не знаю, что я хотел.

— Так и знала. Никому нельзя доверять...

— Простите меня, я лишь слабый человек.

Бланш не ответила. Долгая тишина, в которой слышно было только, как она тяжело дышит. Наконец, она выдохнула, и голос её стал глуше, будто она прижималась лицом к стене:

— Они надели на меня ошейник.

Гидеон нахмурился:

— Ошейник?

— Серебряный, — её голос дрожал, — с выгравированными псалмами. Он… он не даёт мне превратиться. Я чувствую его постоянно. Он жжёт, как огонь, даже когда не двигаюсь. А когда пытаюсь призвать свою вторую природу… — она замолчала, с трудом сглатывая. — Боль такая, будто мне в горло вбили раскалённый гвоздь.

Гидеон сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Это зверство, — прошептал он с такой холодной яростью, какой она от него не ожидала. — Они звери... Хотя я даже о зверях не могу судить столь строго.

— Мне больно, — прошептала Бланш. — Я не могу спать, не могу думать… Я даже плачу от боли, а это так унизительно.

Она замолчала, и Гидеон услышал, как она судорожно вздохнула.

— Знаешь, — добавила она с горькой усмешкой, — вчера я думала, что ты другой. Что ты… что ты не такой, как все эти охотники за приданым и фанатики. А оказалось, что ты просто очередной проходимец. Только более красноречивый.

Гидеон хотел возразить, но понял, что любые слова сейчас прозвучат как оправдания. Он прижался лбом к стене и ответил:

— Но я здесь, рядом с вами, в той же тюрьме, и меня тоже повесят, если им вздумается. У меня нет причин лгать сейчас.

Она всхлипнула и спросила:

— Зачем ты пришёл в ратушу?

— Чтобы спасти вас, — ответил он.

— Зачем?

— Потому что... я не могу оставить в беде кошку или красивую девушку...

— Ты меня не видел в человеческом обличье.

— Мне и не надо, чтобы понять, что вас надо спасать.

В темноте было слышно, как она задержала дыхание.

— Опять игры и обман, — прошептала она, но в голосе уже не было прежней злости.

— Не находите, что ставки в этой игре высоковаты?

Повисла долгая пауза. Гидеон слышал, как она шевелится, наверное, пытается сесть удобнее, и вздыхает от боли, когда ошейник касается кожи.

— Мне нужно отвлечься, — наконец сказала она. — Если я буду думать только об этом всём, я сойду с ума. Расскажи что-нибудь.

***

В большом особняке сэра Генри Эшбриджа, что стоял на тихой улице недалеко от Сент-Джеймса, маленький Гидеон впервые почувствовал, что такое сытость и чистая постель. Сэр Генри, строгий, но справедливый джентльмен, взял его в дом как слугу и компаньона для своего единственного сына Эдварда.

Мальчики были почти ровесниками, но разница между ними бросалась в глаза с первого взгляда. Гидеон был красивее и умнее, и обладал природной грацией уличной кошки. Он двигался бесшумно, улыбался обезоруживающе и запоминал всё с первого раза. Эдвард же рос тяжеловатым, медлительным и злым от постоянного сравнения.

Старый господин души не чаял в новом мальчике. Он лично проверял его успехи в латыни и фехтовании, заказывал для него одежду не хуже, чем для родного сына, и часто сажал Гидеона рядом с собой за ужином. В доме начали шептаться. Слуги переглядывались и говорили, что «молодой мистер Гидеон, похоже, не просто найдёныш». Ходили упорные слухи, что он — внебрачный сын сэра Генри от какой-то лондонской красавицы. Сам Гидеон никогда не осмеливался спросить об этом у своего доброго покровителя.

Так прошло почти десять лет. Гидеон вырос в красивого обаятельного юношу, который затмевал наследника во всём. Эдвард ненавидел его всё сильнее.

А потом в дом пришла оспа. Она уложила в постель всех, кроме Гидеона, который успел переболеть ей в детстве. И когда зараза ушла, сэр Генри так и остался лежать в постели, откуда его перенесли в могилу. У Эдварда после нее все лицо осталось покрытым шрамами и рытвинами. Он больше не мог терпеть у себя дома этого выскочку-простолюдина. Молодой господин потребовал, чтобы Гидеон немедленно убирался на все четыре стороны.

Ему было семнадцать. За спиной ничего, кроме умения нравиться и острого ума. В тот же вечер его позвала вдова покойного — леди Элизабет. Ей было за пятьдесят. Некогда красивая женщина, ныне жеманная старуха в парике и щедро напудренная, чтобы скрыть следы своей неправедной жизни. Она закрыла дверь своей гостиной, налила Гидеону вина, испытующе посмотрела на него:

— Ты можешь остаться.

— Но как же ваш сын?

Она подошла ближе, коснулась пальцами его щеки:

— Я была добра к тебе все эти годы. Теперь будь добр ко мне. И я позабочусь, чтобы ты ни в чём не нуждался, и чтобы мой дорогой сын смирился с твоим присутствием.

Гидеон долго молчал. За окном шёл холодный лондонский дождь. У него не было ни денег, ни покровителей, ни будущего. Он медленно кивнул:

— Как пожелаете, миледи.

Он слился с госпожой в своем первом в жизни поцелуе. А буквально несколько мгновений спустя и лишился девственности прямо в этом же кабинете, на шкуре медведя. Это было не так ужасно, как могло показаться. Леди Элизабет будто вновь помолодела и одарила его такой страстью, какую не способна дать иная юная девушка.

Так началась его новая жизнь. Поначалу Гидеон думал, что сможет это вынести. Леди Элизабет действительно была щедра: красивые одежды, хорошая еда, денежные подарки. Но очень скоро он понял, что стал её любимой живой игрушкой.


Сначала она требовала его только по ночам. Потом стала звать и днём. А спустя несколько месяцев начала приглашать «на чай» своих престарелых подруг — таких же богатых вдов и скучающих аристократок. Старые, напудренные, увешанные драгоценностями вдовы и дамы полусвета собирались в гостиной леди Элизабет на вечерние посиделки. Они пили шоколад, сплетничали и откровенно рассматривали Гидеона, будто он был выставленным на продажу жеребцом. Леди Элизабет гордо представляла его: «Мой протеже, дорогие, такой умный и послушный мальчик». Некоторые из гостей просили леди об услуге, чтобы юноша погостил у них дома. И добрая хозяйка никому не отказывала. Тогда Гидеону приходилось ублажать хозяйку дома, где он был гостем. Впрочем, они дошли до такого бесстыдства, что время от времени развлекались с ним прямо во время посиделок у леди Элизабет. А прочие собирались и смотрели на происходящее, будто театральное представление, и даже хлопали в ладоши.

Однажды ночью, когда леди Элизабет особенно усердно развлекалась с ним в присутствии двух своих подруг, юноша не выдержал. На следующее утро он собрал небольшой узелок и попытался уйти через чёрный ход. Но у ворот его перехватили двое лакеев, которые следили за ним. Его привели обратно в комнату, и леди Элизабет, гневная и бледная, сказала ему холодно:

— Ты никуда не уйдёшь, мой дорогой. Ты — моё сокровище, и я слишком дорого заплатила, чтобы потерять тебя. Если попытаешься ещё раз, я прикажу запереть тебя в комнате, где ты будешь ждать, когда я соизволю тебя посетить.

Он не поверил ей до тех пор, пока на следующий день ему не принесли завтрак в комнату, а дверь заперли снаружи. В комнате была кровать, стол, стул и маленькое окно, выходившее в глухой внутренний двор. Ему не давали свечей, чтобы он не мог сжечь засовы. Только пищу и воду.

Так он провёл две недели. Леди Элизабет приходила к нему по ночам, иногда одна, иногда с подругами. Они смеялись, пили вино, и Гидеон должен был развлекать их, иначе его оставляли без еды. Он научился улыбаться, когда внутри всё кипело от ярости, и говорить ласковые слова, когда ему хотелось задушить их всех.

Однажды ночью, когда Гидеон лежал без сна, прислушиваясь к звукам старого дома, он услышал странный шум. Тонкий, осторожный скрип. Кто-то двигался по коридору. Потом лёгкое царапанье у его двери, и дверь тихо открылась. Незнакомец проскользнул внутрь, бесшумный, как тень.

Гидеон замер, изображая сон. Он слышал, как незваный гость шарит по его вещам. Впрочем, тут таинственного вора ждала неудача, потому что всё ценное леди Элизабет забрала после неудачной попытки побега. Тихий голос, полный разочарования, пробормотал:

— Да тут даже медяка нет…

Гидеон медленно сел на кровати и сказал в темноту:

— Если ищешь золото, ты не туда залез. Сокровищница хозяйки в кабинете, под половицей у камина. Я видел, как она прятала туда шкатулку.

Фигура замерла. Блеснул клинок — вор выхватил нож и шагнул к кровати.

— Ты кто такой? — прошипел угрожающий шёпот. — Если врёшь, я перережу тебе глотку прежде, чем успеешь пикнуть.

— Я пленник в этом доме, и мне нечего терять, кроме собственных цепей, — ответил Гидеон спокойно. — Раз ты смог отпереть мою дверь, я выведу тебя к кабинету и покажу, где лежит шкатулка. Там несколько сотен гиней. Я видел её своими глазами.

Вор хрипло усмехнулся:

— Хочешь заманить меня в ловушку?

— Если бы хотел, просто поднял бы шум. Здесь полно лакеев и несколько псов, тебе будет трудно скрыться. Я испытываю неприязнь к хозяевам, потому искренне хочу помочь тебе. Я знаю дом, как свои пять пальцев. Все ходы, все чёрные лестницы. Я проведу тебя так, что ни одна собака не гавкнет. Если я тебе не нужен, то давай каждый пойдет своей дорогой. Я убегу, поскольку ты любезно отпер мою дверь, а чем займешься ты, уже не моя забота.

Повисла тишина. Только слышно было, как за окном шумит ветер. Потом вор, видимо, принял решение:

— Веди. Но если попробуешь предать, я тебя прирежу, даже не моргнув.

Гидеон поднялся, нащупал в темноте свои башмаки и бесшумно двинулся к двери. Вор последовал за ним.

Они прокрались по тёмным коридорам, обходя скрипучие половицы, которые Гидеон выучил наизусть за долгие годы жизни в особняке. В кабинете леди Элизабет он остановился у камина, нащупал рукой шаткую половицу и легко приподнял её. Под ней действительно лежала тяжёлая дубовая шкатулка, обитая железом. Гидеон знал, что она не заперта, леди Элизабет слишком полагалась на свою охрану.

— Она здесь, — прошептал он.

Вор подскочил, схватил шкатулку, сунул её в мешок и уже хотел бежать, но Гидеон поймал его за руку:

— Стой. Две трети твои, одна треть моя.

Вор усмехнулся:

— Я тебя прирежу и заберу все, как тебе такой дележ?

— Тогда тебе не выбраться из дома, – пожал плечами Гидеон. – И вообще ты не похож на убийцу.

Последнюю фразу юноша сказал наугад. Он, конечно, умел читать людей, но в случае вора он не видел даже его лица.

— Я дам тебе несколько гиней, остальное моё, — ответил незнакомец.

— Треть. Мне надо будет на что-то жить после побега, добрый сэр.

— Я не добрый... И не... Не важно. Столкуемся, когда выберемся отсюда.

Гидеон провел невольного сообщника через весь дом. Они выскользнули через чёрный ход, и никто не заметил их ухода.

Только утром леди Элизабет нашла разграбленный кабинет и пустую комнату своего любимого пленника. Она подняла такой крик, что перебудила весь квартал, но кричать было уже поздно.

А в это время на задворках Лондона, в сыром переулке, Гидеон и его неожиданный спаситель делили добычу. Он высыпал золото из шкатулки на грязную рогожу и насчитал почти триста гиней.

— Не многовато ли тебе? — спросил вор.

Гидеон подумал и ответил:

— Я вовсе готов отказаться от своей доли. Но при одном условии.

— Это при каком?

— Ты возьмешь меня с собой и научишь всему. Я учился совершенно бесполезным наукам все эти годы. А те, что могут принести мне прибыль, обошли стороной. Меня восхищает твое умение проникать в чужие дома и брать то, что принадлежит таким, как мы, по праву. Я хочу быть вором!

Вор искренне рассмеялся. Так сильно, что шляпа упала с головы, и Гидеон впервые смог увидеть его лицо. Это был совсем юный и симпатичный молодой человек со шрамом на щеке.

— Юный барин решил поиграть в разбойника?

Гидеон серьезно посмотрел в глаза новому знакомому и ответил:

— Весь мир театр, в нем женщины, мужчины — все актеры.

Вор вздрогнул от его слов:

— Как ты догадался?

— О том, что ты женщина? У меня особый кошачий нюх. Чувствую тонкий аромат, подобно тому, как коты чуют спрятанную рыбу.

— Ладно, — ответила девушка. – Только без глупостей. Полезешь ко мне, отрежу твои... кошачьи шарики.

Гидеон широко улыбнулся и церемонно поклонился девушке:

— Меня зовут Гидеон Грей.

— Робин... Робин Марш.

Так они стали путешествовать вместе. Гидеон схватывал все на лету. Но оказалось, что его преимущество в другом. Он умел входить в доверие к людям, нравился женщинам. Потому после года воровства сообщники изменили тактику. Отныне Гидеон втирался в доверие к вдовам, получал от них богатые подарки и исчезал. Если вдова пускала его в свой дом, то они его еще и обчищали. Так они и жили, пока почтенную вдову Маргарет Хьюз не постиг удар, когда она застала этих двоих, уносящих ее ценности. И пока они не оказались в городе Вортимер.


***

— Захватывающая история, — сказала леди Бланш. — Словно одна испанская книга, что мне довелось читать.

Гидеон прижался лбом к холодному камню, стараясь говорить как можно тише, чтобы не привлекать стражу:

— И правдивая, леди. Я не солгал вам ни единым словом. Теперь вы знаете обо мне всё.

На той стороне послышался шорох. Леди Бланш, видимо, попыталась сменить позу, но ошейник звякнул о цепь, и она тихо зашипела от боли. Помолчав, она спросила:

— А где сейчас твоя подруга? Та, с которой ты путешествуешь?

Гидеон вздохнул и провёл ладонью по лицу.

— Мы расстались. Поссорились, если точнее.

— Из-за чего же?

— Из-за вас, леди Бланш. — Он услышал, как она затаила дыхание. — Она сочла моё намерение спасти вас безрассудным и ушла своей дорогой. Мы не сошлись в том, что важнее: осторожность или честь.

Бланш тихо, почти грустно рассмеялась:

— После стольких лет совместных странствий вы так легко разошлись? Я думала, у таких, как вы, всё крепче.

— Мы не раз ссорились, — признался Гидеон. — И даже расставались. Но всякий раз находили друг друга снова. Она — единственный человек, с которым я делю и хлеб, и опасность, и удачу.

— Тогда почему же ты до сих пор не взял её в жёны? — спросила Бланш с искренним любопытством.

Гидеон усмехнулся в темноту:

— Она не желает даже слышать об этом. Мы с ней слишком разные, чтобы быть мужем и женой. Робин ищет лишь покоя и тихой жизни. Если бы я не был столь расточителен, она давно бы накопила денег, открыла бы трактир где-нибудь в глуши и жила бы в довольстве. Но, разумеется, одна. Она из тех женщин, что в гордости своей не терпят мужчину рядом. Я — редкое исключение. И, кажется, это её главная мука.

Он помолчал и добавил уже тише, будто говоря с самим собой:

— Но если я не выберусь отсюда, ей не придётся больше терпеть меня. Возможно, это к лучшему.

За стеной тихо звякнули цепи и послышался тихий вздох.

В коридоре раздались шаги. Видимо, пришло время допроса.

Глава 13.

Робин сделала ещё один глоток чая и прищурилась, глядя в старое зеркало:

— Скажи мне вот что… Почему ты так похож на Тристана Виндфорда?

Ариэль издал тихий шелестящий смешок:

— Моя наивная девочка. У меня нет тела, а следовательно, и человеческого лица. Я всего лишь тень, сгусток воздуха. Никакого отношения к тому ангелу на фреске я не имею.

Робин нахмурилась:

— Тогда почему ангел так похож?

— Потому что Виндфорды — существа чрезвычайно тщеславные. Когда они перестраивали церковь в Стоук-Холлоу, то в порыве гордыни выписали искусного мастера из Фландрии. Довольно дорогое удовольствие. Прапрадед Тристана позировал лично. «Сделайте архангела похожим на меня», — сказал он. Фламандец, надо отдать ему должное, выполнил заказ с величайшей точностью и изяществом.

Робин фыркнула и зло стукнула чашкой:

— Лицемерные ублюдки… Малюют себя ангелами, а сами людей казнят.

Ариэль тихо ответил:

— Они вдвойне предатели. Когда-то давно их род служил… скажем так, предыдущему хозяину этих земель. Приносили жертвы на вершинах холмов и скал, просили попутного ветра. А когда пришли люди с крестами и новыми гимнами, они первыми встали на колени перед новым богом.

— Вот оно что… Служили дьяволу, а потом переметнулись? — Робин сплюнула в пыльный угол и криво усмехнулась, отчего шрам на её щеке дернулся. — А наш ангел на витраже, значит, писан с их рожи? Прекрасно. Выходит, я в той церкви не Богу молилась, а смотрела в глаза Лукавому?

Ариэль невесомо вздохнул:

— Они служили мне. Но поверь, девочка, я уж точно не дьявол.

Робин вздрогнула, едва не уронив фарфоровую чашку:

— Так ты фея?

— Нас иногда тоже так называют.

— Но почему ты решил мне помочь?

— Потому что ты позвала меня. Помнишь?

Глаза Робин стали мокрыми. Она сглотнула комок. Зеркало подернулось рябью, и она увидела саму себя много лет назад.

Церковь в Стоук-Холлоу пахла сыростью, плесенью и сладковатым тленом. Маленькая Робин, босая, в одной рваной рубашке, стояла посреди нефа и дрожала.

Она не знала, зачем пришла сюда. Просто больше некуда было идти. Её семья умерла. Все. Отец, мать, братья, даже старая нянька. Робин была одна, и в её груди больше не осталось ни веры, ни страха. Только пустота и холод.

— Нет Бога… — прошептала она беззвучно. — Если бы Он был, то не допустил бы…

Она хотела заплакать, но слёз не было. Она хотела закричать, но голос пропал. Тогда, чтобы не сойти с ума, она закрыла глаза и вспомнила деда. Старый, седой, пахнущий вереском и дымом, он сидел у очага и рассказывал сказки. Про эльфов, про лесных духов, про старого волшебника, кто живёт на Скале Ветров.

— Если будет совсем худо, внучка, — говорил он, гладя её по голове, — позови его. Он услышит. Он добрый, хоть и не от мира сего. Позови — и он унесёт тебя в страну, где нет ни горя, ни болезней.

У Робин слезы потекли по щекам:

— … Волшебник… Ты слышишь меня? Я… я больше не могу… Забери меня отсюда... Пожалуйста… Забери…

Тишина. Только ветер завывал в щелях, да где-то наверху скрипели балки. Ничего не произошло. Она осталась здесь, в этом мёртвом городе, среди трупов и крыс. Робин разрыдалась в голос, упав коленями на холодные каменные плиты.

А потом солнце пробилось сквозь тучи. Луч упал на витраж, и стекло загорелось глубоким синим и золотым. Ангел будто ожил. И в тот же миг откуда-то сверху, из-под самого свода, раздался тихий голос. Робин подняла голову и всмотрелась в сияющее стекло. Ангел не сделал ничего из того, о чем она просила. Но он запел. И эта песня принесла тепло, которое согрело её заледеневшую душу.

Робин моргнула, зеркало снова стало отражать спальню.

— Получается, ты — волшебник Вортимер! Я всегда удивлялась, почему ты носишь имя, как у города.

— Я не волшебник, девочка. Хотя мне лестно, что я остался в людской памяти хотя бы в таком виде. Что касается города, то все обстоит ровно наоборот: это его назвали моим именем. Впрочем, это уже не важно. Теперь я — Ариэль.

Девушка молча сидела, глубоко задумавшись. Чай давно остыл.

— А как ты оказался в зеркале? — спросила, наконец, она.

— Меня забыли. А когда нас забывают, мы умираем. Я почти умер, когда меня нашла Арабелла. Она предложила сделку: она сохранит мне жизнь. Но я буду служить ей дворецким. И она заключила меня в зеркало. Пока оно цело, я буду жить. Так что нет больше никакого Вортимера, повелителя ветров. Я просто домашний дух Ариэль. Поверь мне, это не так ужасно, как кажется.

— Если бы я служила тебе, то никогда бы не предала! — стукнула кулаком по столику Робин.

— Моя самоотверженная девочка… Будь у меня глаза, я бы, наверно, расплакался.

Робин снова замолчала. Тишину нарушил тихий скрип половиц. Робин подскочила на месте, рука скользнула в поисках оружия.

— У нас гости, — тихо прошелестел Ариэль.

— Куда ты спрятал мой нож? — прошептала девушка.

— Вот он…

Робин почувствовала, как ее привычное оружие возникло из воздуха и оказалось в руке.

Глава 14.

Зал суда на втором этаже ратуши был мрачен и строг, как сама пуританская совесть. Тяжёлые дубовые панели, почерневшие от времени и дыма каминов, поглощали свет, и даже полуденное солнце, пробивавшееся сквозь узкие стрельчатые окна, казалось здесь бледным и больным. Длинный стол, покрытый вытертым зелёным сукном, за которым восседал судья Сайлас Виндфорд, походил скорее на алтарь. По правую руку от судьи стоял его сын Тристан. Его красивое лицо было искажено ненавистью. Секретарь суда, тщедушный человечек с очками на кончике носа, сидел на отдельной скамье, готовый стенографировать каждое слово. У стен застыли четверо стражников.

В центре зала, на простом деревянном стуле с высокой спинкой, сидела леди Бланш Гринвуд. Руки её были скованы спереди тяжёлой цепью, а на тонкой шее поблескивал серебряный ошейник. Он был тесен — она то и дело чуть поводила плечами, будто пыталась сбросить его, но серебро лишь больнее впивалось в кожу. Бланш молчала, глядя в окно, за которым виднелось серое небо Вортимера.

У стены, прикованный к железному кольцу в полу, сидел Гидеон Грей. Камзол его был изорван, на голове не было парика, а на щеке алел свежий кровоподтёк. Юноше тоже не было дела до суда. Он жадно любовался леди Бланш, которую впервые видел в человеческом облике.

Она излучала красоту, которая останавливает дыхание и заставляет забыть о цепях, о тюрьме и о самой смерти. Светлые, почти белые волосы струились по её плечам и спине. Казалось, что даже при свете дня они мерцают лунным серебром. Лицо её было бледным, но не болезненно, а скорее фарфоровым, как у статуэтки, которую заботливая рука вынесла из тени на свет. Тонкая шея с изящным изгибом, талия, маленькие руки: всё в ней было выточено с величайшим искусством, словно природа воплотила в ней все свои лучшие замыслы. Гидеона удивляло, что даже в человеческом виде ее лицо сохраняло кошачьи черты: треугольная форма, большие голубые глаза миндалевидной формы и маленький аккуратный носик.

Цепи, грубо охватившие её запястья, не портили этого совершенства. Напротив, они лишь подчёркивали её звериную грацию, с которой она сидела на жёстком стуле, чуть склонив голову и глядя в окно, будто там, за серым небом Вортимера, ждало её что-то такое, что никакой судья не мог у неё отнять. Гидеон краем глаза заметил, что и Тристан, несмотря на напускной гнев, тоже невольно любуется подсудимой.

— Леди Бланш Гринвуд, — голос Сайласа Виндфорда прозвучал сухо, будто скрип пера по бумаге. — Перед вами законный суд города Вортимера. Вы обвиняетесь в колдовстве, сношении с дьяволом, обмане добрых христиан и наведении порчи. Именем Его Величества короля и Святой Церкви Англии я требую, чтобы вы отвечали на мои вопросы. Ваше молчание будет сочтено за признание вины.

Бланш медленно повернула голову и посмотрела на судью. В её глазах не было страха. Усталость и лёгкое презрение, какое бывает у кошки, когда она наблюдает за мышью, которая слишком долго и бессмысленно суетится. Она не произнесла ни слова.

Сайлас нахмурился, перевернул несколько листов и продолжил:

— Согласно записям прихода Святого Кутберта, вы появились в Вортимере ровно пять лет назад. До этого времени вашего имени нет ни в одной церковной книге, ни в реестрах города, ни в метриках. Никто не знает, где вы родились, кто были ваши родители, и каким образом вы стали наследницей состояния. Извольте объяснить.

Бланш отвела взгляд. Она смотрела теперь на свои скованные руки, и под пальцами её чуть подрагивала цепь. Она дышала ровно, но её плечи, её спина, даже то, как она сидела, — всё в ней было настороженным, готовым к прыжку.

Тристан не выдержал. Он шагнул вперёд, и голос его зазвенел от возбуждения:

— Господин судья, позвольте мне! Я читал труды епископа Хопкинса и трактат «Молот ведьм»! В подобных случаях колдуньи часто отпираются, но их выдаёт тело. Я прошу разрешения…

Сайлас резко поднял руку, останавливая его. Его лицо слегка исказилось — то ли от досады, то ли от раздражения.

— Тристан, — сказал он ледяным тоном, — «Молот ведьм» — это папистский вздор! В Англии он не может быть руководством для суда. И если ты будешь цитировать католические трактаты в моём зале, я попрошу тебя покинуть его.

Тристан вспыхнул. Щёки его залились краской, но он сдержался, опустив глаза:

— Прошу прощения, господин судья. Я лишь хотел сказать, что…

— Ты хотел сказать, что читал книги, которые не должен был читать, — отрезал Сайлас. — У нас суды руководствуются Актом о колдовстве 1604 года, а не инквизиторскими бреднями.

Секретарь начал было записывать, но судья покачал головой. Клерк быстро скомкал лист и достал новый.

Сайлас выдержал паузу и снова обратился к Бланш:

— Леди Гринвуд, я повторяю вопрос. Кто были ваши родители? Где вы родились?

Бланш ничего не ответила. Только чуть склонила голову набок и медленно облизнула губы кончиком языка. Язык был розовым и быстрым, как у кошки, пробующей молоко. Тристан сжал кулаки. Он не мог молчать.

— Господин судья, — сказал он дрожащим голосом, стараясь говорить сдержанно, но торжество уже прорывалось наружу. — Вы видите сами. Она не человек. Она… она ведёт себя, как зверь. Обратите внимание на ее движения и мимику, люди двигаются иначе. Я уверен, что мы имеем дело не с женщиной, превращённой в кошку!

— А с кем же тогда? — нахмурился Сайлас.

— Позвольте показать вам, — смиренно ответил Тристан.

Сайлас нахмурился. Однако сын бросил на него такой умоляющий взгляд, что он медленно кивнул.

Тристан подошел к Бланш, она оскалила зубы и зашипела. Юноша, не обращая на это внимания, бесцеремонно приподнял волосы леди. Стражники побледнели, секретарь выронил перо, Сайлас сжал зубы.

Под волосами, у самого основания черепа, где у человека должны быть обычные уши, виднелись два маленьких остроконечных треугольника, покрытых короткой белой шерстью и с розоватым нутром. Они чуть дрогнули, когда на них упал свет, как у настороженного зверя, улавливающего опасный звук.

— Видите?! — воскликнул Тристан, отступая и указывая на неё дрожащей рукой. — Вы все видели! У нее кошачьи уши! Она не рождена женщиной, она создана колдовством! Её не было в церковных книгах, потому что она не человек! Та, что называет себя Бланш Гринвуд, — нечестивая помощница ведьмы, так называемый имп!

Сайлас Виндфорд медленно поднялся. Движение его было тяжёлым, будто он нёс на плечах не только годы, но и всю тяжесть своего призвания. Он обошёл стол, и его туфли гулко стучали по дубовым половицам. Каждый шаг отдавался в тишине зала, где теперь никто не смел даже дышать. Секретарь застыл с пером в руке, стражники переглянулись, а Гидеон подался вперёд на своей скамье, забыв о собственных цепях.

Сайлас остановился перед Бланш, осторожно потрогал ее кошачьи уши.

— Имп, — сказал он тихо. — Никогда такого не видел. Обычно они имеют вид животного… Но как же эта старая ведьма преисполнилась в темных искусствах…

Он перевёл дыхание, и в голосе его прорезалась сталь:

— Ты была кошкой, — сказал он, обращаясь к Бланш, и голос его звучал, как приговор. — Ты не человек. Ты не имеешь права называть себя леди Гринвуд. Ты — тварь, созданная для служения дьяволу, и тебе не место среди людей.


— Я никогда не притворялась человеком, — сказала Бланш. — Это все вокруг бросились за моим богатым приданным. Это вы все очень хотели, чтобы я была человеком, чтобы забрать меня и богатство моей… хозяйки.

Гидеон сидел неподвижно, будто пораженный молнией. Он уже успел смириться, что белая кошка — это леди Бланш. Но чтобы наоборот? Он много слышал о разных чудесах, но сейчас видел величайшее из них воочию.

— Значит, ты признаёшь, —продолжал Сайлас спокойным, почти ласковым голосом, — что ты не человек. Что ты — имп, фамильяр, созданный руками колдуньи. Это облегчает твою участь, дитя. Если ты расскажешь всё, что знаешь, церковь может проявить милосердие.

— Милосердие… — фыркнула Бланщ. — Вы называете это милосердием, господин судья? Когда сажаете в цепи женщину только за то, что она родилась не такой, как вы? Когда травите её, как дикого зверя, и пытаетесь вырвать признание, которого нет? Это не милосердие. Это дешевый фарс уличных актеров.

Сайлас нахмурился, но сдержал гнев:

— Я задаю вопросы. И ты будешь отвечать. Кто ещё помогал леди Арабелле в её занятиях? Кто из жителей Вортимера посещал ваш дом? Кто приносил ей вещи, чьи имена я должен знать? Отвечай, и я, возможно, буду милостив.

Бланш медленно облизнула губы и сказала:

— Леди Арабелла никому не причиняла зла. Она лечила больных, принимала роды, помогала бедным. Те, кто приходил к ней, приходили за помощью, а не за порчей. Я не назову имён, потому что они не совершили преступления.

— Преступления? — Тристан шагнул вперёд, голос его дрожал от праведного гнева. — Ты смеешь говорить о преступлениях, тварь?! Твоя хозяйка была ведьмой! Она убивала младенцев, травила скот, насылала болезни! И ты помогала ей! Ты была её глазами и ушами в этом городе!

Бланш медленно повернула голову к Тристану. Её глаза сузились, и в них на мгновение мелькнуло что-то такое, отчего юноша попятился на полшага.

— Если бы я была ее глазами, господин Виндфорд, — сказала она тихо, — я бы рассказала о том, как ты читал трактат о пытках и трогал при этом себя в срамных местах.

Сайлас побледнел. Рука его дрогнула, и он схватился за край стола, будто земля уходила у него из-под ног.

— Молчать! — его голос сорвался на крик. — Ты смеешь говорить непристойные вещи?! Я прикажу заковать тебя в кандалы и бросить в подвал, где ты будешь гнить до тех пор, пока не заговоришь!

— Я уже в кандалах, господин судья, — ответила Бланш спокойно и с лёгкой насмешкой. — Меня осталось только сжечь на костре.

— Мы не проклятые паписты, это только они сжигают. Ты будешь повешена!

В зале воцарилась напряжённая тишина. Секретарь замер с пером, готовый записывать каждое слово, но Сайлас махнул рукой, и тот послушно опустил перо.

— Хорошо, — он поднял голову. — Скажи мне другое. Являлся ли тебе дьявол? Принимал ли он облик человека или зверя? Давал ли тебе какие-либо обещания?

Бланш замерла. Впервые за весь допрос она задумалась. Её взгляд стал отстранённым, будто она вспоминала что-то давнее, почти забытое. Потом она медленно покачала головой.

— Дьявол никогда не являлся мне, — сказала она тихо. — Но я видела тех, кто ему служил. И они были не в моём доме. Они сидят в церкви на передних скамьях и вершат суд над невинными. Они сейчас передо мной!

Сайлас сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей.

— Да как ты смеешь?! — спросил он ледяным голосом.

— Её надо подвергнуть пытке! — заверещал Тристан.

— Мы не можем… — вздохнул Сайлас.

— Не можем, если речь шла бы о человеке, а мы уже установили, что перед нами кошка в человеческом обличье!

Сайлас задумчиво коснулся подбородка:

— Ты прав…

***

В подвал ратуши вели узкие каменные ступени, стёртые до блеска ногами бесчисленных узников. Сырость поднималась снизу, смешанная с запахом плесени, старого железа и чего-то кисловатого, что напоминало о страхе. Единственный факел в железном кольце чадил у входа и бросал прыгающие тени на стены в мокрых подтёках.

Внизу Бланш ждала камера, которую в Вортимере называли «испытательной». Здесь не было окон, только голые каменные стены, покрытые вековой копотью. Посредине стоял массивный дубовый стол, прикованный к полу. На стене висели инструменты: клещи, тиски, верёвки, и всё это поблёскивало в свете факелов. Но самым страшным был не стол и не инструменты, а тишина. Звуки с улицы не проникали сюда.

Стражники усадили Бланш на деревянный стул и приковали её руки к подлокотникам цепями, достаточно длинными, чтобы она могла двигаться, но недостаточно, чтобы освободиться. Сайлас остановился напротив неё, заложив руки за спину. Тристан стоял у него за плечом, и в его глазах горел холодный огонь предвкушения.

— Я спрашиваю в последний раз, — сказал Сайлас, и голос его звучал ровно, почти устало. — Кто, кроме тебя, помогал леди Арабелле?

Бланш гордо молчала. Сайлас вздохнул, будто очень сожалел о том, что сейчас произойдёт. Он кивнул стражникам:

— Тиски.

Стражник надел тиски на правую руку Бланш, зафиксировал их.

— Последний раз, — сказал Сайлас. — Назови имена.

Бланш молчала, глядя с вызовом в глаза Виндфорда-старшего. Сайлас кивнул. Стражник начал медленно поворачивать винт. Бланш закусила губу так сильно, что выступила кровь. Её спина выгнулась, но она не закричала. Только тихий, шипящий выдох вырвался из груди.

— Имена, — повторил Сайлас.

Стражник повернул винт ещё на оборот. Раздался едва слышный хруст. Бланш зажмурилась. Её дыхание стало прерывистым, и на лбу выступил пот, но она молчала. Только маленькие кошачьи уши под волосами вздрагивали от боли, прижимаясь к черепу.

— Она не заговорит, — прошептал Тристан, шагнув ближе. — Она не человек. Будет выть и потеряет человеческий разум.

— Тогда что же делать? — спросил Сайлас.

Тристан повернулся к стражникам и махнул рукой:

— Развяжите её руки. И принесите мою шляпу.

Стражники переглянулись, но приказ выполнили. Сняли тиски, освободили запястья Бланш. Тристан подошёл к ней и сказал:

— Привяжите ей руки к спинке стула. За спиной. И ноги привяжите к ножкам.

Через несколько мгновений Бланш сидела привязанная, и руки её были вытянуты за спиной, так что грудь подалась вперёд, оголяя живот и рёбра. Тристан взял свою шляпу роскошным страусовым пером, которое ниспадало на левую сторону. Он зажёг ещё один факел и поднёс перо к огню, чтобы оно слегка нагрелось. Мягкие волокна сделались ещё более гибкими и нежными. Потом он медленно провёл пером по обнажённому животу Бланш.

Она вздрогнула. Её тело среагировало раньше, чем разум: мышцы живота сократились, она дёрнулась, пытаясь уклониться, но верёвки держали крепко.

— Что ты делаешь? — спросил Сайлас с лёгким замешательством.

— Кошки не выносят щекотки. Это их слабость, — ответил Тристан.

Он снова провёл шляпой по животу Бланш, медленно и дразняще. Она задёргалась, и из горла вырвался тихий сдавленный смешок. Её тело выгибалось, пытаясь ускользнуть от прикосновений, но верёвки держали мёртвой хваткой.

— Нет… — прошептала она, и в голосе впервые послышался страх. — Не надо…

Бланш теряла контроль. Боль только укрепляла ее в упрямстве, но от этого проклятого перышка её воля таяла, как снег на солнце.


— Я… я не скажу! — выкрикнула она между приступами истерического смеха. — Никогда!

— Тогда мы продолжим, — ответил Тристан с садистским удовольствием. Он провёл пером по её шее, по ключицам, по подмышкам.

Бланш закричала. Она извивалась, пыталась укусить, вырваться, но верёвки держали крепко. В её голове плыли образы.

— Стой! — выкрикнула она, задыхаясь. — Я скажу! Это был… камердинер! Старый Роберт! Он приходил за травами!

Тристан остановился. На его лице заиграла холодная усмешка.

— Роберт умер два года назад, имп. Ты пытаешься меня обмануть. — Он снова провёл пером по её животу. — Назови настоящее имя, или я продолжу до утра.

Бланш зашлась в истерическом смехе, в котором слышались рыдания. Она уже не могла думать. Она чувствовала только это проклятое прикосновение, которое ломало её волю на части.

— Не могу! — крикнула она, захлёбываясь смехом и слезами. — Пожалуйста… не могу…

— Можешь, — прошептал Тристан, приблизившись к её уху. — Одно имя. Всего одно. И я остановлюсь.

Бланш уже не контролировала себя. Она хрипло смеялась, а по щекам текли слёзы. Она как будто уже не соображала, где она, и что говорит. В голове осталась одна мысль, одно имя, которое она отчаянно пыталась удержать, но оно вырывалось, как дым между пальцами:

— Ариэль! — Там… в доме… дух-дворецкий! В венецианском зеркале! Он служил Арабелле! Он всё знает! Он хранит секреты!

Она замерла. Тяжело дышала, обливаясь потом. Её тело всё ещё подрагивало от пережитого унижения. Она медленно подняла голову, и в её глазах была такая пустота, что даже Сайлас на мгновение почувствовал что-то похожее на жалость.

— Ты… — прошептала она, глядя на Тристана с ненавистью и с ужасом перед самой собой. — Ты заставил меня предать единственного, кто был мне дорог. Я надеюсь, ты сгоришь в аду за это.

Тристан выпрямился, и в его глазах вспыхнул холодный торжествующий огонь:

— Господин судья, вы слышали! Дух в зеркале! Мы должны немедленно идти в особняк Гринвудов и изъять это зеркало, пока оно не исчезло!

Сайлас медленно покачал головой:

— Это слишком опасно, Тристан. Мы не знаем, с чем имеем дело. Если это действительно древний дух… нам нужен священник. И отряд. Мы пойдём завтра, на рассвете.

Тристан сжал кулаки.

— Завтра будет поздно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело. — Он может сбежать. Или успеть замести все следы! Как тогда при обыске, мы ничего не нашли.

— Не смей мне перечить, — грозно рыкнул Сайлас. — Я сказал, завтра!

Тристан склонил голову перед родителем, но в его душе бушевало пламя.

Глава 15.

Робин бесшумно спустилась с кровати и, крадучись, вышла в коридор. Дом скрипел и вздыхал, как старый корабль. Шум повторился со стороны кухни. Она двинулась туда, прижимаясь к стене, и замерла за углом. В тусклом свете, просачивающемся сквозь грязное окошко, она увидела маленькую верткую фигуру в рваном кафтане.

— Крысёнок! — рявкнула Робин, выходя из тени.

Финн обернулся, и его глаза расширились от страха, но, узнав Робин, он выдохнул с облегчением.

— Госпожа Робин! — прошептал он. — Слава Деве Марии... Так и знал, что вы все еще здесь.

Робин схватила его за шиворот и приподняла над полом, как нашкодившего котёнка.

— Ты что творишь, идиот?! — прошипела она.

Финн пытался вывернуться, но Робин держала крепко. Он затараторил:

— Я видел, как мистера Гидеона схватили, госпожа Робин! Вчера, когда вы ушли, он отправился спасать леди Бланш, и его поймали! Он в тюрьме! Я слышал, как стражники говорили, что завтра их будут судить вместе! Их повесят! Я не мог сидеть и ждать!

Хватка Робин ослабла, и Финн мягко опустился на пол. Она сжала кулаки и выдохнула сквозь зубы:

— Глупый безмозглый мальчишка!

Финн стоял, опустив голову, его плечи дрожали.

— Он не мог поступить иначе, — тихо сказал мальчик. — Он же как сэр Ланселот или Гавейн. Такие люди совершают подвиги так же, как говорят или дышат.

— Где ты этого нахватался? — фыркнула Робин.

— Так всегда говорил мой отец... Он читал мне на ночь книгу. «Смерть Артура». Привез ее из Лондона... Мама еще его ругала, что столько денег истратил на ерунду...

— Гай тоже так часто делает, — вздохнула девушка. — Видимо, все мужики никогда не вырастают из твоего возраста. А потом спасай этого сэра Пустозвона из передряги. Вроде наоборот должно быть.

Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент из глубины дома, из спальни леди Арабеллы, донёсся резкий пронзительный звон. Дом содрогнулся. С полки сорвалась глиняная кружка и разбилась вдребезги. Где-то наверху со стуком захлопнулись ставни. В воздухе запахло грозой.

— Ариэль! — вскочила она и бросилась к лестнице в спальню.

***

Тристан едва увернулся от бронзовой шкатулки. Она с грохотом ударилась в стену. Юноша задрожал, но постарался придать себе храбрый вид.

— Выходи, нечистая тварь! — произнёс он в пустоту.

В ответ дом взревел. С комода сорвался тяжёлый серебряный подсвечник и полетел прямо в голову Тристана. Охотник на ведьм выставил перед собой массивный серебряный амулет и выкрикнул:

— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твоё…

Подсвечник замер в воздухе в двух дюймах от его лица, дрогнул и с глухим звоном рухнул на пол. Прочие предметы, вроде кувшина для умывания и канделябра с потухшими свечами, метались по комнате, словно стая испуганных птиц. Ставни с грохотом распахнулись от порыва ветра, но Тристан стоял неподвижно, продолжая читать:

— …да приидет Царствие Твоё, да будет воля Твоя яко на небеси и на земли…

Он шагнул вперёд, и каждый его шаг отдавался глухим эхом. Лунный свет упал на венецианское зеркало в резной раме, стоявшее у противоположной стены. Тристан сбился, увидев в зеркале силуэт.

— Ты не имеешь права здесь находиться, — прошелестел Ариэль. — Это дом Гринвудов. Убирайся.

— Это ты не имеешь права находиться в нашем мире, нечистый демон, – ответил Тристан, направив на Ариэля амулет.

— В этом вся суть Виндфордов: самим погрязнуть в грехе по макушку, но при этом судить за них других, — ответил Ариэль и швырнул в Тристана кувшин.

Тристан взмахнул тростью, кувшин отлетел в сторону. Он начал читать молитву громче, почти выкрикивая каждое слово. В ответ зеркало запульсировало холодным светом, и Ариэль заговорил, перекрывая его голос своим:

— Ты не изгонишь меня этими словами, Виндфорд. Твои молитвы не имеют власти над тем, кто старше твоего Бога. Я был здесь, когда на месте этого города росли дубы, и люди поклонялись камням.

С этими словами Ариэль резко взмахнул полупрозрачной рукой, и с комода сорвалась старинная чернильница. Она пролетела через комнату и разбилась прямо у ног Тристана, забрызгав его белые чулки тёмными пятнами. Юноша отшатнулся, на миг сбившись с молитвы, но тут же опомнился и снова поднял амулет:

— Изыди, сатана! Именем Господа нашего Иисуса Христа, изыди!

— Не поможет, — усмехнулся Ариэль. — Я обещал служить леди Арабелле. Потому, даже явись сейчас твой бог сюда, я бы никуда не ушел.

Тристан побледнел. В его глазах мелькнула тень сомнения. Но он взял себя в руки и прошипел:

— Ты прав. Молитвы тебя не возьмут. Но есть кое-что, что может уничтожить даже такого, как ты.

Он поднял трость, а левой рукой выставил амулет вперёд, прикрывая им лицо, и шагнул прямо к зеркалу.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа… — произнёс он уже спокойнее.

А затем с силой ударил по зеркалу. Ариэль издал невыносимый звенящий крик, от которого у Тристана заложило уши и задрожали колени. Стеклянный дождь хлынул на пол. И в этот момент дверь с грохотом распахнулась. Робин ворвалась в комнату с ножом в руке:

— Ариэль!

Но ответа не было. Только осколки на полу блестели в лунном свете, словно слёзы, и тишина давила на уши. Робин остановилась на пороге, глядя на пустую раму, и на мгновение её тело обмякло, будто из него вынули кости.

— Нет… — прошептала она. — Нет, нет, нет…

Тристан повернулся к ней:

— А вот и слуга дьявола. Сдавайся в руки правосудия, твой хозяин отправился обратно в Преисподнюю!

В чёрных глазах Робин вспыхнуло такое пламя, что Тристан на миг отшатнулся. Она бросилась на него, нож хищно блеснул в лунном свете.

— Безумец! — крикнул Тристан, едва уворачиваясь от удара. Лезвие просвистело у самого его горла, срезав кончик шейного платка. — Ты упорствуешь в своем грехе?!

— Ты убил его! — Робин замахнулась снова.

Тристан отскочил к стене, выставляя вперёд трость. Удар пришёлся вскользь, но он перехватил трость обеими руками и попытался нанести ответный удар. Робин легко ушла в сторону, и трость со свистом разрезала воздух там, где только что была её голова. Она снова рванулась вперёд, но Тристан был быстрее. Он выбросил трость вперёд, целясь ей в живот. Робин перехватила выпад, но силы были неравны. Тристан оттолкнул её, и она на миг потеряла равновесие. Пользуясь этим, он резко ударил её по ноге, и Робин рухнула на пол.

Но она не растерялась. В падении она вскинула ногу и с силой врезала Тристану по голени. Юноша вскрикнул, покачнулся и выронил трость. Мгновение — и Робин оказалась уже на ногах, а Тристан едва успел выхватить шпагу.

— Ах ты, тварь! — закричал он, переходя в атаку.

Остриё блеснуло в лунном свете, и Робин пришлось отступать. Шпага была длиннее ножа и намного опасней. Тристан работал ею быстро и зло, нанося укол за уколом, вынуждая её пятиться к стене. Она парировала, как могла, но каждый удар отдавался болью в запястьях.

— Сдавайся и суд учтет... — крикнул Тристан.

Охотник на ведьм сделал выпад, Робин уклонилась, и остриё шпаги воткнулось в стену, застряв между досок. На миг его рука оказалась открытой, и Робин ударила ножом по запястью. Тристан взвыл, выпустил шпагу и отступил, прижимая к груди раненую руку.


Но он не сдался. Здоровой рукой он схватил Робин за запястье, сжал так, что она вскрикнула, и выбил нож. Клинок звякнул об пол, отскочил и закатился под кровать. Тристан прижал девушку к стене, одной рукой сжимая её горло. Он был выше и сильнее. Робин задыхалась, цепляясь за его пальцы, но силы покидали её. Тристан навис над ней, тяжело дыша, и вдруг замер.

В тусклом лунном свете он увидел её лицо, и выражение его глаз изменилось. Робин усмехнулась. Сколько раз в жизни она видела это в глазах противников! Впервые это было много лет назад, в трущобах Лондона. Она не так давно покинула Стоук-Холлоу и скиталась то тут, то там, пока не добралась до огромной грязной столицы. Это оказалось самое гнусное место во всей Англии. Грязь здесь хлюпала под ногами, воздух пах помоями, мочой и тухлой рыбой, а в канавах плавали дохлые крысы. Робин думала, что Лондон станет спасением: большой город, где можно затеряться. Но Лондон оказался огромной пастью, которая пожирала таких, как она, каждую ночь.

Раньше ее врагами были злые собаки или слишком бдительные сторожа. Но здесь она столкнулась с бандой мальчишек одного с ней возраста. Они приняли чужака на своей территории негостеприимно. Окружили, стали требовать отдать узелок. В нем не было ничего ценного, просто украденная у торговца еда. Но она была честно украдена, и Робин не собиралась отдавать ее этим паразитам. Она с размаху ударила ножом в живот одного из противников, потом бросилась бежать. Но эти крысы знали город лучше, чем она. Вскоре они снова прижали ее в тупике. Пришлось драться. Именно там кто-то порезал ей щеку. Она в тот момент даже не почувствовала боли. Робин сражалась так яростно, что не заметила, как осталась один на один с главарем. Он был постарше, крупный детина лет семнадцати. К тому времени он уже понял, что перед ним девочка. И она увидела в его глазах нечто новое и пугающее. Его глаза будто покрылись масляной пленкой. Он не то, чтобы ее вожделел, нет, вряд ли. Скорее это было чувство, что она в полной его власти, и только от него зависит, что с ней будет дальше. Он на мгновение замер, будто бы смакуя это чувство. И Робин хватило этого мгновения, чтобы изо всех сил пнуть его в пах. Когда он согнулся от боли, она добавила локтем в спину и побежала. Узелок с украденной едой потерялся во время боя, но это было не так уж важно. Главное, что она победила.

С тех пор она часто это видела в глазах других мужчин, когда она понимали, что перед ними девушка. И это помогало ей выжить. Она и выбрала Гидеона в свои попутчики, потому что у него никогда не было в глазах ничего подобного. И вот сейчас снова она ловила на себе этот мерзкий масляный взгляд от Тристана Виндфорда. И это дало ей несколько мгновений. Она молниеносно подобрала ближайшее оружие — им оказался острый, похожий на лезвие ножа, осколок зеркала — и ударила Тристана в его мерзкое, но при этом ангельски прекрасное лицо. Охотник сделал несколько шагов назад и с ужасом посмотрел на свое отражение в крупном осколке на полу.

— Мое лицо... — простонал он, касаясь раны на щеке, — ты его испортила...

Он побледнел, как мертвец, беззвучно открыл рот, а потом резко рухнул на пол.

Из коридора выглянул Финн.

— Вот это да! — удивился он, подходя ближе. — Вы его убили, госпожа Робин! Я раньше воображал вас леди Гвиневрой или Элейной. А вы... настоящий рыцарь!

Робин ничего не ответила. Она упала на колени прямо в осколки, не чувствуя, как стекло режет кожу сквозь грубую ткань штанов. Руки её дрожали, когда она протянула их к пустой раме, в которой ещё недавно колыхался полупрозрачный силуэт. Она прикоснулась пальцами к холодному дереву, провела по нему, будто надеясь, что он вернётся.

— Нет… — прошептала она. — Нет, только не ты… Я только что нашла тебя…

Слёзы хлынули из глаз, и она не пыталась их сдерживать. Рыдания вырывались из груди глухими надрывными звуками, которые она не могла остановить. Она прижалась лбом к холодной раме и зажмурилась, пытаясь удержать в памяти его голос.

Финн, который не понял причины её слёз, присел на корточки над Тристаном, снял с его тела кошелек и дорогие часы на цепочке, потом взял небольшой осколок и поднёс его к носу юноши. Стекло запотело.

— Не убивайтесь так, он живой, — сказал мальчик, отбрасывая осколок в сторону. — Лишился чувств, как дамочка.

Робин не ответила. Она сидела на полу, обхватив голову руками. Финн подошёл к ней и осторожно коснулся её плеча:

— Госпожа Робин… нам надо уходить. Сейчас. Если стражники услышат шум… — он оглянулся на разгромленную комнату и тихо добавил: — Странно, что они ещё не прибежали.

Робин подняла голову. Её щёки были мокрыми от слёз, глаза опухли и покраснели, но в них уже начала просыпаться прежняя злость. Она вытерла лицо рукавом и сглотнула.

— Ты прав, — сказала она хрипло. — Уходим.

Она встала, пошатнулась, однако удержалась на ногах. Подобрала с пола нож и сунула его в ножны. Финн уже двинулся к двери, когда за их спинами раздался тихий протяжный стон.

Они обернулись. Тристан Виндфорд лежал на полу, и его тело вдруг дёрнулось, будто от судороги. Потом он медленно, с трудом, начал подниматься. Движения его были неуклюжими, словно он учился заново владеть руками и ногами. Он опёрся ладонями о пол, встал на четвереньки, потом шатко выпрямился. Голова его была опущена, он смотрел в пол, тяжело дыша.

Робин выхватила нож и шагнула назад, прикрывая собой Финна:

— Не подходи!

Тристан медленно поднял голову. Его лицо было залито кровью. Рана на щеке всё ещё кровоточила, оставляя на подбородке тёмные капли. Но глаза были другими. В них не было ни ненависти, ни злобы. Они были ясными, мягкими и до странности знакомыми.

Тристан посмотрел на Робин, и на его окровавленных губах появилась лёгкая грустная улыбка.

— Это же я, моя девочка, — сказал он. Голос был хриплым, чужим, но интонации — такими родными, что у Робин перехватило дыхание.

Финн за её спиной нахмурился и прошептал:

— Госпожа Робин… кажется, он спятил. Ударился головой, когда падал, и теперь бредит.

— Нет, — тихо сказал Тристан. — Я не брежу.

Он сделал шаг вперёд, и Робин снова вскинула нож:

— Стой! Я сказала — не подходи! Я убью тебя!

Тристан остановился. Он поднял руки в примирительном жесте, и на его лице появилось выражение такой боли, что Робин на миг замерла.

— Робин, — сказал он мягко, — ты помнишь ту церковь в Стоук-Холлоу? Помнишь, как ты сидела на холодных камнях, вся в слезах, и молилась тому, кого считала ангелом?

Робин вздрогнула. Нож в её руке дрогнул.

— Откуда ты…

— Помню песню? — перебил он. Голос его стал тише, и он начал напевать ту самую мелодию. Она звучала из его уст хрипло и неуверенно, но в ней было то же самое тепло, которое согревало её много лет назад, когда она была маленькой девочкой, оставшейся одной в мёртвом городе.

Нож выпал из рук Робин и с глухим звоном упал на пол.

— Ариэль… — прошептала она. — Это ты?

Тристан кивнул. В его глазах блеснули слёзы.

— Я не умер, девочка. Я просто… перешёл.

— Но как?!

— У него в щеке застрял маленький осколок зеркала. И это сработало.

Он шагнул к ней, и Робин с всхлипом рванулась вперёд и обняла его. Она прижалась лицом к его груди, заливая кровью его разорванный кафтан, и разрыдалась снова. Но теперь это были слёзы облегчения.


— Ты жив… Ты жив! — повторяла она сквозь рыдания. — Я думала, что потеряла тебя!

Ариэль в теле Тристана неуклюже обнял её в ответ.

— Тш-ш-ш, — прошептал он, гладя её по спутанным чёрным волосам. — Всё хорошо, девочка. Я здесь, с тобой.

Финн стоял в дверях, широко раскрыв глаза. Он переводил взгляд с Робин на Тристана и обратно, и на его лице было написано полное непонимание.

— Госпожа Робин… — пробормотал он. — Что происходит? Это же тот, кто хотел убить вас! А вы его обнимаете!

Робин отстранилась от Ариэля, вытерла мокрое лицо и, всё ещё держа его за руку, повернулась к Финну.

— Это не он, Финн. Это Ариэль.

— Ариэль? — Финн озадаченно нахмурился. — Мне кажется, я пропустил какую-то важную историю...

— Так и есть, — устало сказал Ариэль. — Но сейчас не время рассказывать. Ты был прав, мальчик. Нам нужно уходить. Скоро сюда придут.

Робин кивнула, подняла с пола нож и, не выпуская руки Ариэля, направилась к двери.

— Времени мало, — сказала она. — Надо спасать Гая.

— И леди Бланш... — добавил Ариэль.

— И ее тоже, — согласилась Робин.

Глава 16.

Гидеон сидел, привалившись к стене, и слышал, как леди Бланш всхлипывает за стенкой.

— Ну, что мистер Грей, — глухо сказала она, — теперь и ты знаешь правду. Наверно, уже сто раз успел пожалеть?

— Единственное, о чем жалею, — отозвался Гидеон. — что не родился котом. Во всем прочем меня ведет Господь и мой дурной характер.

— Не нужно мне лицемерной жалости… Ты надеялся урвать богатый куш и получить красивую невесту. И сейчас успокаиваешь себя, что это твоя расплата за грехи.

Гидеон помолчал. Слышно было только, как вода капает где-то в темноте, да его собственное дыхание.

— Вы правы, — сказал он наконец тихо. — Я и правда надеялся разбогатеть. Но сейчас я хочу спасти вас.

— Ты же сам слышал на суде: я даже не человек…

— Я всегда был уверен, что кошки лучше людей. Никогда не видел, чтобы они сажали кого-то в тюрьму и устраивали суды. Хотя забавное было бы зрелище… Представляете, сидит кот в парике и мантии!

Из-за стенки послышался то ли смешок, то ли всхлип.

— Так я, по-твоему, забавная зверушка в платье?

— Вы… вы не выходите у меня из головы последние дни. И в этих мыслях нет ничего забавного. Единственное мое желание спасти вас и потом заботиться до конца жизни.

— Не люблю, когда меня берут и начинают лапать грязными руками.

— Я так никогда не делал. Ни по отношению к кошкам, ни по отношению к женщинам.

На той стороне зазвенели цепи. Бланш вздохнула:

— Ты странный человек, мистер Грей.

— А вы странная кошка.

— Эй, тише там! — крикнул стражник. — Разговоры запрещены!

— Нас казнят через пару дней. Дайте наговориться хотя бы перед смертью…

— У вас будет целая вечность в Преисподней!

— Мне иногда кажется, что мы уже там, — вздохнула Бланш.

Стражник ещё что-то недовольно ворчал в ответ, когда на лестнице послышались шаги. В тусклом свете факела показались двое. Первым шёл Тристан Виндфорд. На его ангельском лице красовалась свежая грубо наложенная повязка, которая пересекала щёку и уходила под глаз. Кровь уже проступила сквозь ткань. Одежда его, обычно безупречно чистая, сегодня была не в лучшем состоянии. Он выглядел одновременно величественно и жутко. За ним следовало несколько городских стражей и невысокий мальчик-слуга в надвинутой на глаза шляпе.

Охранники вскочили:

— Господин Виндфорд? Что вы здесь делаете в такой час? И что с вами, вы ранены?!

— Неважно, — отрезал Тристан. — По приказу моего отца я забираю обоих пленников.

— Но господин судья ещё не вернулся из особняка Гринвудов…

— Именно поэтому я здесь. — Тристан шагнул ближе. Свет факела упал на его лицо, и повязка с пятнами крови стала заметнее. — Там творится настоящий ад. Весь дом под воздействием колдовства восстал против нас. Нужно срочно узнать, как снять заклятие с этого места.

Стражники, как те, что охраняли узников, так и пришедшие с Тристаном, поежились. Один истово перекрестился.

— Даже если так, господин Тристан, — ответил один из охранников, — мы не можем отдать пленников без письменного приказа.

Тристан шагнул вперёд, и в его голосе вдруг послышалась такая сталь, что стражник невольно попятился:

— Мой отец серьезно ранен. Он все еще в проклятом доме.

Стражи побледнели.

— Но… как мы можем отпустить пленников без подтверждения? — неуверенно спросил старший.

Тристан шагнул вперёд:

— Мой отец умирает, Барнс. А ты торгуешься со мной из-за бумажки.

В его глазах блеснули слёзы. Барнс сглотнул и молча бросился открывать камеру Гидеона.

Вскоре он и Бланш стояли перед Тристаном. Леди зло зашипела. Гидеон криво усмехнулся:

— А вот и Калибан…

На его удивление Тристан посмотрел на него непривычно мягко, даже с жалостью:

— Ты ошибаешься. Я в этой пьесе Ариэль.

От упоминания этого имени Бланш вздрогнула и удивленно посмотрела на Тристана. Тот в ответ еле заметно подмигнул. Между стражей проскользнула гибкая фигурка слуги. Гидеон поймал его взгляд и едва не вскрикнул. В ответ Робин, а переодетым слугой была именно она, незаметно приложила палец к губам.

Они вышли на площадь. Утренний воздух ударил в лицо сыростью и запахом моря. Вортимер только просыпался: где-то кричал петух, вдалеке слышались голоса рыбаков, тянувших сети. Но на площади перед ратушей было пусто. Только серые камни, мокрые от тумана, да несколько ворон, копошившихся в мусоре у сточной канавы.

Гидеон прищурился, привыкая к свету. Кандалы на запястьях тянули вниз, и каждый шаг давался с трудом. Немудрено, помимо ручных кандалов, к его ноге было приковано тяжелое ядро. Рядом шла Бланш с высоко поднятой головой, но он видел, как дрожат её руки. Ошейник всё ещё сжимал её горло.

— Быстрее, — прошептал Тристан, оглядываясь. — У нас мало времени.

Они почти дошли до угла, где начиналась узкая улочка, ведущая к порту, когда из-за поворота вышли люди. Сайлас Виндфорд стоял в центре площади, окружённый дюжиной стражников. В руке он сжимал шпагу своего сына.

— Тристан! — голос Сайласа прогремел по пустой площади, и вороны взлетели с мостовой. — Стой!

Ариэль повернулся.

— Ты меня ослушался! — загремел Сайлас. — Как ты смел меня ослушаться! И что ты натворил в доме ведьмы?! Я думал, тебя уже нет в живых!

— Отец, — сказал Ариэль спокойно, — я поступаю так, как должен поступить. Так мне указал Бог.

— Ты в своём уме, Тристан? Ты ведёшь пособников Дьявола к свободе? Ты предаёшь меня и Господа?

Ариэль медленно повернулся к Гидеону и Бланш, бросил быстрый взгляд на Робин, которая стояла чуть позади, сжимая под курткой нож, и едва слышно прошептал:

— Бегите.

И тут же резко оттолкнул конвоиров, стоявших рядом. Один из стражей пошатнулся, потерял равновесие и упал. Робин не стала ждать, она поднырнула под руку второго охранника, ударила его локтем в лицо.

— Быстро! — крикнула она, хватая Гидеона за руку.

Гидеон рванул вперёд, но ядро помешало, и он споткнулся. Бланш успела подхватить его под локоть.

— Не останавливайся! — прошипела она.

Они побежали. Сзади слышался голос Сайласа:

— Стреляйте!

Грянул мушкетный выстрел. Дробь ударила в стену в двух шагах от Гидеона, выбив фонтан каменной крошки. Он пригнулся и побежал быстрее.

Они влетели в узкий переулок, но через двадцать шагов он кончился глухой стеной, сложенной из грубого камня, высотой в два человеческих роста. Тупик. Гидеон ударил скованными руками по стене:

— Кровь Господня!

Позади слышались крики стражников и лязг оружия. Они приближались.

— Это конец, — прошептал Гидеон, прижимаясь спиной к холодному камню.

Бланш стояла рядом, тяжело дыша. Её глаза были закрыты, лицо побелело, и она чуть покачивалась, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Тихо, — сказала она вдруг.

Гидеон взглянул на неё с недоумением:

— Что?

— Молчи, — прошептала она, не открывая глаз. — Я чувствую… пустоту.

— Миледи, сейчас не время для отчаяния…

— Это не отчаяние, — перебила она резко, открыв глаза. — Я буквально чувствую пустоту. За этой стеной. Воздух другой. Холоднее. Там пространство.

Она шагнула к стене и провела пальцами по камню. Её руки дрожали, но движения были точными, будто она читала невидимые письмена.

— Здесь, — сказала она, указывая на едва заметную трещину. — Кладка старая, раствор крошится. За ней ход.


Ариэль-Тристан подошёл ближе и приложил ладонь к стене.

— Ого, — сказал он. — Римские катакомбы. Никогда не любил этих южан, но они всегда строили на совесть.

Гидеон и Ариэль ударили в стену плечами одновременно. Камень подался, но не рухнул.

— Ещё раз! — крикнул Гидеон.

Второй удар. Трещина стала шире. Из щели потянуло сыростью и холодом, запахом плесени и столетий.

— Помогите! — крикнула Робин, подбегая и вгоняя нож в щель между камнями. Она надавила, используя лезвие как рычаг, и камень качнулся.

Сзади уже слышались голоса:

— Они здесь! Хватайте их!

Гидеон подобрал ядро и ударил им в образовавшуюся брешь. Каменная стена рухнула, открывая тёмный зев, от которого веяло ледяным дыханием веков.

— Вперёд! — скомандовал Ариэль, отталкивая Гидеона к проходу.

Гидеон шагнул в темноту, за ним Бланш, потом Робин. Ариэль задержался на мгновение, глядя на приближающихся стражников. Сайлас бежал впереди, его лицо было искажено яростью, смешанной с отчаянием.

— Тристан! — крикнул он. — Остановись! Ты разрушаешь всё, ради чего мы живём!

Ариэль посмотрел на него с усмешкой:

— В Тристана вселился священный дух. Так бывает со всеми, кто носит имя Первопредка. Или ты забыл, Сайлас?

Судья остановился и побледнел. Он беззвучно хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Ариэль слегка поклонился судье и скрылся в проломе. Катакомбы приняли беглецов в свои сырые древние объятия.

Глава 17.

В «Старом Вороне», тайном трактире, который держал бывший разбойник по прозвищу Косой Пит, было тихо и спокойно. Снаружи лил летний дождь, а внутри пахло дымом, жареным мясом и старым деревом. Большинство посетителей были такими же беглецами, как и они, поэтому никто ни о чём не спрашивал.

Гидеон и Ариэль ушли купить краденных лошадей у египтян и заодно узнать последние новости. Робин и Бланш остались вдвоём за дальним столом у окна. Бланш пила свежее парное молоко. Робин вертела в руках кружку с сидром.

— Знаешь… — вдруг сказала она, — ты ему подходишь.

Бланш удивлённо подняла бровь:

— С чего ты так решила?

Робин пожала плечами:

— За таких, как Гай, надо держаться. Я это поняла давно, — она сделала глоток и продолжила тише: — Когда-то, года три назад, мы застряли в одном городишке на севере. Там снова началась чума. Я заболела. Думала, конец. Лежу в какой-то конуре, дышу через раз, вся в поту, и жду, когда мой ангел меня призовёт. А он не ушёл, сидел рядом. Менял тряпки, поил водой, тёр мне спину, когда начинался жар. И сам при этом был здоров. Никто не знает, почему он не заразился. Может, Бог его хранил. А может, он просто упрямый, как баран. Но он меня выходил. И тогда я поняла, что могу доверить ему свою спину. Если ты можешь стоять с кем-то спиной к спине, это твой человек.

Бланш опустила взгляд:

— Я не хочу разрушать такой союз.

Робин невесело усмехнулась:

— Это действительно союз. Мы как два подельника, как брат и сестра. Ну если бы они предавались инцесту. Хотя, говорят, среди богатеев таких полно. А Гай другой, ему нужна какая-то возвышенная, благородная дамочка. Вроде тебя.

Бланш фыркнула:

— Я не такая! Я вообще кошка!

— Тем и лучше. Кошек он любит больше жизни.

Бланш отпила молока:

— А ты?

— Я пойду своим путём.

Бланш посмотрела на неё с искренним любопытством:

— Каким?

В этот момент к столу подошёл хозяин трактира, коренастый бородатый мужчина с черной повязкой на глазу. Он молча поставил перед ними блюдо со свежеиспеченным хлебом и куском сыра, кивнул и ушёл. Робин проводила его взглядом и тихо сказала:

— Вот таким. Хотела бы открыть свою таверну. Небольшую. И подавать там чай.

Бланш улыбнулась уголком губ:

— А у тебя, кажется, тоже есть пара.

Робин вдруг сильно смутилась. Даже шрам на щеке слегка покраснел.

— Ну нет… — она покачала головой. — Он мой ангел. Я никогда… не думала о нём в этом смысле. Он для меня… совсем другое.

Она замолчала, глядя в кружку. Бланш мягко коснулась её руки:

— Иногда ангелы тоже становятся людьми.

— Ладно, там видно будет. Но ты мне иногда будешь уступать Гая? Он бывает хорош... в некоторых вещах.

— Что?

— Да шучу я... – рассмеялась Робин.

Снаружи послышался топот копыт и голос Гидеона, весело напевающего пиратскую песню:

Когда воротимся мы в Портленд, клянусь я сам взойду на плаху... Но только в Портленд воротиться не дай нам Боже никогда...

Дверь трактира открылась. Вошли Гидеон, Ариэль и… маленький чистенький мальчик в новой одежде. Робин прищурилась, пытаясь понять, где видела его раньше:

— Финн? Боже правый… ты ли это?

Мальчишка широко улыбнулся и бросился к ней. Робин едва успела встать, как он обхватил её руками и крепко прижался.

— Я получил вашу весточку! — радостно выпалил он. — Прибежал, как только смог!

Робин растрепала ему волосы, всё ещё не веря.

— Гляди-ка… Гидеон тебя приодел. Я тебя и не узнала.

Финн смущённо улыбнулся, потом робко покосился на Бланш и слегка поклонился. Та ответила ему мягкой улыбкой. Все расселись за столом. Ариэль, как всегда в последнее время, держался немного в стороне, задумчивый и печальный. Он молчал, глядя в свою кружку. Гидеон отхлебнул сидра и первым заговорил:

— Я предлагаю податься на север. Там тише, меньше патрулей. Можно переждать, пока шум уляжется.

Робин покачала головой:

— Я устала бегать, Гай.

Все замолчали. Финн поднял голову и сказал с неожиданной твёрдостью:

— Давайте уплывем за море!

За столом раздался негромкий смех.

— Нет, вы послушайте! — горячо заговорил Финн. — Там недавно основали Город Братской Любви. Его построили пуритане, но не такие, как здесь. Добрые. Они привечают все веры. Там много католиков, никто не прячет свои крестики…

Финн понизил голос до шепота:

— Там даже иудеи живут спокойно...

— Может, проще поехать к тебе на родину, в Шотландию? — усмехнулся Гидеон.

— Там нет моих родных. А за морем все можно начать заново, кем бы ты ни был раньше.

— Где ты этого наслушался? — спросила Робин.

— Моряки рассказывают... А я люблю их слушать.

— Они после кварты эля и не такое расскажут... — фыркнула Робин.

— Нет... море это не для меня... — сказала Бланш, побледнев. — А ты что думаешь, Ариэль?

Ариэль махнул головой, будто выходя из дремоты:

— Я привязан к этим местам. Тут появился, тут и умру.

— А что с... настоящим владельцем этого тела? — спросил Гидеон.

— Он пока спит... Но надо придумать, что делать с ним дальше.

Разговор постепенно затих. Финн начал клевать носом, Робин тоже выглядела уставшей. Когда все начали расходиться по отведенным им комнатам, Гидеон поймал взгляд Бланш. Она едва заметно кивнула. Они поднялись по скрипучей лестнице. Робин, уже стоявшая у своей двери, на секунду задержалась, посмотрела на них и грустно улыбнулась. После скрылась в комнате вместе с Финном.

Гидеон и Бланш остались в узком коридоре. Он открыл дверь в маленькую комнату, пропустил её вперёд. Бланш вошла и остановилась посреди комнаты, быстро окинув ее взглядом. В углу что-то зашуршало, девушка втянула воздух. На долю секунды её зрачки расширились, а пальцы невольно сжались, будто готовясь выпустить когти. Гидеон закрыл за собой дверь.

— Я много думала, — сказала девушка.

Гидеон шагнул ближе.

— О чём?

Бланш повернулась к нему. В свете свечи её глаза казались особенно большими и глубокими.

— О том, что я... не знаю, как быть дальше.

Она сделала шаг навстречу. Между ними осталось совсем мало расстояния.

— Тогда давай не будем думать, — прошептал Гидеон.

Он осторожно коснулся её щеки, наклонился и поцеловал. Она ответила, её руки легли ему на грудь, потом обвили шею. Поцелуй быстро стал глубже, жарче. Гидеон прижал её к себе, спустился ниже, к шее. Бланш тихо выдохнула, запустив пальцы ему в волосы.

Он подхватил её на руки и понёс к кровати. Они упали вдвоём, не разжимая объятий. Его губы снова нашли её шею, потом спустились ниже, к ключицам. Бланш выгнулась, помогая ему стянуть платье. Ткань с тихим шорохом упала на пол.

Гидеон уже был над ней, целуя её грудь, живот, когда Бланш вдруг резко напряглась.

— Подожди… — выдохнула она.

Бланш выскользнула из-под него, полуголая, с растрёпанными светлыми волосами, и бросилась в дальний угол комнаты. Гидеон приподнялся на локте, растерянно моргая. В следующую секунду Бланш уже поднималась с пола. В зубах у неё была зажата маленькая серая мышь. Она гордо выпрямилась, подошла к окну, открыла створку и выплюнула добычу наружу. Затем повернулась к Гидеону с блеском в глазах, и спросила:

— Прости… Так на чём мы остановились?

Гидеон несколько мгновений смотрел на неё, а потом рухнул лицом в подушку и расхохотался.

Глава 18.

Гидеон сидел и смотрел в окно на дождь. Прошло почти две недели с тех пор, как они нашли убежище в «Старом вороне». После сближения с Бланш он видел ее не так часто, как хотел бы. Она каждый вечер оборачивалась кошкой и уходила гулять, несмотря на скверную погоду. После приходила, ела, умывалась и засыпала у камина в общем зале или на коленях Гидеона. Он ее не видел в человеческом облике уже дня три. Не то чтобы это его беспокоило, в кошачьем обличье Бланш была не менее прекрасна. Но его не покидала тревога, он чувствовал, что с его любимой что-то не так.

Створки окна тихо скрипнули. Мокрая белая кошка ловко протиснулась в комнату и спрыгнула на пол. Вода стекала с её шерсти ручейками. Она встряхнулась, обрызгав половицы, и посмотрела на Гидеона.

— Здравствуй, моя красавица, — мягко сказал он. — Промокла совсем. Хочешь устриц? Я достал свежих.

Кошка сердито мяукнула. Гидеон уже знал, что это значит. Он послушно отвернулся к стене, уставившись в тёмные доски. За спиной послышался глухой болезненный хруст. Потом тяжёлое прерывистое дыхание и человеческий стон.

Когда всё стихло, Гидеон взял ее ночную рубашку и протянул ей не оборачиваясь. Бланш оделась, и тогда юноша наконец посмотрел на неё. Бланш подняла на него большие голубые глаза.

— Мне всё труднее, — сказала она тихо. — Каждый раз… возвращаться в человека. Будто тело уже не хочет. Или… не может, — она сглотнула и добавила со стыдом: — А вчера я не смогла. Сидела... И ничего не вышло.

Дождь за окном барабанил всё громче. Гидеон подошёл к ней, взял её холодные руки в свои и поднёс к губам.

— Тебе сложно было учиться? Быть человеком.

Бланш взяла одну устрицу и с шумом ее выпила.

— Когда я стала человеком, мне сложнее всего было принять идею Бога... — сказала она. — У нас, зверей, нет ничего подобного. Нет, у домашних, может, это люди. Но у нас... уличных, такого точно нет. Ну так вот... я однажды подумала, что если в мире существуют устрицы, то Бог точно есть. Сложно поверить, что такое совершенство не было создано каким-то Высшим Разумом. В общем, это было самое сложное. А превращалась я всегда легко. Даже не задумывалась, как это у меня получалось.

Гидеон улыбнулся:

— Не верю. Такая красавица и уличная? Никогда не видел кошек, подобных тебе, в трущобах...

— Тем не менее, это так. Я просто увязалась за Арабеллой, надеясь выпросить угощение. Мне тогда было, может, полгодика, совсем маленькая. И она взяла меня в дом. Души во мне не чаяла. Даже когда я научилась превращаться, она все равно гладила меня по голове и ворковала, как с ребенком.

— Ты всегда превращалась в особняке?

— Да. Первые разы под присмотром Арабеллы. Потом уже сама.

— Может, на самом доме было какое-то заклятие, которое тебе помогало? Я не то чтобы разбираюсь в этом... Но в сказках такое иногда бывает.

Бланш доела устриц и начала по-кошачьи умываться:

— Все возможно. Арабелла как-то говорила, чтобы я без необходимости надолго не покидала дом. Но это значит... Что мы не сможем быть вместе. Как муж и жена...

— Я придумаю что-нибудь, любимая, — Гидеон подсел к девушке и нежно ее обнял. — Мы будем вместе до конца наших дней. Клянусь.

Бланш нежно потерлась щекой о его щеку.

— Надо поговорить с Ариэлем, — сказала она. — Со мной Арабелла сюсюкала, а с ним вела долгие беседы, как с равным. Может, он что-то знает.

***

В общем зале «Старого Ворона» было жарко и дымно. Дождь за окнами хлестал по мутным стёклам, и ветер завывал в трубе, словно сам дьявол пытался прорваться внутрь. В камине весело потрескивали сырые поленья, и время от времени из них вылетали снопы искр, пляшущих по каменному полу.

Робин сидела на лавке у стены, поджав под себя ногу. Напротив неё, положив локти на стол, сидел Финн. Глаза у мальчишки горели тем особым огнём, который появляется у людей, когда они нашли свою правду и готовы за неё умереть.

— Я не шучу, госпожа Робин, — говорил Финн, и голос его дрожал от возбуждения. — Я знаю одного капитана. Он может взять меня юнгой на один рейс, вас пассажирами по сходной цене. Два-три месяца — и мы на месте.

— И что ты там будешь делать? — Робин хмыкнула, но в голосе не было прежней колючести. Усталость брала своё. — Там не растут пироги на деревьях.

— Я буду помогать строителям, — горячо ответил Финн. — Я умею работать руками, я сильный, и я быстро учусь. А когда подрасту, открою лавку. Или куплю корабль.

Робин только покачала головой, но Ариэль, сидевший в кресле у камина, поднял глаза от кружки:

— Ты хочешь уплыть, Финн?

— Да, господин Ариэль, — Финн повернулся к нему всем корпусом. — Здесь мне нечего ждать. Только петля или каторга. А там… там я могу стать кем-то.

— Я могу дать тебе попутный ветер, — сказал Ариэль. — Когда уйдёшь из порта, я пошлю тебе такой ветер, который донесёт до берега быстрее, чем любой другой корабль. Я умею это делать.

Финн просиял:

— Вы правда мне поможете? Тогда решено! Я вернусь в Вортимер и потолкую с тем капитаном. Договорюсь о себе и трех пассажирах.

— Потолкуй, — сказал Ариэль спокойно. — Но я сам никуда не поплыву.

— Почему?!

— Потому что я здесь родился, — Ариэль поднялся и подошёл к окну. За мутным стеклом бился дождь, и в его отсветах лицо Тристана казалось бледным как мел. — Эти белые скалы, древние сосны и дубы... Это и есть я.

— Тогда… — Финн сглотнул. — Тогда я останусь. Я не хочу бросать вас.

Робин фыркнула, но в голосе её была непривычная мягкость:

— Дурачок ты, Финн. Ты не можешь остаться из-за нас. У нас у каждого свой путь. Я, например, вот, — она опёрлась подбородком на руку и посмотрела в огонь, — хочу таверну. Чтобы подавать чай, и чтобы никто не спрашивал, кто ты и откуда.

Ариэль повернулся к ней, и в его взгляде появилось что-то похожее на озорство:

— Знаешь, девочка… я знаю одно хорошее место. У подножия Скалы Ветров. Там до Великой Чумы стоял трактир. Мы, когда ездили с Гидеоном за лошадьми, проезжали мимо того места, оно все еще пустует.

Финн подскочил со своего места:

— Так вы все там будете? Мы же тогда вместе останемся! Госпожа Робин откроет таверну, вы будете жить у неё, а я помогу, пока не соберу денег на своё дело!

Ариэль улыбнулся и хлопнул мальчика по плечу:

— Вот это разговор!

И неожиданно побледнел, пошатнулся и начал медленно оседать на пол.

— Ариэль! — Робин сорвалась с места и подхватила его под мышки, не давая удариться головой о каменный пол. — Ариэль, очнись!

Она опустила его на пол, приподняла голову и хлопнула по щекам. Без толку. Финн стоял рядом, бледный, как мел, и сжимал кулаки так, что костяшки побелели.

— Что с ним? — прошептал мальчик.

Робин не ответила. Она оглянулась по сторонам, вскочила, схватила со стола кувшин с водой, плеснула немного на ладонь и брызнула в лицо Ариэля. Раз, другой, третий. Веки его дрогнули. Робин склонилась ниже:

— Ариэль? Ты слышишь меня?

Глаза распахнулись. Но это были не глаза Ариэля. В них блестел лёд. Тристан Виндфорд посмотрел на Робин с ненавистью.

— Ты испортила моё лицо, — прохрипел он.

Робин попятилась. Руки Тристана взметнулись и сомкнулись на её горле. Пальцы впились в кожу, перекрывая дыхание.



— Отпусти её! — воскликнул Финн и бросился на Тристана, пытаясь оторвать его руки от горла Робин. Но охотник на ведьм даже не заметил этого.

Робин хрипела, её лицо багровело. Она колотила его по рукам, по груди, но хватка была мёртвой. В глазах уже темнело, когда Финн, отчаявшись, схватил со стола тяжёлый глиняный кувшин и изо всех сил обрушил его на голову Тристана. Глина раскололась, и вода хлынула на пол. Тристан замер на мгновение, его руки дрогнули, пальцы разжались. А затем он завалился на бок и больше не двигался.

Робин отползла на четвереньках, хватая ртом воздух, кашляя и задыхаясь. На шее уже проступали багровые следы пальцев.

— Госпожа Робин! — Финн бросился к ней, обхватил за плечи. — Вы в порядке?

Она кивнула, не в силах говорить. Потом, отдышавшись, подползла к бесчувственному телу Тристана.

— Ариэль! — она трясла его за плечо, била по щекам. — Ариэль, вернись! Ты слышишь меня?!

Она прижала ухо к его груди. Сердце билось. Она снова тряхнула его:

— Ариэль! Очнись!

Веки дрогнули, медленно приподнялись, и Робин увидела знакомую мягкость во взгляде.

— Ариэль, — выдохнула она. — Это ты?

Он с трудом приподнял голову и простонал:

— Я… теряю контроль над этим телом. Виндфорд сильней, чем я думал.

Робин села на пол. В горле саднило, и она с трудом сглотнула. Финн стоял над ними, сжимая в дрожащих руках осколок кувшина. На его лице застыл ужас, но в глазах уже просыпалась решимость.

— Что будем делать, госпожа Робин? — спросил он тихо.

Робин не успела ответить, дверь общего зала с грохотом распахнулась. В проёме стоял Косой Пит:

— Сюда только что наведывались люди судьи Виндфорда! — вскричал он, с силой затворяя дверь и набрасывая тяжёлый засов. — По всей округе рыщут, сына его разыскивают. И, как я вижу единственным глазом, он сейчас у меня в «Вороне» сидит с разбитой головой. Вам надобно убираться отсюда, и чем скорее, тем лучше. Я сумел заморочить им голову да отвести глаза, но вы сами понимаете, долго ли продержится такая уловка. Иные постояльцы могут оказаться не столь благонадёжными и не столь верными слову.

Робин поклонилась старому разбойнику:

— Спасибо тебе за все, Питт. Мы уйдем сегодня ночью.

***

Ночь стояла сырая и тёмная. Дождь прекратился, но ветер всё ещё гулял по пустошам, шевеля мокрую траву и заставляя деревья скрипеть, как старые корабли. Небо было затянуто тучами, и лишь изредка сквозь разрывы проглядывала бледная луна, освещая дорогу на несколько мгновений, чтобы снова спрятаться.

Отряд возглавлял Гидеон на крупном гнедом мерине. За ним Финн верхом на пони. Мальчику не доводилось ездить верхом, потому он был бледен и напряжён, но держался молодцом, хотя каждый толчок седла заставлял его вздрагивать.

— Не бойся, — сказал Гидеон через плечо. — С этой лошадки невысоко падать.

Из-за пазухи послышалось мяуканье. Бланш, свернувшаяся клубком под его камзолом, тоже не одобряла верховую езду. Позади них ехала Робин на коренастой лошади. На её лице застыла привычная маска усталой злости, но в глазах читалась тревога. Она то и дело оглядывалась на Ариэля, который замыкал отряд.

Ариэль сидел в седле на удивление уверенно, хотя его лицо в бледном свете луны казалось почти прозрачным. Он молчал, глядя куда-то вперёд, и ветер шевелил его светлые волосы, обнажая повязку на щеке.

— Ну что, — нарушил тишину Гидеон, когда они миновали очередной перелесок. — Двигаемся к северу. Я знаю одно надёжное место недалеко отсюда. Старая лесная сторожка. Там можно пересидеть пару дней.

— И что дальше? — спросила Робин хрипло. Горло у неё всё ещё саднило, и она старалась говорить тихо. — Мы не можем бегать вечно.

— Робин права, — тихо сказал Ариэль. — Нам нужно решить наши проблемы. И, прежде всего, две главных. Как вернуть Бланш возможность превращаться и найти мне более подходящий сосуд.

Гидеон обернулся:

— И как же это можно сделать?

Ариэль помолчал. Ветер донёс до них запах сырой земли и далёкой воды.

— У Арабеллы был учитель, — сказал он наконец. — Старый алхимик по имени Корнелиус.

— Если Арабелла умерла, то он тем более, — отозвался Гидеон. — Сколько лет-то прошло?

— Корнелиус не умирает. Он достиг того, что люди называют бессмертием. Ему уже лет четыреста, если не пятьсот. И он живёт в Зелёном лесу.

— В Зелёном лесу? — переспросил Гидеон. — Но это же гиблое место, говорят, там даже зверей нет!

— Дед говорил, там живет Лесной Царь. Никто из его царства не возвращается живым.

— Именно поэтому он там и обитает, — ответил Ариэль. — Корнелиус умеет прятаться. Арабелла рассказывала, что случайно наткнулась на него, когда собирала травы. Она тогда заблудилась и чуть не умерла. А он нашёл её, выходил, а потом взял в ученицы.

Гидеон прищурился:

— Так она тоже была из наших? Из бедняков?

— Да, — кивнул Ариэль. — Она была египтянкой.

Робин фыркнула:

— Египтяне... Терпеть не могу этих бродяг.

Глава 19.

Они ехали уже третий день. Дождь закончился ещё вчера, но лес, в который они вошли на рассвете, будто хранил в своих недрах всю сырость Англии. Воздух стал гуще и тяжелее. Запахи изменились: вместо морской соли и дыма городских очагов теперь пахло прелой листвой, влажным мхом и чем-то сладковато-горьким, похожим на старый дубовый лист, который долго лежал под снегом.

Гидеон ехал впереди. Бланш спала у него под камзолом, свернувшись тёплым клубком. Иногда она тихо вздрагивала во сне, и он чувствовал, как её когти слегка впиваются в рубашку.

— Мы уже близко, — сказал Ариэль негромко.

Робин ехала чуть позади, держа Финна за рукав, чтобы мальчишка не свалился с пони. Она молчала уже несколько часов. Лес сгущался. Сначала вокруг росли обычные дубы и буки, потом деревья стали ниже, корявее, будто кто-то намеренно гнул их к земле. Стволы покрывал толстый изумрудно-зелёный мох, мягкий, будто шерсть неведомого зверя. Между корнями росли бледные грибы, похожие на крошечные фонарики. Где-то в глубине леса кто-то перекликался птичьими голосами, но птиц не было видно.

Гидеон придержал коня и обернулся:

— Здесь можно остановиться. Лошади выбились из сил, да и Финн едва сидит в седле. Сделаем привал, разожжём огонь, переждём до полудня.

Ариэль резко покачал головой:

— Нет. Здесь нельзя останавливаться. Лес не любит, когда чужаки разводят костры.

Гидеон хотел ответить, но в этот миг пони Финна споткнулся о торчащий из мха корень. Мальчишка вскрикнул, потерял равновесие и полетел вниз. Глухой удар, всхлип, потом тишина.

— Финн! — Робин соскочила с лошади почти одновременно с Гидеоном.

Они подбежали к мальчику. Финн лежал на боку, прижимая руку к ушибленному плечу, лицо перекосило от боли, но глаза были открыты.

— Я жив, — пробормотал он сквозь зубы. — Просто нога…

Робин быстро ощупала его лодыжку.

— Вроде не сломал. Держись за мою руку, вставай.

Финн попытался подняться, охнул и снова осел на мох. Гидеон выругался сквозь зубы и огляделся. Лес вокруг будто стал ближе. Деревья стояли теснее, чем минуту назад. Воздух внезапно потяжелел, стал вязким, как перед грозой. Из ниоткуда пополз низкий зеленовато-серый туман. Он стелился по мху тонкой пеленой, поднимался выше, окутывал стволы, лошадей, людей.

— Что это? — тихо спросила Робин, поднимая голову.

Ариэль побледнел:

— Уходим. Сейчас же…

Однако ноги уже не слушались. Гидеон сделал шаг к лошади и почувствовал, будто к его щиколотке снова приковали каторжное ядро. Веки стали невыносимо тяжёлыми. Бланш под его камзолом беспокойно зашевелилась, тяжело спрыгнула на землю. Она тоже выглядела сонной. Робин попыталась поднять Финна на руки, но сама опустилась на колени. Влажный туман уже доходил им до пояса. Он обволакивал путников тяжелым сладким запахом прелых листьев.

— Ариэль… — голос Гидеона звучал глухо, будто из-под воды. — Что… происходит?

Тот посмотрел в ответ чужим злым взглядом:

— Проклятые слуги Дьявола… Куда вы меня притащили?

Его рука скользнула к поясу, чтобы выхватить шпагу. Но ее не было. Он пошатнулся и медленно опустился наземь. Финн тихо всхлипнул и обмяк на мху, закрыв глаза. Робин ещё пыталась ползти к нему, но руки подкосились. Она упала лицом в мягкий зелёный ковёр. Гидеон успел опуститься рядом, прикрывая собой Бланш. Туман сомкнулся над ними плотным куполом.

***

Гидеон стоял в знакомой гостиной дома сэра Генри Эшбриджа. Всё было как прежде: тяжёлые бархатные портьеры, запах воска и табака, портреты предков на стенах. Только свет был другим: мутным и зеленоватым, будто проходил сквозь толщу воды.

Напротив него, развалившись в кресле, сидел Эдвард. Лицо его всё ещё хранило следы оспы, которые он тщетно пытался скрыть толстым слоем пудры. На Эдварде был щегольской камзол из серебристого шёлка, расшитый золотыми нитями, и новый парик, завитой в тугие локоны. Он криво и зло улыбался.

— Посмотри на себя, Гидеон, — сказал он лениво, поигрывая золотым перстнем на мизинце. — Какой бы дорогой камзол на тебя ни надели, он всё равно будет сидеть мешком. Потому что ты — сын прачки. И все твои манеры — лишь ужимки обезьяны, которую разрядили в одежду.

Гидеон сжал кулаки:

— Благородство не в крови, Эдвард. Благородство — это то, что человек носит внутри. Лев может родиться в семье бедняка, а овца в знатнейшем роде. Ты можешь быть сыном графа и при этом оставаться ничтожеством. А прачка может родить человека, который стоит десятка твоих титулованных друзей.

Эдвард хрипло расхохотался:

— Ах, какая красивая речь! Прямо из какого-то анонимного памфлета. Ты серьёзно веришь в эту чушь? Благородство — это право рождения. Его нельзя выучить, как латынь или фехтование. Его нельзя купить и нельзя украсть. Оно либо есть в крови, либо его нет. А у тебя его нет. Ты можешь копировать наши жесты, нашу речь, нашу походку… но внутри ты всё равно остаёшься грязным мальчишкой с улицы.

Гидеон сделал шаг вперёд. Голос его стал жёстче:

— А если я скажу тебе, что тоже сын сэра Генри?

Эдвард медленно выпрямился в кресле:

— Даже если это правда, — произнёс он почти шёпотом, — ты всё равно всего лишь бастард. А бастард — это та же обезьяна. Только родившаяся не в клетке, а в чужой постели. Ты никогда не будешь равен мне. Никогда.

Гидеон затрясся от ярости.

— Тогда выходи, — сказал он хрипло. — На шпагах. Здесь и сейчас. Я тебе покажу, кто из нас более благороден.

Эдвард усмехнулся:

— С тобой? Мне не по статусу марать клинок твоей грязной кровью.

Гидеон вспыхнул. Он рванулся вперёд и замахнулся для пощёчины. Он вспомнил, как в старых романах смывают оскорбление. Но рука прошла сквозь лицо Эдварда, как сквозь дым. Эдвард стоял на прежнем месте и тихо смеялся:

— Ты даже не можешь коснуться меня… Я для тебя недосягаем, как жемчуг для свиньи. Впрочем, чего ещё ждать от кошколюба!

— Что ты сказал?!

— То, что слышал, любитель пушистых хвостов! Ты настолько жалок, что не способен найти себе даже простолюдинку, а лишь жалкую тварь… Это хуже скотоложества.

Гидеон стоял, тяжело дыша.

— Ты меня слушал недостаточно внимательно, Эдвард, — сказал он, опустив глаза. — Я же сказал, что я не обезьяна и не свинья… Я — лев! И моя невеста принадлежит этому роду. И всякий, кто смеет оскорблять мою даму, будет иметь дело не с джентльменом, а хищным зверем!

Он оскалил зубы, обнажая звериные клыки. Его парик обратился гривой, зрачки стали вертикальными, из пальцев вылезли когти. Гидеон громогласно зарычал, а Эдвард в ужасе сжался в кресле. Лев прыгнул. Когда всё стихло, Гидеон стоял на четвереньках среди клочьев серебристого шёлка и растрёпанного парика. Он тяжело дышал, а из пасти капала тёмная жидкость.

***

Дом деда стоял на краю пустоши, и ветер всегда завывал в щелях, а по вечерам пахло вереском и дымом. Робин сидела на низкой скамье у очага, а напротив, в кресле с высокой спинкой, сидел дед. Мужчина с обветренным лицом и глазами цвета серого гранита. Он курил трубку возле камина и смотрел на неё с той спокойной мудростью, которая всегда унимала её тревоги в детстве.


— Я присмотрел тебе хорошего мужа, Робин, — он выпустил колечко дыма. — Кузнец из соседней деревни. Парень крепкий, добрый, руки золотые.

Робин почувствовала, как внутри поднимается знакомая горячая волна упрямства. Она вскинула голову и посмотрела деду прямо в глаза:

— Я не хочу замуж, деда. Ни за кузнеца, ни за фермера…

— Тебе эсквайра подавай? — пыхнул трубкой старик.

— Нет, я вообще ни за кого не хочу замуж!

— Ну так нельзя, сама понимаешь. Без мужа быстро обнищаешь. А тот и вовсе опустишься, станешь воровкой.

— А как же старая Агнесс?

— Так она ведьма. У нее муж сам Дьявол.

— Пусть и у меня такой муж будет… Всё лучше, чем эти.

Дед пристально заглянул ей в лицо. А потом засмеялся:

— Ух и норовистая… Вся в бабку. Она тоже меня едва терпела. Бывало, тянусь к ней приласкать, а она как плюнет. Так и любила меня при этом. Плюнет, а потом говорит… ну давай, старый мерин… М-да…

Дед прервался, поняв, что сболтнул что-то лишнее при девочке. Он выпустил целое облако дыма. Оно заволокло Робин, словно туман. Дед исчез, Робин была теперь не в его доме, а где-то в торфянике. Зло ухал филин. Вдалеке кто-то протяжно выл.

— Дед! — закричала Робин. — Дед, ты где?!

Ответом была тишина. Она шла, наступая ногами в грязь, звала то деда, то мать, то отца, то братьев… Но никто не отвечал. Она была одна, вокруг никого. Только злая серая ворона на ветви дуба.

— Теперь понимаешь, какова цена этой жизни? — каркнула она.

Робин вздрогнула и перекрестилась.

— Ну и дурочка… Если захотела Его в жены, так забудь о кресте!

— Я и его не хочу! — крикнула в ответ Робин. — Я сама проживу! Я выжила во время чумы! Я победила одна целую банду лондонских крыс!

— И где ты сейчас?

— Тут! Где мне еще быть?

— Ты на ноги свои глянь, дуреха! — гортанно засмеялась ворона и сорвалась прочь, тяжело взмахнув крыльями.

Робин посмотрела вниз и с ужасом увидела, что она уже по колено в болоте. Она дернулась, бесполезно. Трясина засасывала, дошла уже до груди. Робин захлебнулась грязью, выплюнула её и зарычала от бессильной ярости. Ворона возникла из тумана, сгустилась темным облачком у нее на плече:

— Одна не выберешься.

Робин не стала спорить. Она просто наклонила голову, схватила себя обеими руками за спутанные чёрные волосы и рванула вверх с такой силой, будто хотела оторвать себе скальп.

Что-то хрустнуло. В плечах вспыхнула острая боль. Но тело медленно, с мерзким чавканьем, начало подниматься из болота. Она тянула себя за волосы, скалясь от боли и злости, пока наконец не вывалилась на твёрдый край трясины.

Робин лежала на животе, тяжело дыша, вся чёрная от грязи. Потом медленно подняла голову и посмотрела на ворону:

— Я же сказала, — прохрипела она. — Сама.

Ворона зло каркнула и снова исчезла во мгле. Туман вокруг начал редеть. А Робин всё ещё лежала, сжимая в кулаках собственные волосы, и тихо, хрипло смеялась.

***

Бланш лежала головой на коленях Арабеллы, старухи с густыми чёрными волосами, в которых уже ярко проступали седые пряди. Её пальцы, унизанные кольцами и перстнями, медленно, привычно гладили голову Бланш, будто та всё ещё была маленьким котёнком.

— Зачем ты сделала меня человеком? — тихо спросила девушка.

— Потому что очень тебя полюбила, — ответила Арабелла, почесывая Бланш за ухом. — А кошке нельзя ничего завещать. Ни особняк, ни деньги, ни даже право жить в этом доме. Судьи просто забрали бы всё. А родственнице — можно. Я хотела, чтобы тебе было где жить.

Бланш закрыла глаза:

— Цена слишком велика.

Арабелла слегка наклонила голову, удивлённо приподняв брови:

— Неужели в человеческой жизни нет ничего хорошего?

— Нет, — просто ответила Бланш. — Ничего.

— Ты подумай, тикни… Подумай хорошенько…

— Ничего, — просто ответила Бланш. — Они говорят о Боге и милосердии, а на деле поклоняются только золоту. Они жгут тех, кто слабее, и называют это праведностью. Они хотят либо забрать тебя себе, либо уничтожить.

— И это всё, мури чай?

— Даже сами люди это понимают… Величайший из ваших поэтов писал об этом…

И вспоминать, что мысли замкнут рот,
И разум сносит глупости хулу,
И прямодушье простотой слывет,
И доброта прислуживает злу.

Арабелла засмеялась:

— Ой, а ты помнишь, чем сонет заканчивается?

Бланш озадаченно замолчала. Человеческая память иногда ее подводила. Она силилась, но не могла припомнить чем заканчивалось стихотворение. Арабелла покачала головой и тихо сказала:

— Я тебя не держу, тикни. Ступай. Будь, кем хочешь. Кто я такая, чтобы удерживать тебя…

Бланш поднялась и вышла из комнаты. Едва она ступила на улицу, тело её сжалось, потяжелело. Она упала на колени, ее конечности стали кошачьими лапами. Она побежала по узкому темному переулку. Но она была там не одна. Множество горящих глаз следило за ней из подворотни. Бланш перешла на галоп, ей вслед слышалось тягучее противное мяуканье. Сотни котов бежали за ней, наскакивали, пытались прижаться. Но у неё не было течки, и она не хотела их. Кошка шипела, отбивалась, рвала когтями, пока не вырвалась на широкую мостовую.

Здесь её едва не сбила карета. Лошади вздыбились, заржали. Бланш отскочила в последний миг. И тут же дверца кареты распахнулась. Из неё выскочил Тристан Виндфорд. Он схватил её за шиворот одной рукой, второй вынимая серебряный амулет. Его глаза горели холодным торжеством:

— Наконец-то! Вот ты и попалась, порождение Преисподней!

Он начал мучить её. Амулет жёг шерсть, пальцы сжимали горло, голос читал молитвы, от которых кровь стыла в жилах. Бланш билась, царапалась, кричала уже почти по-человечески.

Но тут раздался боевой клич:

— Меч Господа и Гидеона!

Со всех сторон на Тристана бежали Гидеоны, вооруженные тростями. Бланш не могла даже сосчитать сколько их, но почему-то была уверена, что ровно триста. Тристан выругался сквозь зубы, боясь при этом хулить Господа. Он выпустил Бланш и побежал прочь, но Гидеоны окружили его, начали бить тяжелыми набалдашниками. Кошка закрыла глаза, не в силах вынести этого зрелища, а когда снова открыла, Гидеон был один. Тристана нигде не было. Юноша наклонился и осторожно поднял Бланш на руки. Она дрожала всем телом, он прижал её к груди, и она уткнулась мордой ему в шею.

— Я вспомнила… — сказала она ему.

— Что ты вспомнила, любимая? — спросил Гидеон.

— Чем заканчивается сонет…

Измучась всем, не стал бы жить и дня,
Да другу трудно будет без меня.

— Только ради тебя, — прошептала она беззвучно. — Только ради тебя я ещё хочу быть человеком.

Глава 20.

Тристан открыл глаза. Он лежал на холодном чёрном мраморе. Вокруг стояли зеркала. Бесконечные, уходящие вверх до самого неба, которого не было, и в стороны до самого горизонта, которого тоже не было. Только ряды отражающих поверхностей, в каждой из которых дрожал его собственный силуэт. Свет лился непонятно откуда: бледный, зеленоватый, как таинственное свечение гнилого дерева, он не отбрасывал теней, множил отражения до бесконечности. Юноша по привычке первым делом заглянул в ближайшее зеркало. Он очень любил свое лицо, считал, что его внешность была следствием особого расположения Господа. Тем более, что мать всегда так говорила.

Его щеки были идеально чисты, ни следа уродливого шрама. Он с облегчением выдохнул. Все, что происходило с ним последние недели, все было просто сном, кошмаром. Или мороком Дьявола. Но он сумел его развеять. Совсем, как Христос в пустыне. Как он тогда сказал Врагу Человечества: «Отойди от меня, Сатана!». Такой же девиз на его амулете, изгоняющем бесов… Кстати, где он?

Тристан пошарил рукой за пазухой, и тысячи его двойников повторили этот жест. Пусто. Его амулета не было. Где же он? Может, обронил? Юноша начал лихорадочно шарить по мраморному полу. А потом краем глаза уловил движение. Подняв глаза, в одном из зеркал он увидел себя, только другого. На щеке сочащийся кровью шрам, одежда грязная и изорванная, будто он скитался месяц, не имея крова.

— Опять ты… — прошипел Тристан, выхватывая шпагу.

Уродливый двойник улыбнулся и повторил его жест. Тристан сделал выпад и пронзил его в зеркале. Оно зазвенело и осыпалось осколками. Но уродец тут же появился в соседнем отражении. Тристан снова ударил, но тут же во всех прочих зеркалах появилось отражение Нечистого.

— Христос, дай мне силы сокрушить легион демонов! — крикнул Тристан.

— Мы не демоны, — в один хрустальный голос ответили отражения. — Мы — Тристаны, твои предки.

— Меня не проведешь, порождение тьмы! — прорычал юноша, поражая очередное зеркало.

— Тебя никогда не удивляло, почему тебя так назвали? — спросил один из двойников. — Странное имя для доброго англиканина. Не Сайлас, не Джон, не Илеас, не Томас. Что за бретонское извращение!

— Так звали моего благочестивого прапрадеда! — отрезал Тристан.

— Верно! — ответил один из демонов в зеркале. Но нем была непривычная одежда, будто он жил несколько веков назад. — Это я! Тристан Виндфорд, прозванный Иерусалимским. Я построил церковь в Стоук-Холлоу. Я совершил паломничество в Святую Землю, где и закончил свой земной путь…

— Ты коварный демон с тысячью лиц! — ответил Тристан, разбив зеркало с Тристаном Иерусалимским.

— А ты знаешь, что меня назвали в честь Тристана Мученика? — спросил Тристан Иерусалимский из соседнего зеркала. — Он нес слово Божие язычникам на берегу Балтийского моря, и они принесли его жертву своим кровавым идолам!

— Знаю… — ответил Тристан. — Но ты просто принял облик моего предка!

Он с ненавистью ударил по зеркалу, где был его двойник, только изуродованный и обгоревший. Тот появился в соседнем зеркале и просипел обожженными губами:

— Я получил имя в память о Тристане Отшельнике, что жил на острове Иннис-Кэр. Он удалился от мира, чтобы в безмолвии молиться за души грешников. Сорок лет он прожил на той скале, питаясь рыбой и диким мёдом, и ни разу не ступил на большую землю. Когда его нашли мёртвым, тело его не истлело, а лицо сияло светом.

В одном из зеркал появился изможденный, но просветленный двойник Тристана. Рука юноши дрогнула, он отступил, с ужасом глядя, как в прочих зеркалах появляются его отражения в разных одеждах.

— А знаешь, кто я? — спросил Тристан с длинными косами, заплетёнными в тугие жгуты, перевитые кожаными шнурками.

— И знать не хочу! — крикнул охотник на ведьм, взмахнув шпагой.

— Я — Друстан, сын смертной женщины и Вортимера, вождь гаонтов, первый его служитель на Скале Ветров.

— Ты врешь, демон! — кричал в ответ юноша, разбивая зеркало за зеркалом.

— Меня уже тысячу лет называют демоном, — устало ответил Ариэль. — Но я всего лишь предок твоего рода. Вы служили мне, а потом один из вас, тоже Тристан, меня предал.

— Даже если так, — ответил Тристан, — истинная вера все равно восторжествовала! Как бы ни заблуждались мои предки, они пришли к Господу!

Торжествуя, он пронзил насквозь Друстана в зеркале. Но в другом тут же вместо его двойника в других зеркалах одновременно появилась новая картина. Горящее селение у подножия скалы. Дома пылали, дым поднимаелся к небу, и в дыму метались фигуры. Всадники в кольчугах с крестами на щитах врывались в поселение, рубя всех, кто попадается под руку. Старики падали под копыта лошадей. Женщины с криками пытались убежать, но их настигли, свалили на землю и потащили за косы прочь.

— Они пришли с юга, — сказал Ариэль, и в его голосе сквозила усталость. — Несли мечи и кресты. А Тристан Отступник показал им путь сюда… Но его сестра, ставшая наложницей завоевателя, родила от него нового Тристана…

Тристан стоял неподвижно. Зеркала вокруг него показывали ту же картину: девушка, склонившаяся над младенцем, шепчущая древнее имя.

— Ты носишь это же имя, — сказал Ариэль. — Тебе никуда не деться от истории своего рода. Знаешь, в чем главная особенность всех моих Тристанов? Они — искатели! Они неукротимо ищут истину! Тристан Иерусалимский в паломничестве, Отшельник в аскезе, Богослов в старых книгах… Даже Отступник усомнился во мне и искал нового бога. И нашел Христа!

Тристан резко вскинул шпагу:

— И нашёл спасение! В отличие от тебя, демон!

Он ударил. Но в то же мгновение все остальные отражения вспыхнули одним и тем же светом. В каждом из них теперь стоял один и тот же человек — сам Тристан. У него на щеке алел шрам.

Клинок вонзился в стекло. Оно не разбилось. Вместо этого по поверхности медленно потекла тёмная кровь. Тристан отдёрнул руку, глядя, как кровь стекает по его собственным пальцам.

— Что… это?

— Это твоя кровь, — ответил Ариэль тихо. — Каждый раз, когда ты убиваешь меня в зеркале, ты режешь себя.

В зеркалах вспыхнула новая картина. Тристан увидел себя в подвале ратуши. Он самозабвенно водил пером по животу связанной Бланш, чувствуя в этот момент не праведный гнев, а сладкое, тёмное удовольствие от власти.

— Нет… — прошептал Тристан. — Это было необходимо…

— Это было то же самое, что делал Отступник, — спокойно сказал Ариэль. — Он тоже верил, что служит истине, когда вёл завоевателей к моей скале. Он тоже молился, когда резал тех, кто ему верил. А потом его сестра родила от одного из убийц нового Тристана. И круг замкнулся.

Зеркала погасли одно за другим. Осталось только одно — прямо перед ним. В нём стоял Тристан с изуродованным лицом и пустыми глазами. Отражение медленно протянуло руку сквозь стекло и коснулось щеки настоящего Тристана. Пальцы были ледяными.

— Ты искал истину всю жизнь, — произнесло отражение его же голосом. — Вот она. Ты не охотник на ведьм. Ты — последний из рода, который предал своего бога и теперь убивает всех, в ком ещё осталась хоть капля древней силы. Ты повторяешь путь Отступника. И тебе это нравится.

Тристан упал на колени. Шпага выскользнула из пальцев и звякнула о мрамор. Он закрыл лицо руками.


— Что мне тогда делать? Выходит, я искал не то?

— Все искатели ищут, сами не зная, что именно… — мягко ответил Ариэль, присев рядом. Он выглядел, как самый первый Тристан с искусно заплетенными косичками. — Сейчас нам надо спастись из ловушки Корнелиуса.

— Какой еще ловушки?

— Мы пришли к одному старому алхимику и попались в его ловушку. Мы все спим на поляне. И этот сон может быть вечным. Мы с тобой обречены вечно спорить и сражаться. Но там, в мире смертных, будем постепенно врастать в землю, превращаться в зеленый мох.

— И как быть?

Ариэль улыбнулся, в одном из крупных осколков зеркала появилась картина: Тристан лежал в изумрудной зелени, положив руку на плечо Финна.

— Этот мальчик украл твой амулет в особняке. Носит его с собой, надеясь продать подороже, чтобы купить нам всем места на корабле. Потому, когда я его случайно коснулся, ты смог вернуть власть над своим телом…

Тристан понимающе кивнул:

— Это очень сильная вещь… Копия инквизиторского амулета. Я заказал его у одного надежного ювелира, надписи перевел с латыни на английский…

— Я тоже это чувствую, — согласился Ариэль. — Тебе надо дотянуться до него. И тогда произнеси молитву твоему богу, и чары рассеются.

— А ты? Что будет с тобой?

Ариэль тихонько вздохнул:

— Ты знаешь ответ, Тристан Виндфорд. Мое время давно ушло. Спаси остальных. А я, наконец, обрету покой.

Тристан криво ухмыльнулся:

— А говорил, что тебе не страшны христианские молитвы…

— Повелителю ветра никогда нельзя верить до конца, — сказал Ариэль. — Давай, Тристан… Это будет сложно. Но я в тебя верю.

Глава 21.

Первым пришёл в себя Тристан. Он лежал на спине, глядя сквозь редкий полог листвы в серое небо, и сжимал в ладони амулет. Он медленно сел. Голова гудела, будто он пил три дня подряд. Хотя откуда ему знать? Тристан никогда не брал в рот ничего крепче сидра и церковного вина во время причастия. Рядом с ним, привалившись спиной к корявому стволу, сидел Гидеон. Его камзол был выпачкан мхом, волосы без парика растрёпаны. Чуть поодаль, на боку, свернувшись калачиком, спала Бланш. Финн лежал ничком, уткнувшись лицом в мох, и его плечи мелко вздрагивали. А Робин стояла на четвереньках в паре шагов от Тристана, и он почувствовал на себе её тяжелый взгляд. Она встала на ноги, пошатнулась, но устояла. Сделала шаг к нему. Ещё один.

— Где он? — спросила тихим страшным голосом.

Тристан попятился:

— Он ушёл, — ответил он. — Спас нас. Но себя не смог.

Она посмотрела на него так, будто он ударил её в лицо:

— Это ты… Ты его убил.

— Он сам выбрал…

Робин не дала ему договорить. Она рванулась вперёд с диким криком, в котором смешались ярость и боль, и обрушила кулаки на его грудь, на плечи, на лицо. Тристан пошатнулся, не пытаясь защищаться. Она била его, не чувствуя ни собственных рук, ни слёз, застилавших глаза.

— Ты убил его! Ты убил моего ангела!

Тристан стоял перед ней. Его лицо было залито кровью из рассечённой брови, на скуле уже проступал синяк. Но он не двинулся с места. Он смотрел на неё с горечью и тихо проговорил:

— Он сам этого захотел. Он принес себя в жертву... Почти как Христос.

— Лжёшь! — выкрикнула Робин в его лицо.

К ней подоспел Гидеон:

— Хватит! Я вижу, он не врет... Это в духе Ариэля. Я бы на его месте поступил так же.

Он с трудом оттащил разъяренную девушку от Тристана. Тот вытер кровь с лица, с трудом оседлал коня, направил его к выходу из леса.

— Куда это ты собрался? — крикнул вслед Гидеон.

— К отцу, — ответил Тристан.

— Его нельзя отпускать! – прорычала Робин. – Он нас сдаст!

— Не сдам... — отозвался Тристан. — Идите вы все к черту.

— Сам к нему иди, Виндфорд! — крикнула Робин и показала весьма неприличный для девушки жест.

Тристан, ничего не ответив, скрылся за деревьями. Робин упала на колени и разрыдалась. Гидеон бросился ее утешать. С другой стороны подошла Бланш, и в ее голубых кошачьих глазах стояли слезы.

— Что тут за шум? Кто мешает мне спать? — послышался незнакомый старческий голос.

Они обернулись: из-за широкого ствола старого дуба, почти полностью скрытого густым плющом, показалась голова. Вернее, сначала показался длинный колпак с помпоном на конце. Под колпаком обнаружилось лицо: всё в глубоких морщинах, с седой бородой, которая спускалась чуть ли не до пояса, и с глазами, которые смотрели на них с искренним, почти детским, изумлением.

Старик выбрался из-за дерева целиком. На нём была ночная рубашка, местами порванная, местами выпачканная зелёным мхом. Он щурился, как сова на солнце, и почёсывал живот с отсутствующим видом.

— Кто посмел меня разбудить? — спросил он, оглядывая поляну. — Я тут, знаете ли, сон видел! Прекрасный сон! Про то, как моя ученица Арабелла вышла замуж за сына моего друга, Иоганна Георга. Ух и чудесная была свадьба!

Он перевёл взгляд с одного лица на другое, потом прищурился, словно пытался вспомнить, где он их видел. Потом почесал затылок под колпаком, отчего помпон качнулся ещё сильнее.

— Хотя, постойте-ка… Это вы что ли в мою ловушку попали? Я ведь поставил её для незваных гостей. И сам, похоже, тоже в неё угодил. Смешная история, а?

Он хихикнул, но никто не поддержал его веселья. Робин, всё ещё стоящая на коленях, подняла на него красные заплаканные глаза.

— Какой сейчас год? — спросил старик, ни к кому не обращаясь. Он поднял палец к лицу и принялся загибать, будто считал что-то в уме.

Гидеон переглянулся с Робин и нехотя назвал год от Рождества Христова. Старик вытаращил глаза. Помпон на его колпаке вздрогнул.

— Два года?! — завопил он. — Я два года проспал?! Вот это да! Это самый долгий мой сон! Ну, ничего, ничего, зато выспался! Я теперь настолько полон сил, что Стоунхендж смогу снова передвинуть.

Он засмеялся, потирая руки, но смех оборвался, когда Робин поднялась на ноги. Она шагнула к нему, и старик инстинктивно отступил на шаг.

— Ради этого, — сказала она, и голос её дрожал от ледяного презрения, — ради этого Ариэль отдал свою жизнь?!

Она сжала кулаки и, не говоря больше ни слова, развернулась и направилась к лошадям. Там стояла её кобыла, всё это время мирно щипавшая траву. Робин вскочила в седло с той же яростью, с какой только что била Тристана.

— Робин! — Гидеон бросился к ней. — Ты куда? Опомнись!

Она натянула поводья, развернула лошадь и посмотрела на него сверху вниз:

— На Скалу Ветров! Не надо ехать со мной. Это моё дело.

— Робин! — попытался остановить её Гидеон. — Ариэль умер! Ты ничего не изменишь!

— Я знаю, — отрезала она. — Но я должна с ним попрощаться.

Она ударила лошадь пятками — та рванула с места, понеслась между деревьями и быстро скрылась за стволами. Гидеон вздохнул.

Корнелиус, который всё это время стоял, разинув рот, вдруг хлопнул себя ладонью по лбу, отчего помпон подпрыгнул.

— Скала Ветров! — воскликнул он. — Знаю это место! Там живёт один старый зловредный дух! Слушайте, я поймаю его однажды! Посажу в зеркало, и он будет мне служить как дворецкий!

Бланш в ответ на его слова зло мяукнула. Он повернулся к ней:

— Здравствуй, имп! Кто тебя научил этим ругательствам? Воспитанные кошки так не выражаются!

Бланш в ответ снова что-то промяукала.

— Арабелла? Давно ее не видел. Совсем меня забыла. Раньше навещала иногда, а теперь совсем стыд потеряла.

Бланш издала злой рычащий звук.

— Как умерла?! Жалко... Хорошенькая была. Предлагал ей бессмертие, не захотела, глупая. Не хочу, говорит, замуж за этого твоего немца... Ну как так? Прекрасная была же партия...

Гидеон кашлянул, обращая на себя внимание. Старик посмотрел на него, будто увидел впервые:

— Чем могу быть обязан, молодой человек?

— Нам нужна помощь... — сказал Гидеон. — Бланш... в смысле этой чудесной кошке... нужна помощь. Ей все трудней обретать человеческий облик.

Старик удивленно схватил себя за бороду:

— А она умеет?! Ого... И какой же мастер подверг ее столь искусной трансмутации?

— Муррья, – ответила Бланш.

— Надо же... И у кого Арабелла такому научилась? Талантливая девочка... Жаль, больше меня не навещает.

— Так вы сможете нам помочь, мастер Корнелиус? — спросил Гидеон.

Старик сгреб бороду в кулак:

— Задача весьма непростая... Но... — он захихикал, потирая руки: — Но жутко интересная!

Глава 22.

Скала Ветров поднималась над зелёными холмами, как обломанный клык древнего зверя. Робин оставила лошадь у подножия. Дальше была лишь крутая тропа. Робин карабкалась вверх, цепляясь за выступы, сдирая кожу с ладоней, но не чувствуя боли. В груди всё горело, каждый вдох отдавался сухим колючим огнём.

Ветер на вершине был другим. Не чета ласковому морскому бризу, что ласкал гавань Вортимера. Он рвал одежду, хлестал по лицу, завывал в расщелинах замогильным голосом. Он дул сразу со всех сторон, закручиваясь в бешеные воронки над самым обрывом, где внизу, в туманной дымке, угадывалось холодное серое море.

Робин упала на колени. Её волосы рванулись вверх, как языки пламени, и ветер хлестал ими по мокрым щекам, но она не пыталась их убрать. Она смотрела в серое небо, в эту бесконечную пустоту, где не было ни облаков, ни птиц, ничего, кроме этого проклятого ветра.

— Ариэль! — крикнула она.

Голос сорвался, превратился в хрип, который ветер тут же унёс и разметал по скалам. Она попыталась снова, но из горла вырвался только сдавленный всхлип.

— Ты слышишь меня?! — закричала она, уже не заботясь о том, как это звучит. — Я здесь! Я пришла! Я пришла проститься! Но я не хочу! Я не хочу, слышишь?!

Ветер свистел в ушах. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с холодным потом, и ветер тут же срывал их с щёк, но новые текли снова.

— Они все помнят! — крикнула она в пустоту, и голос её дрогнул. — Бланш помнит! Гидеон помнит! Он даже не знал тебя по-настоящему, а помнит! Финн тоже… И этот чёртов Тристан! Этот лицемер, даже он помнит! Нас пятеро! Ты слышишь, Ариэль?! Тебя помнят!

Она ударила кулаком по камню. Боль вспыхнула в костяшках, но она даже не обратила на это внимания.

— Я помню! — её крик сорвался на рыдание. — Я помню каждое слово! Я выжила ради тебя! А ты ушёл! Ты ушёл, Ариэль! Как ты мог?!

Она опустила голову, уткнулась лбом в холодный камень, и плечи её сотрясались от беззвучных рыданий. Ветер выл вокруг неё, будто оплакивал вместе с ней. И Робин, несмотря на шум, начала петь. Сначала тихо, потом все громче, ее голос нарастал, заставляя даже ветер присмиреть. Она пела колыбельную. Но она в ее устах была больше похожа на древнюю молитву или гимн. Её голос всхрипывал, но она продолжала снова и снова, будто от этого зависела ее жизнь. В конце концов, легкие не выдержали. Девушка закашляла и бессильно опустилась на холодный камень. Ветер бесновался вокруг неё.

— Вортимер… — прошептала она. — Я все поняла. Знаешь, чего я хочу, Вортимер? Если ты бог, то я хочу, как у папистов, быть твоей монахиней… Если черт, быть твоей ведьмой. Я хочу служить тебе, Вортимер… Даже если ты будешь молчать… Я все равно буду приходить сюда… Я сама. Буду здесь сама. Придумаю свои молитвы. И пусть меня повесят как язычницу или ведьму… Мне все равно.

Из глаз Робин текли слезы, но ветер тут же их осушал. И вдруг она услышала тихий шепот:

— Я здесь, Робин.

Девушка замерла. Слёзы всё ещё ползли по её лицу, но она подняла голову, и глаза её расширились.

— Вортимер?

— Я здесь, — повторил шёпот, и ветер на миг стих, будто прислушиваясь. — Я с тобой, моя девочка… Я никогда тебя не брошу. Никогда…

Она вскочила на ноги так резко, что закружилась голова. Ветер снова ударил ей в лицо, но она не отворачивалась. Робин стояла на самом краю обрыва, вся мокрая от слёз, растрёпанная, в рваной одежде, и смеялась.

— Ты жив! — крикнула она из последних сил. — Ты жив! Я знала!

— Тише, милая, тише… Ты сорвала голос…

— Хорошо, тогда я… буду радоваться иначе… — беззвучно ответила девушка.

Она сделала шаг вперёд, на самый край обрыва, где ветер был сильнее всего. А затем начала танцевать. Это был древний танец, который она видела лишь однажды, когда была совсем маленькой, на деревенском празднике в канун Бельтайна. Старые люди водили хороводы вокруг костров, а ветер кружил над ними, и они поднимали руки к небу, прося у него дождя или хорошего урожая.

И сейчас, стоя на краю света, Робин кружилась, запрокинув голову, раскинув руки в стороны, и ветер подхватывал её, будто играл с ней. Её чёрные волосы метались, а ветер сушил слёзы на её щеках, срывая их одну за другой.

Она танцевала долго, пока ноги не подкосились, а икры не начали гореть. Тогда она рухнула на спину и долго смотрела в серое небо, которое казалось ей ясным.

— Не бросай меня, — прошептала она. — Я буду сама. Но будь рядом…

Ветер постепенно смолк, и в наступившей тишине она услышала его снова:

— Я буду с тобой… С тобой и твоими потомками. Был, есть и буду. Пока море несет волны к скалам. Пока небо не рухнуло вниз.

Нежные невидимые руки обняли ее тело. Робин счастливо засмеялась, будто снова была маленькой девочкой.

***

Лес вокруг сгустился до непроглядной зелени. Воздух стал тягучим, как старый мёд, и каждый шаг давался с трудом, ноги вязли в мягком мху, будто земля не хотела их отпускать. Корнелиус шёл впереди, то и дело останавливаясь, чтобы почесать затылок под своим дурацким колпаком, и бормотал что-то себе под нос.

— Альбедо-нигредо, альбедо-нигредо… — повторял он, размахивая руками, словно дирижировал невидимым оркестром. — Очищение, омертвление, растворение… Этапы… Без этапов никак.

Гидеон шёл следом, придерживая Бланш под локоть. Финн плёлся позади, то и дело оглядываясь на деревья, которые, казалось, следили за ними.

— Мастер Корнелиус, — осторожно начал Гидеон, — сколько нам ещё идти?

— Идти? — старик резко обернулся и уставился на него с искренним удивлением. — А мы уже пришли, мой юный друг! Пришли! Вы просто не видите!

Он взмахнул рукой, и воздух перед ними дрогнул, будто занавес, который кто-то отдёрнул в сторону. Иллюзия схлынула, как вода с мокрого стекла, и перед ними открылся дом.

Он стоял на поляне, заросшей диким плющом и крапивой. Каменный, в три этажа, с высокими стрельчатыми окнами и массивной дубовой дверью, которая висела на одной петле. Когда-то, наверное, это было настоящее поместье, достойное графа или даже герцога. Но теперь он выглядел так, будто его забыли лет на пятьдесят. Плющ лез в окна, в щелях между камнями проросла трава, а на крыше, где полагалось быть черепице, красовался целый ковёр мха и каких-то неведомых лишайников.

— Уютненько, — сказал Финн. — Будто замок Зеленого рыцаря.

Алхимик толкнул дверь, и та с протяжным скрипом открылась, явив взгляду просторный холл. Внутри был мраморный пол, огромная лестница с коваными перилами, люстра, которая, правда, не горела и была вся в паутине, и несколько дверей, ведущих в неизведанные комнаты. Везде лежал толстый слой пыли.

— Прошу, прошу! — старик засуетился, сметая пыль с ближайшего стула. — Садитесь! Я сейчас… Я только проверю, что там в лаборатории…

Он исчез в одной из дверей, оставив их стоять в пыльном великолепии. Бланш тихо мяукнула и прижалась к ноге Гидеона. Юноша чувствовал, как она дрожит, то ли от холода, то ли от страха.

Корнелиус появился через час. Он вылетел из лаборатории взъерошенный, с ожогом на рукаве, и тащил за собой огромный медный котёл, который, судя по звуку, волочился по полу, оставляя за собой глубокую борозду.


— Почти! — крикнул он. — Почти готово! Альбедо-нигредо, альбедо-нигредо… Очищение через растворение… Главное — не перегреть! А я перегрел! Но ничего, ничего, я добавил толченого льда.

Он поставил котёл посреди холла, пыхтя и отдуваясь, и начал колдовать над ним, бормоча что-то на латыни и на каком-то другом языке, которого Гидеон не узнал.

Прошло ещё два часа. За это время Финн успел заснуть на пыльном диване, укрывшись собственным плащом, а Гидеон и Бланш сидели на полу, прижавшись друг к другу, и слушали, как Корнелиус булькает, шкворчит, перемешивает, пробует на язык, сплёвывает и снова перемешивает.

Наконец старик выпрямился с торжествующим возгласом. В руках он держал небольшую стеклянную чашу, наполненную янтарной жидкостью. Она переливалась, словно живая.

— Готово! — объявил он, подходя к ним. — Она готова! Мой рецепт! Моя гордость! Зелье, которое вытравит из твоей подруги её кошачью суть!

Гидеон поднялся:

— Вытравит?!

Бланш выгнула спину и зашипела.

— Ну а как вы хотели?! Иначе никак… Оставить человеческую суть… Иначе звериная опять начнет преобладать. Из нее выйдет славная девушка… Почти как Арабелла. Кстати, куда она подевалась? Вечно бродит по лесу, вместо того, чтобы помогать мне в изысканиях… Надо было украсть слепую дочку у фермеров… Угораздило взять египтянку.

Бланш неуверенно подошла и понюхала жидкость.

— Вот так, молодец, кисонька… — сказал старик. — Пей, не бойся.

Кошка уже высунула язычок, чтобы начать лакать, когда Корнелиус добавил:

— Шанс, конечно, что она выживет, один к четырем… Но это будет занятный эксперимент. Многое зависит от того, насколько много в ней кошачьей сути.

— Что?! — вскочил Гидеон. — Бланш, стой!

Он в последний момент успел выбить чашу из-под носа кошки. Она сама в испуге отпрыгнула. Корнелиус запричитал:

— Ай-яй-яй… ну как же так?! Столько редких ингредиентов кошке под хвост…

Гидеон хотел было отходить безумного старика тростью. Он с трудом сдержал этот порыв, глубоко выдохнул, чтобы успокоиться и спросил:

— Уважаемый мастер Корнелиус, а не существует другого… Менее опасного способа решить эту проблему?

Алхимик почесал густую бровь:

— Вообще-то есть! И он гораздо более простой. Но я полагаю, вы вряд ли согласитесь…

— Почему же?!

— Потому, что это обратная трансмутация…

Гидеон непонимающе посмотрел на Корнелиуса.

— Ах ну да, вы же профаны. Все время забываю. Я имею ввиду, что проще сделать вас, молодой человек, котом!

Финн вскочил:

— Ещё чего! Не соглашайтесь, господин Гидеон!

Бланш тоже недовольно заворчала. Гидеон сделал примирительный жест руками:

— И это… никого не убьет?

— Нет, тут всегда стабильная трансформация. И простая… Вот смотрите… Немного кошачьей мяты… Этот корень… как его там… Голова селедки… Устричный сок… Замешиваем, доводим до рубедо… И… вот оно!

Корнелиус подобрал опрокинутую чашу и наполнил ее новой жидкостью:

— Ну что, молодой человек, хотите отрастить себе усы и хвост?

Гидеон посмотрел на Бланш, на испуганного Финна. И медленно кивнул.

Эпилог

Спустя несколько месяцев у подножия Скалы Ветров появилась маленькая уютная таверна. Там подавали прекрасную баранину, свежий сидр, а для особых гостей имелся чай, будто из лучших домов Лондона. Здесь заправляла смуглая женщина со шрамом на щеке. О ней ходило немало слухов. Что у нее нет мужа, но при этом несколько детей. Что иногда люди видели, как она голой танцует на вершине скалы. Но у госпожи Марш были могущественные покровители, и дальше слухов дело никогда не заходило.

Что касается Бланш и ее жениха, ухоженного изящного серого кота, по имени Мистер Грей, их часто видели в тех местах. То у таверны, то в «Старом Вороне», то в самом Вортимере. Горожане души в них не чаяли. Многие даже оставляли на подоконнике свежие устрицы, надеясь, что именно этой ночью кошачья пара окажет честь их дому. Эти двое наплодили великое множество котят, и ныне считается, что все кошки Вортимера являются их потомками. Сами они прожили довольно долго. По крайней мере, некоторые очевидцы утверждали, что встречали эту парочку даже во времена безумного короля Джорджа.

Особняк Гринвудов был опечатан по приказу суда. Но вскоре там случился пожар. Он был столь силен, что от дома ничего не осталось, только обгорелые балки, торчащие, как пальцы мертвеца. Горожане обходили это место стороной. Поговаривали, что по ночам там слышен тихий шелест, будто кто-то перебирает листья, и пахнет лавандой, хотя на пепелище ничего не росло. А некоторые даже видели призрак Арабеллы, что молча бродила среди руин. Но время стирает любые страхи. Когда память о леди Арабелле и её странной наследнице стала скорее легендой, чем былью, магистрат Вортимера решил, что место должно быть освящено. На старом фундаменте возвели небольшую церковь Святого Духа. Она и сейчас там стоит.

Что касается Тристана Виндфорда, то он вернулся к отцу через три дня после того, как покинул Зелёный лес. Отец не стал предавать его суду, просто посадил под домашний арест, заставив каяться.

Но вскоре стало не до того.

На следующий год умер весёлый король Чарльз. Ему наследовал его брат Джеймс, которого в Англии не любили, потому что он был открытым папистом. Сайлас Виндфорд, всю жизнь боровшийся с католической угрозой, не мог этого стерпеть. Когда до него дошла весть, что в Дорсете высадился незаконнорождённый сын покойного короля с целью свергнуть Джеймса, он, не раздумывая, собрал отряд из своих сторонников и примкнул к восстанию. Он шёл в бой с тем же холодным огнём в глазах, с каким когда-то отправлял ведьм на виселицу. Только теперь он сражался за протестантскую Англию.

Восстание бастарда было жестоко подавлено. Сайласа взяли в плен, заковали в цепи и доставили в Лондон, где суд, верный новому королю, приговорил его к казни через повешение, потрошение и четвертование. Говорят, он умер молча, не издав ни звука, и даже палач потом рассказывал, что такого упорства ни у кого не видел за всю свою жизнь.

Тристану повезло больше: ему удалось сбежать в Голландию. Несколько лет спустя король Вильям оказался более удачлив в деле свержения паписта Джеймса. Заняв трон, он объявил амнистию, и Тристан вернулся домой. Со временем он восстановил имущественные права и даже стал судьей в Вортимере. Правда, в его глазах больше не было фанатичного блеска. По его приговору не было казнено ни одной ведьмы. Сам он так и не женился, хотя некоторые замечали, что он подозрительно часто наведывался в таверну у подножия Скалы Ветров, и дети госпожи Марш были весьма похожи на него. Но сами знаете, слухи, они, как ветер.

Юный Финн исполнил свою мечту. Он с попутным ветром прибыл в Город Братской Любви. Ловкий подросток приглянулся одному из купцов. Финн стал его помощником, а потом и вовсе компаньоном. Финн разбогател, женился и в старости, окруженный внуками и правнуками, надиктовал свои мемуары. При его жизни они не снискали популярности, но в наше время именно благодаря им история Бланш и мистера Грея получила широкую известность. Эта кошачья пара сейчас так популярна в Вортимере, что магистрат даже распорядился поставить им памятник прямо на центральной площади. Вы и сейчас можете его увидеть: на небольшом постаменте стоят кошка с котом, образуя хвостами знак сердца.

Кстати, одна француженка, что жила при дворе Джеймса, еще в бытность его герцогом Йоркским, после вернулась домой и записала эту историю. Но она там страшно все напутала. Бланш стала заколдованной принцессой, Гидеон рыцарем, а Робин с Ариэлем она вовсе выбросила из своей сказки. Французы… Что с них возьмешь? Если бы не мемуары Финна Мюррея, мы бы не знали всей правды.

Так закончилась эта история. Но в Вортимере их еще очень много, потому что в месте, где дует ветер, всегда слова будут так или иначе сплетаться в какие-то интересные повести и сказки. Так что приезжайте сюда, не забудьте подняться на Скалу Ветров, прогуляться в Зеленом лесу и навестить Бланш с мистером Греем. И обязательно потрите их бронзовые хвосты. Это приносит удачу!