Моё Сырнево. Глава 3. Земля, которая нас держала

Начало очерков здесь: http://proza.ru/2026/04/20/2006



Предыдущий очерк здесь: http://proza.ru/2026/07/08/1269



Наше Сырнево находится в очень живописном месте. Это часть Клинско-Дмитровской гряды. Холмы сменяются равнинами, реки текут в низинах. К этим красотам невозможно остаться равнодушным. Здесь нет промышленных районов и однообразных деревень, идущих одна за другой. Это своеобразные, очень атмосферные ландшафты.
Если взглянуть на карту, Сырнево — просто окружённый лесом пятачок в низине, по границе которого идут поля и перелески.

После того как мы вышли за южную границу — миновали телятник, оставили позади песчаный карьер — наше путешествие не заканчивается. Сырнево — это не только три подъезда, клуб и пожарный пруд. Это ещё и земля вокруг. Та, по которой мы бегали босиком, по которой наши отцы гоняли коз, по которой когда-то шли с котомками первые ткачи из Антонова и Кикина.

Мой отец, Владимир Сидоров, помнит эти места лучше, чем кто-либо. Он исходил их вдоль и поперёк с пяти лет. Когда я спрашивала его: «А что там, за Велей?», он не задумываясь начинал рассказывать. Будто карта была начертана у него на коже, выгравирована в памяти ног.

Давайте и мы пройдём туда. Только теперь — уже без посёлка за спиной.



Синие луга

— Синие луга — они не в самом Сырневе, а недалеко от речки, — говорил папа. — Переходишь через Велю — и ты уже в Дмитровском районе. Идёшь лесной дорогой, сейчас она, наверное, вся заросла. Идёшь — и открывается красивая поляна. Не совсем поляна, там внизу болотце, но место красивое.

Он замолкал, будто видел эту поляну прямо сейчас. Я тоже её видела — не глазами, а его словами.

Синие луга. Странное название. Не «зелёные», не «заливные», а именно синие. Может, от незабудок, которых там было полно? Может, от тумана, который по утрам ложился на болотце и делал всё вокруг сизым? А может, потому что место было какое-то другое — не наше, не сырневское, а будто чужое и оттого особенно таинственное?

Если идти налево, можно выйти к пионерлагерю. Дорога туда была. Папа помнил её отлично — они с пацанами ходили туда в футбол играть.

Синие луга. Я повторяю про себя это название, и мне кажется, что я слышу, как гудят над цветами пчёлы, как шуршит осока под ногами, как где-то далеко, уже в Дмитровском районе, лает собака. Этого места нет на картах. Но оно есть — здесь, в окрестностях нашей памяти.



Круча


А если идти из Генутьева, рассказывал папа, и прямо перейти дорогу — там тоже дорога идёт, в сторону Пальчина. Сворачиваешь в правую сторону, к речке, — и выходишь на крутой бугор. Красивый. Глиняный обрыв прямо к речке.
— Это Круча, — говорил он.
Круча. Слово старинное, с характером. Не «обрыв», не «склон», а именно круча. Будто земля здесь решила резко, по-хозяйски, оборвать себя — и уйти вниз, к воде.
Над Кручей стояли и смотрели на Велю. Внизу, на той стороне, был глубокий омут — тёмный, с обратным течением. А на этой стороне, напротив Кручи, — если перейти реку — как раз и начинались Синие луга.

Позже, уже в наши годы, там сделали плотину. Папа вспоминает:
— Она года два продержалась, её размыло.
Вот и всё, что осталось от человеческой попытки укротить Велю в этом месте. Река расставила всё по своим местам. А Круча стоит до сих пор — глиняная, крутая, молчаливая.



Курган, или Кикинское городище


На западной окраине Сырнева, стоит только перейти речку Веля, на границе Дмитровского и Сергиево-Посадского районов, есть место, которое называется Курганом.
Много веков назад там было поселение финского племени. Сейчас это место называется Кикинским городищем. В советские времена туда приезжали археологи из Сергиева Посада. Находили много чего: керамику, серебро, камни.

Но для нас, жителей Сырнева, Курган был не археологическим памятником. Он был местом, куда мы ходили, потому что там было красиво, потому что можно было забраться на гору и смотреть на цех, на дом, на всю Велю.

Мама вспоминала:
— В выходной ходили на Курган. Когда ещё нет посадок, грядок. Только снег стает. Большие муравейники там. Сидим на самой горе, смотрим на цех, на дом. Красота. Кругом распускаются листочки. То картошечки попечём, то хлебушек поджарим на костре. Прутик в муравейник сунем, облизываем — такой кисленький. Потом, немного погодя, в другой выходной идём — уже ландыши распускаются, петушки, медуницы. Такая красота!

Мамина весна на Кургане — это запах костра, вкус муравьиной кислоты на прутике, первые ландыши. Это самое раннее, самое нежное воспоминание о том месте.

А потом  и мы  подросли, и Курган стал местом секретных походов. Моя подруга Аня рассказывает:
— Вспоминаю, как мы ходили на курган. Нам там очень понравилось! Что-то там нашли — то ли кольцо, то ли ещё что-то драгоценное. Но сама фишка была в том, чтобы родители не засекли. Мы у футболок засучивали рукава. А потом, когда приходили: футболка грязная, а рукава чистые. Нам тогда попало.

Засученные рукава — это же целый манифест детского хитрого поведения: мы пойдём туда, где грязно, где можно найти что-то интересное, но сделаем всё, чтобы родители не догадались. Футболка грязная, а рукава чистые — целая философия!

Этот поход и я помню до сих пор.

Нам было лет десять-одиннадцать, мы ещё в начальной школе учились. Накануне мама купила мне очень красивый костюм: тёмно-серая юбка и блузка с отложным матросским воротничком, белым, на нём якоря. Я нарядилась — чувствовала себя крутой. Пошли гулять с девчонками. Кто-то предложил: «А пойдёмте на курган?» И мы вчетвером пошли: Анютка, я, Таня Гожева и Ольга Копытова.

Пришли. Археологи разбили лагерь с другой стороны кургана. Жили они в палатках, кто-то оставался в лагере, готовил еду, мыл посуду прямо в реке. Жили спартанской жизнью — и довольно долго. Раскопки проводились под эгидой археологического музея Сергиева Посада — тогда ещё Загорского.

Нас встретили, спросили, откуда мы. Говорим: «Из деревни Сырнево пришли». Старшие поинтересовались, не будут ли нас искать. Говорим: «Нет-нет, не будут». Они говорят: «Ну, чего тогда стоите? Давайте помогайте раскапывать».

Мы видели, как раскопали камин — очаг, выложенный из камней. Потом нам показали, как это делается: взрослый копает лопатой, отбрасывает землю в сторону, а мы должны руками нащупать — обследовать каждый ком земли.

И мы находили кусочки керамики. Их помечали порядковыми номерами. Если бы кто-то в деревне дал бы нам в руки подержать один такой черепок, мы бы сказали: «Плитка какая-то» — и выкинули бы, не задумавшись. А оказалось, это керамика, частички глиняных сосудов. Уже в музейных лабораториях эти кусочки аккуратно склеивались и превращались в кувшины и прочие сосуды.

Помню ещё, как при нас откопали серебряный фрагмент кольца, перевитое такое интересное. У археологов была камера, не такая, как современные, а своеобразная, и они снимали этот момент.

Нам тогда казалось, что мы делаем очень важное дело, и это придавало значимость походу.

Но мероприятие не могло закончиться счастливо — мы тогда с ног до головы изгваздались землёй, пеплом. И мой моряцкий костюмчик тоже был весь в серой пыли.
Время было уже часа четыре-пять. Обедали мы обычно в час-два, родители сбились с ног, искали нас. Когда мы пришли домой, нас наказали. Не били — меня никогда не били, и других, думаю, тоже. Могли изредка подзатыльник дать, если скажешь глупость, но это единичные случаи. Наказали за то, что хороший костюм уделала, за то, что ушла и не сказала куда, за то, что могло случиться всё, что угодно. Несмотря на это, опыт того, что мы делали важное, значимое дело, остался в памяти навсегда.

Теперь, будучи взрослой, я прочла книгу археолога В. И. Вишневского «Археология Радонежской земли» — и у меня перехватило дыхание. Потому что мы, оказывается, копали не безымянный бугор. Мы копали крепость, которой полторы тысячи лет.

Вишневский пишет, что Кикинское городище относится к позднему этапу дьяковской культуры и датируется III–VIII веками нашей эры. III век! Когда Римская империя ещё стояла, когда славян на этих землях и в помине не было, здесь, на берегу Вели, уже жили люди. Племена, родственные летописным мере и муроме, — финно-угры и балты.

Городище было не просто деревней. Это был центр: крепость-убежище, место ремёсел, место собраний. Археологи вскрыли восемьсот восемьдесят квадратных метров и нашли остатки семи длинных домов, по семь-восемь метров каждый. Большие, большесемейные, наземные, с открытыми каменными очагами и, вероятно, с двускатными крышами. Я представляю эти дома — длинные, тёмные, пахнущие дымом и шерстью. В очаге горит огонь. За стенами — частокол. Три ряда толстых брёвен, пространство между которыми засыпано землёй.

И вот что поражает: за четыре века этот частокол четыре раза сжигали и четыре раза отстраивали заново. Четыре раза кто-то приходил с войной. Четыре раза люди возвращались на пепелище и снова вбивали брёвна в землю. Это же какая упрямая, невероятная привязанность к месту! Они не уходили. Они оставались. Как мы, как наши деды, как помещик Александров, который не хотел уезжать даже после революции.

На Кургане в древности существовало и металлургическое производство. Шлаки, глиняные сопла для нагнетания воздуха в домницу, керамические льячки для розлива бронзы, литейные формочки. Из первого местного железа ковали топоры, ножи, кресала, шилья, рыболовные крючки, пряжки. А из бронзы, которую привозили с самого Урала, делали только украшения: перстни, браслеты, височные кольца, застёжки-сюльгамы для плащей, броши-подвески с колокольчиками. Вишневский пишет, что у финских женщин «шумящая» бронза играла важную роль — она звенела при каждом шаге. Я закрываю глаза и слышу этот звон. Женщина идёт по городищу, и бронза на её одежде поёт, как маленькие колокола.

Мы, дети, ничего этого не знали. Мы просто приходили летом помогать ребятам из экспедиции — нашим ровесникам. Они копали, а мы разбирали вручную и просеивали грунт. Находили черепки, складывали их в ящики и не понимали, зачем. Как-то откопали осколок витого серебряного кольца. Нашли очаг из камней. Я помню это колечко — маленькое, потемневшее. И думала: кто его носил? Девушка? Старуха? И где она теперь?

Теперь я знаю: это кольцо могло быть тем самым «шумящим» украшением финской женщины, которая жила здесь полторы тысячи лет назад. И её бронза звенела над той же Велей, над тем же омутом, над теми же полями, по которым мы потом бегали босиком.

Археологи приезжали ежегодно, разбивали лагерь на всё лето. А потом перестали — лет двадцать пять назад. Иногда появляются чёрные копатели. Но городище стоит — холм над рекой, хранящий четыре века огня, металла и звенящей бронзы.

Папа помнит Курган совсем по-другому. Для него это было место, где стояла труба.
— Там труба стояла. Гидрологическая, — говорил он. — То же, что и на Пьяной поляне. Их в одно время ставили. Геологи приезжали в 70-х годах, ребята молодые.
— Зачем?
— Плотину хотели построить. Для Москвы — запасной водоём. Всё думали: война или ещё что, а Москву водой надо обеспечивать. Трубы бы протянули — и всё. Они проверяли глубину залегания воды. Потом на Пьяной поляне фонтан появился — скважина, откуда вода бесконечно течёт. Заглублялись метров на двести.

Вот так и стоят на Кургане два времени, не зная друг о друге. Внизу, в толще земли, — каменные очаги финно-угорских домов, льячки и грузики дьякова типа. А сверху — ржавая труба советских геологов, уходящая вглубь на двести метров. Одни искали воду для древнего поселения. Другие — воду для Москвы. А Веля текла внизу, как текла тысячи лет до них, и ей не было дела ни до крепости, ни до плотины, ни до войны.

«В конце VII — начале VIII века, — пишет Вишневский, — в эти места пришли новые группы финноязычного населения из бассейна Средней Оки. Образовалась мерянская общность. А потом, в X–XI веках, началось растворение мери в среде славян. Именно это смешение — славян и финнов — по мнению Ключевского, и создало великоросса. Сформировало его антропологический тип, его верования, его характер».

Я читаю это — и думаю: значит, мы, сырневцы, и есть те самые великороссы. В наших жилах течёт и славянская, и мерянская кровь. Наши предки жили на этом городище, ковали железо, звенели бронзой, четыре раза отстраивали частокол после пожара. А потом смешались с пришлыми славянами — и стали нами.



Семивражный овраг


А вот Семивражный — это место легенд.
Папа говорил о нём просто, практично:
— Там сплошные овраги. Ничего особенного. Поднялся на гору — овраг. Опять поднялся — опять овраг. Сколько их? Кто считал? Может, семь, может, пять. Штук шесть-семь точно, может, и восемь. Овраги крутые, идут один за другим. За две секунды устанешь там ходить.

Папа — человек практичный. Для него Семивражный был не романтикой, а усталостью в ногах.

Но я помню это место по-своему. И помню легенду, которая жила здесь дольше, чем любой из нас. Говорили, что помещик Александров, перед тем как покинуть Сырнево после революции, закопал здесь клад. Понимал, наверное, что деньги и ценности конфискуют. Заложил на месте закопанного клада цепь, чтобы не забыть место. Да так и сгинул.

Я помню, как в детстве бабули переговаривались об этом кладе. Легенда была живучей. Клад так никто и не нашёл, хоть и копали все желающие. А может, это была просто красивая история?

Найти иголку в стоге сена проще, чем в Семивражном овраге цепь. Овраг глубокий, многоступенчатый — и неизвестно, в каком из семи лежит клад.

Я не знаю, был ли там клад. Но всякий раз думаю: земля здесь — особенная. Она помнит больше, чем мы. Может, помещика с цепью. Может, ещё кого-то. А может, просто время, которое здесь течёт иначе — медленнее, тяжелее, как вода на дне оврага после дождя.




Мыза


Мыза. Слово-то какое — не русское, не наше. Так в Прибалтике помещичьи усадьбы называли. Может, и правда кто-то из балтийских немцев здесь жил? Или просто слово прижилось — красивое, загадочное.

Людмила Снитко, которая родилась в посёлке, рассказывала:
— Там сначала фабрика была, у фабриканта Александрова. Идёшь к Антонову — поляна, Мыза. Говорят: «На Мызе». Туда ходили на работу со всей округи. Потом он эту фабрику закрыл, снёс и построил новую, уже у нас в Сырневе.

Действительно, долгое время наш посёлок назывался Сырневской фабрикой. В одном из архивных документов 20-х годов ХХ века, в свидетельстве о рождении, есть такая запись: «Место рождения – фабрика Александрова при деревне Сырнево».

Я представляю эту первую фабрику. Где-то на поляне между Сырневом и Антоновым. Деревянное здание, водяное колесо крутится, женщины за станками. А потом он решил перенести производство поближе к реке, к тому месту, где мы потом выросли. А Мыза осталась — просто поляна, заросшая травой. Может, кто-то ещё помнит, где именно она была?

Мой отец говорил о Мызе:
— Идёшь от Сырнева в сторону Антонова. Проходишь через Пульмешку, вторую речку переходишь. Там было футбольное поле. Дальше — берёза стоит. Если встать у этой берёзы и повернуться лицом к речушке, можно выйти прямо к Веле.

И там, на берегу, стояло оно.
— Огромное водяное колесо. Мы думали сначала — пушка. Но это было колесо, метра два с половиной в диаметре. Здоровенное! Рядом — кирпичные развалины. Кирпич странный, как будто покрытый эмалью или глазурью. Мы туда лазили, но боялись. Большие мальчишки нас пугали.

Я не видела это колесо, но представляла по рассказам, как оно выглядит — огромное, деревянное, потемневшее от воды и времени. Оно стояло на краю берега, и когда-то его крутила Веля. Ремни уходили куда-то вверх, к фабрике на Мызе. Может, оно вырабатывало электричество. Может, у него были другие функции, о которых мы уже никогда не узнаем.

— Я удивляюсь, — говорил папа, — почему про это колесо нигде не написано? Я помню его. Оно было.

Вот это — главное, что есть в рассказах наших стариков. Не даты, не фамилии, не цифры. А простое, упрямое: «Я помню. Оно было».

И пока мы помним — оно есть. Колесо на берегу Вели. Круча над омутом. Синие луга в Дмитровском районе. Семивражный овраг с его семью (или восьмью?) изломами. Труба на Кургане, уходящая в никуда. Мыза, где когда-то стояла первая фабрика.

Это всё — тоже Сырнево. Только большее, чем посёлок. Это — земля, которая нас держала. И которая будет держать ещё долго — даже когда не станет ни трёхэтажного дома, ни клуба, ни водонапорной башни.

Потому что земля помнит лучше нас.


Продолжение следует