Лекция 2. Танец

Лекция 2. Танец

Четверг, 28 сентября 1989. Аудитория 317.

[На полях рисунок: женская фигура в развевающемся платье, руки подняты над головой. Вокруг — схематичные фигурки зрителей. Подпись: «Саломея. Танец. Что она знала?»]

Второй четверг был дождливым. Окна заливало, левая створка дребезжала от ветра. Мы снова сидели в пальто; профессор на этот раз опоздал на четверть часа, и Паша уже начал развивать теорию, что его арестовали.

— За что? — спросил Сергей.

— За ересь, разумеется. За иоаннизм. За пропаганду мандейства среди советского студенчества.

Он сам не верил в то, что говорил, но ему нравилось, как это звучит.

Профессор вошёл, стряхивая капли с плаща. Плащ был старый, серый, не по размеру — с чужого плеча или из прошлой жизни. Он повесил его на спинку стула и сразу начал, без предисловий, как будто мы не ждали его пятнадцать минут, как будто он просто вышел на минуту и вернулся.

— Её звали Саломея. Или не звали.

Он подошёл к доске и написал имя. Крупно, во всю ширину.

— В Евангелии от Марка она безымянна. Просто «дочь Иродиады». Всё. Марк не называет её по имени. Матфей — тоже. Лука вообще опускает историю с танцем. Для него Иоанн — пророк, которого Ирод обезглавил, и точка. Подробности ему не нужны. Иоанн Богослов молчит. Ему не нужна даже сама казнь — его Иоанн Креститель завершает свою миссию у Иордана и исчезает из текста, как будто его и не было.

Он обернулся.

— Имя «Саломея» появляется только у Иосифа Флавия. Но у него, как я говорил на прошлой лекции, нет ни танца, ни блюда, ни головы пророка. Обычная царевна. Дочь Иродиады от первого брака. Вышла замуж за своего дядю, тетрарха Филиппа. Родила детей. Умерла. Всё.

Он сел на край стола.

— Как такое может быть? Главная femme fatale Нового Завета — и главный нехристианский источник, который вообще упоминает её имя, не знает ни о каком танце. Что это значит?

— Что танец — вымысел? — спросил Сергей.

— Не спешите, — ответил профессор. — Это не единственная странность.

Он достал из кармана сложенный лист — на этот раз машинописный, с пометками от руки.

— Существует четыре версии смерти самой Саломеи. Четыре легенды. Первая: она провалилась под лёд на реке, и льдины перерезали ей горло. Голова отделилась от тела — зеркальная казнь. Вторая: земля разверзлась и поглотила её живьём. Третья: она тихо умерла в своём поместье, всеми забытая. Четвёртая — самая тёмная: она стала жрицей культа Иоанна Крестителя, ушла в пустыню и хранила его голову до конца своих дней.

Он опустил лист.

— Ни одна из этих легенд не подтверждена. Но все они — о воздаянии. Все они говорят: танец не прошёл бесследно. За всё надо платить. Даже если ты всего лишь дочь своей матери. Даже если ты не понимала, что делаешь.

Он помолчал.

— Но понимала ли она?

Тишина. Я слышал, как дождь барабанит по стеклу. Паша что-то черкал в блокноте. Лена сидела, опустив глаза.

— Давайте посмотрим на текст, — сказал профессор. — Евангелие от Марка, глава шестая. Ирод Антипа, тетрарх Галилеи, празднует свой день рождения. Собраны все знатные люди — вельможи, тысяченачальники, старейшины. Пир в разгаре. Ирод пьян. Выходит дочь Иродиады. Она танцует. Ирод в восторге. «Проси у меня чего хочешь, и я дам тебе». Он клянётся дать всё, что она попросит, — до половины царства. Она бежит к матери. «Чего мне просить?» — «Голову Иоанна Крестителя».

Он поднял палец.

— Стоп. Здесь первая неувязка. Девушка из царской семьи — и танцует перед пьяными гостями? В иудейском обществе первого века это немыслимо. Царевна не пляшет на пиру. Это занятие рабынь, гетер, профессиональных танцовщиц. Почему же Марк говорит, что она танцевала?

— Может быть, это был скандал, — сказала Оля. — Может быть, поэтому историю и запомнили. Царская дочь унизилась до танца.

— Возможно, — кивнул профессор. — Но есть и другое объяснение. Танец — не историческая деталь. Танец — ритуал.

Он подошёл к доске и написал: «Танец — Блюдо — Голова». Соединил слова линиями.

— Три элемента. Три акта. Это не случайный набор. Это структура жертвоприношения. В древних культах Ближнего Востока жертву часто сопровождал танец. Жрица танцевала перед тем, как принести жертву. Или перед тем, как жертву приносили ей.

— Вы хотите сказать, что Саломея была жрицей? — спросил Паша.

— Я хочу сказать, что текст Евангелия сохранил осколок древнего ритуала. Автор Марка мог сам не понимать, что описывает. Он взял устное предание, народную легенду — и вставил в повествование. Но легенда была старше христианства. Она помнила то, чего автор не знал.

— Что именно? — спросил Сергей.

— Культ головы. Культ умирающего и воскресающего бога. Но об этом — на следующей лекции. Сегодня — Саломея.

Он повернулся к доске и написал второе имя: «Саломея, мать сыновей Зеведеевых».

— Теперь — самое интересное. В Новом Завете есть ещё одна Саломея. Она упоминается у Марка и Матфея как одна из женщин, стоявших у Креста. Она же — мать апостолов Иакова и Иоанна. Она же — одна из жён-мироносиц, пришедших ко Гробу с ароматами.

Он отступил от доски.

— Одно имя. Две женщины. Одна танцует на пиру и получает голову мёртвого пророка на блюде. Другая стоит у Креста и встречает живого Бога у пустого Гроба. Первая — орудие смерти. Вторая — свидетельница Воскресения.

Он обернулся.

— Как вы думаете — это совпадение?

— Имена в то время повторялись, — сказал Сергей. — Мария, Саломея, Иоанн — это всё распространённые имена.

— Верно, — кивнул профессор. — Но имена в Писании никогда не бывают случайными. В Ветхом Завете каждое имя — программа судьбы. Адам — земля, Ева — жизнь, Каин — приобретение, Авель — пар. В Новом Завете имена более историчны, но это не значит, что они бессмысленны. Если одно имя повторяется дважды в двух ключевых сценах — это рифма. Это зеркало. Это приглашение задуматься.

Он помолчал.

— Я предлагаю вам подумать над этим дома. А пока — последнее.

Он достал из портфеля книгу. Старую, в потёртом переплёте. Кажется, французскую.

— В коптской традиции, — сказал он, — сохранилась легенда. Когда Саломея-мироносица пришла ко Гробу и увидела, что камень отвален, она не поверила. Она сказала: «Если я не вложу пальцы в раны Его, не поверю». И тогда воскресший Христос явился ей и сказал: «Вложи пальцы». Она вложила — и уверовала. Это та же история, что с Фомой, но с женщиной. И её имя — Саломея.

Он закрыл книгу.

— Две Саломеи. Одна требует доказательства смерти. Другая — доказательства Воскресения. Одна держит блюдо с головой. Другая готова коснуться ран. Танец и плач. Кровь и миро. Смерть и жизнь. Это не две женщины. Это одна душа. Только первая ещё не знает, кто перед ней, а вторая — уже знает.

Он встал.

— На следующей лекции — о голове. О том, где она сейчас. И почему их шесть. И почему она говорит. Приходите.

И вышел.

[На полях: «Две Саломеи — это как Елена и Мария? Танец и плач. Блюдо и миро. Но кто тогда третья?»]

Мы сидели молча. Дождь за окном стих. Паша первым нарушил тишину:

— Это же чистой воды гностицизм. Две души, одна падшая, другая спасённая. Симон и Елена, Христос и Мария, Иоанн и Саломея. Он всё время говорит об этом, но никогда прямо.

— Может, он не хочет нас пугать, — сказала Лена.

— Или не хочет, чтобы мы поняли слишком рано, — добавила Оля.

Я не участвовал в разговоре. Я смотрел на доску, где остались два имени. Саломея. Саломея. И линия между ними, которую профессор не провёл — но которая уже была видна.

Я записал в тетради — уже после, в коридоре:

«Танец — это вопрос. Голова на блюде — это ответ. Но тот, кто спрашивает, не всегда готов услышать».

Это не было словами профессора. Он такого не говорил. Но я записал именно так. Как будто кто-то продиктовал мне эту фразу. Или я сам её понял — не умом, а чем-то другим. Тем, что бьётся в висках, когда долго смотришь на дождь.

Ночью мне приснился танец. Женщина в алом кружилась на мокрой траве. Она была босая. Её ноги были в грязи. Она кружилась и кружилась, и ветер поднимал её волосы, и где-то далеко, за рекой, горел костёр. И голос — тот самый, без интонаций, — сказал: «Ты узнаешь её. Но не сейчас».

Я проснулся. Окно было открыто. На подоконнике лежал мокрый кленовый лист. Откуда? Ветер. Наверное, просто ветер.

Но лист был алый. Как платье. Как кровь. Как танец.

Я записал это на полях. И долго не мог уснуть.