Выговская пустынь 2

Выговская пустынь в изображении светских и духовных писателей. Выводы из взглядов тех и других на пустынь
Прежде чем рассмотреть устройство пустыни и порядки, заведенные в ней, разберем взгляды, существующее в нашей литературе о характере, данном пустыни ее устроителями.

Несмотря на ясно выраженную тенденцию устроителей пустыни – придать ей монастырский характер, тенденцию, обнаруживающуюся в желании выговцев поставить возникновение пустыни в связь с падением Соловецкого монастыря, в устройстве ее жизни, и в тех названиях, которые они дали ей («малая речка, истекшая от святых – Зосимы и Савватия обители»135, «братство»136, «монастырь»137, «лавра»138 и т.д.), в нашей литературе взгляды относительно характера пустыни расходятся. Это разнообразие взглядов в значительной степени обусловливается различаем основных точек зрения, с которых исследователи смотрят на самый раскол. Представители взгляда на раскол, как явление главным образом земское, в Выговской пустыни видят типичнейший образец сельско-хозяйственной общины, устроенной на артельных началах. Особенно последовательно взгляд на пустынь как хозяйственную общину, проводит в своей статье «Устройство раскольнических общин» г. Аристов. Смотря на раскол, как на «протест податного сословия против иноземных нововведений, особенно тех, которые явились стеснением свободно развивавшейся жизни, и нисколько не гармонировали с духом народа»139, г. Аристов характер Выговской пустыни определяет такими словами: «Выговская пустынь, говорит он, представляла братство, организованное на основании свободных стремлений общинных»140. С этой точки зрения автор рассматривает всю жизнь и устройство пустыни , и даже такие факты, которые с несомненностью свидетельствуют, что пустынь была не только хозяйственною общиной, но и имела религиозный характер, обусловливаемый целью ее ycтроителей – сделать из нее твердый оплот древне-отеческого благочестия. Напр., признавая факт устройства пустыни по «Уставу монастырскому», автор говорит, что хотя «Устав» и был положен в основу пустыни, но ее члены жили «житейским житием», держались практической жизни, застраивались по образцу древних новгородских погостов141.

Религиозные уставы только поддерживали начала братства, общинного быта, соборных решений дел и т.п., но не имели самостоятельного значения142. Трактуя таким образом религиозную сторону пустыни, автор видит в ней учреждение чисто демократическое. Жизнь ее обитателей была устроена на началах равенства.

«В Выговском братстве, говорит он, все члены были равны, каждой личности предоставлены были одинаковые юридические права. Там мы видим лиц из рода княжеского, дьячков, игуменов (?), холопов, бояр, богачей – купцов, писцов и крестьян. Все соединялись в одну общину и стремились к одной цели, всем предоставлена была свобода вечной жизни. Личность каждого возвышалась правом вести дела общинные, правом участия в общем имуществе, правом голоса и выбора»143.

Все члены общины участвовали в избрании настоятелей, которыми могли быть только лица, выделяющиеся по своему уму и талантам. Поэтому во главе общины мог быть всякий, даже простой крестьянин, если только он отличался чем-либо из ряда других членов144.

Все общинные дела решались гласно. Каждого выслушивали на общих собраниях, и принимали во внимание его голос, если он был согласен с общей пользой145. Решение дел зависело от большинства голосов. Большинство имело такое большое значение здесь, что самого Андрея Денисова в его советах и действиях контролировала община146. В хозяйственном отношении община делилась на рабочие артели147. Во главе каждой артели стоял наиболее опытный в той отрасли хозяйства и промыслов человек, какою заведывала артель148. Артели на своих сходах рассуждали о делах, и результат приговора сообщали на общие советы общежительства149.

Описывая самыми светлыми красками порядки и обычаи общины мужской, автор не жалеет похвал и по адресу женского монастыря – Лексинского. Здесь, говорит он, было такое же самоуправление, как и в мужском монастыре150), что свидетельствует о признании устроителями этого монастыря женских прав. Лексинская обитель, по словам автора, была народной школой для образования русской женщины151.

Начав речь о влиянии, какое имела Выговская община на своих обитателей, автор признает его в высшей степени благотворным. В общине жили только честные, трудолюбивые, высокой нравственности люди, не было здесь разврата, пьянства. Люди самые испорченные, и по-видимому, все потерявшие в жизни, здесь исправлялись, и делались честными и трудолюбивыми работниками152.

Таков в общих чертах взгляд г. Аристова на Выговскую пустынь, и ее значение в народной истории. Не трудно заметить очевидную односторонность этого взгляда, объясняющуюся тенденциозностью автора и незнанием внутренней жизни раскола, а также игнорированием или незнанием таких письменных источников, касающихся пустыни, которые показывают совершенно в ином свете жизнь и влияние ее на окружающих.

Прежде всего, в приведенной характеристике пустыни бросается в глаза желание автора во что бы то ни стало замаскировать религиозный элемент, несомненно присущий пустыни, желание отвергнуть самостоятельное значение за теми фактами из ее жизни, которые свидетельствуют, что если пустынь была, с одной стороны, хозяйственной общиной, то с другой – имела чисто религиозные цели и характер. Устройство пустыни по монастырскому «Уставу»153, ее несомненно монастырские порядки154, самая цель обитателей – спасение в древне-отеческой вере155, все это, о чем г. Аристов мог читать в цитируемой им «Истории Выговской пустыни» (см. напр., стр. 104;112), показывает, что пустынь была не столько хозяйственной общиной, имела не столько земные интересы, сколько была своего рода монастырем, имевшим целью чрез аскетические подвиги и сохранение древне-отеческой веры содействовать вечному спасению своих обитателей. Несомненным доказательством монастырского характера в устройстве пустыни служит и тот факт отделения мужского пола от женского, братии от сестер (Филиппов, 05 стр.), и вообще запрещение семейной жизни, о значении которого (факта) автор почему-то умалчивает156. Если пустынь была древний новгородский погост, то автор должен был показать примеры устройства этих погостов с запрещением обитателям их семейной жизни.

Далее бросается в глаза чрезмерная идеализация г. Аристовым жизни Выговских насельников, и чересчур хвалебное превозношение благотворности влияния пустыни на окружающих. Автор при изображении жизни пустыни пользуется только сочинением Ив. Филиппова157. Хотя указанный писатель в значительной степени чужд свойственной другим выговским писателям крайней тенденциозности и гиперболизма в изображении добрых свойств раскольников, даже выгодно отличается от них своею простотой и естественностью, своим спокойным и более объективным отношением к повествуемому, однако и он не избежал совершенно духа Денисовых, отличительной особенности писаний всех авторов школьных, каковою является крайнее пристрастие к своему, и игнорирование всего хорошего у противников. Поэтому и Филиппов при описании, напр., первых расколоучителей Поморья, каковы диак. Игнатий, Емельян Иванов Повенецкий, изображает их как «дивных мужей», «ревнителей отеческой веры», ставших на защиту ее против нечестивых никониан, и засвидетельствовавших свою преданность ей самосожжением в Палеостровском монастыре158.

Такая идеализация Филипповым расколоучителей, правда понятная в нем, как их последователе, совершенно неверна исторически. Другие памятники, принадлежащее перу раскольнических же писателей, но так сказать, другого лагеря, изображают, напр., тех же диак. Игнатия и Емельяна Иванова совершенно в другом свете. Из «Отрицательного Писания» видно, что это были ярые фанатики, проповедники «самоубийственных смертей», против которых восставали в XVII столетии лучшие представители старообрядчества, каковы игумен Досифей, инок Евфросин и др. Характерно, что Игнатий и Емельян, убеждая других к «сожжению», сами стараются избежать его, когда наступает решительная минута159.

Итак, чрезмерная идеализация г. Аристовым выговских раскольников, происшедшая в силу зависимости его от Филиппова (г. Аристов светлыми красками изображает и указанных Игнатия и Емельяна)160, не может быть признана достоверной. Правда, г. Аристов не мог пользоваться новооткрытым памятником («Отраз. Писание»), изображающим в другом свете Игнатия, Емельяна и других насельников Поморья, но он мог воспользоваться другими, известными и в его время источниками официального происхождения, изображающими диак. Игнатия и Емельяна Повенецкого – как «воров» и «разбойников» (напр. «Судное дело о разорении Палеостровк. монастыря», «Олон. Губ. Вед.», 1849 г.). Мог бы г. Аристов иначе представить жизнь Выговцев и на основании «Истории p. раскола» пр. Макария. Наконец, и в самой «Истории Выговской пустыни» встречаются неоднократные указания на темные стороны161 в жизни выговцев, но г. Аристов, задавшись целью воспеть панегирик им, умалчивает об этом, а потому его статью нельзя назвать ни вполне правильной, ни полной характеристикой Выговской общины.

Другой взгляд на Выговскую пустынь встречаем в исследованиях писателей, рассматривающих раскол какъ явление преимущественно церковно-религиозное. Так, проф. Н. Ив. Барсов видит в Выговской пустыни скорее монастырь, или, как он часто называет, лжемонастырь, чем сел.-хоз. общину, как определяет ее г. Аристов и др. писатели одного с ним лагеря.

Стараясь доказать свой взгляд о преимущественно монастырском характере в устройстве Выговской пустыни, проф. Н. Ив. Барсов обращается к определению тех побуждений, которые проводили Андреем Денисовым при устройстве пустыни, для того, чтобы чрез это увидеть монастырь или слободу, хотел создать из выгорецкого общежительства самый главный устроитель его. С этою целью проф. Барсов рассматривает «Надгробное слово Петру Прокопьеву» Андрея Денисова, имевшее, по его словам, своей задачей прославить выгорецкое иночество, и показать миру, что выговское общежительство по праву называется монастырем, и есть истинный, настоящий общежительный монастырь, ничем не худший других как по происхождению своему, так и по устройству, по уставам в нем соблюдавшимся и по образу жизни его обитателей162.

Действительно, рассмотрение этого слова с несомненностью показывает, что строители Выговской общины хотели сделать из нее монастырь, и монастырь именно общежительный, в духе и силе монастыря Соловецкого, до его разгрома царскими войсками в 1676 г.163

Переходя затем вообще к рассмотрению задачи, которою Денисовы руководились во всей своей деятельности, и которую они должны были выполнить, проф. Н. Ив. Барсов находит, что монастырь им и следовало создать, чтобы достигнуть осуществления тех целей, какими они задавались.

«Желая пропагандировать раскол повсеместно, Андрей не мог придумать лучшего средства для этой цели, как основать монастырскую корпорацию, своего рода орден, с крепкою организацией, с специальным назначением быть средоточием и опорою раскола. Благодаря только этому своему мнимо-монастырскому устройству, Выговская община и приобрела то огромное нравственное значение, какое она имела в истории раскола, и скопила те богатства, какими скоро после своего основания стала обладать. Эти богатства образовались главным образом из вкладов, какие благочестивые раскольники жертвовали на благоустроение обители, по вере в силу и действенность молитв этих раскольников»164.

Другой вопрос, насколько успешно Денисовы достигли своей цели, желая сделать из своей общины монастырь? Рассмотрение этого вопроса приводить проф. Барсова к заключению, что Выговская пустынь была только пародией на обыкновенное монастырское устройство. «Отличие этого «монастыря» от монастырей православных, говорит проф. Барсов, кроме самозванства его и незаконности происхождения, состояло в том, что дисциплина и порядок, заводимые здесь настоятелями, не могли иметь той прочности и твердости, как в монастырях, имеющих законное происхождение»165.

Мы изложили кратко два взгляда на характер в устройстве Выговской пустыни. Нетрудно видеть, что тот и другой из них имеют за себя достаточные данные. Во-первых, прав г. Аристов, утверждая, что хозяйственная часть пустыни была устроена на древне-русских земских началах. Рассмотрение «Уложения» братьев Денисовых, которое мы сделаем несколько позже, покажет, что хозяйство в Выговской пустыни было устроено действительно на артельных началах, как это говорит Аристов. Его ошибка в том, как мы старались показать, что он отрицает самостоятельное значение за религиозным элементов в пустыни, и слишком идеализирует жизнь ее обитателей.

Во-вторых, прав отчасти и проф. Н. Ив. Барсов, утверждая, что пустынь имела монастырский характер и была «пародией» на монастырь. Говорим; отчасти потому, что проф. Барсов не в том видит невыдержанность монастырского характера в Выговской общине, в чем, по нашему мнению, следует это видеть. Он говорит, что Выговская пустынь потому не может быть признана монастырем в собственном смысле этого слова, что она имела незаконное, «самозванное» происхождение, и что монастырские порядки, в ней введенные, не имели той твердости и прочности, как в монастырях, имеющих законное происхождение166.

На это надо сказать, что слабое исполнение монастырской дисциплины может быть и в законных монастырях, как это и замечается. Незаконность же происхождения Выговской общины в смысле неполучения ею права от законной власти на ее основание, свидетельствует только об ее самозванстве, но не говорит еще о невыполнении ею существенных и характерных требований, предлагаемых тем обществам, которые именуются «монастырями». Не в этом только дело. Выговскую пустынь потому, во-первых, нельзя назвать истинным монастырем, что в ней не выполнялось существенное требование монастырской жизни, именно – не все лица, входящие в состав ее братства, были иноки, т.е. имели иноческое посвящение, мало того, даже сами настоятели – «киновиархи» ее были простые –«житейские» люди, каковы Викулич, Денисовы и т.д. Едва ли это возможно и бывает в монастырях настоящих? Во-вторых, обеты девства, даваемые вступавшими в состав Выговского братства, проистекали не столько из свободного стремления к евангельскому совершенству, как это бывает в монастырях настоящих, сколько исходили из мысли о невозможности брачной жизни, за неимением священства «во дни антихристовы», в наступление которых верили выговцы, и следовательно обеты эти были вынуждены. Только эти признаки с несомненностью показывают, по нашему мнению, что Выговская пустынь не была монастырем в строгом смысле этого слова.

Итак, необходимо признать, что Выговскую Пустынь нельзя считать ни монастырем в строгом смысле, ни исключительно сельско-хозяйственной общиной. Что же она была?

Это, по нашему мнению, была община, устроенная ревнителями национальной старины на древне-русских началах, причем в нее входили и имели самостоятельное значение и элементы религиозные, и чисто земские. Стремясь к вечному спасению и считая себя поборниками правой веры и древне-отеческого благочестия, выговцы, сообразно с этим, старались придать, и придали своей пустыни аскетический монастырский характер, причем начала для устройства своей религиозной жизни они заимствовали из порядков и обычаев древне-русских монастырей, это с одной стороны. С другой, как люди практические, потомки предприимчивых и вольных новгородцев, выговцы неспособны были подчинить свои практические стремления исключительно целям религиозным, и потому в сильной степени занялись чисто материальными, «житейскими» делами: торговлей, промыслами и т.д., благодаря чему и пустынь их получила характер «житейский», характер торгово-промышленной общины, устроенной на «артельных началах».

Несомненно, церковно-религиозные вопросы у выговцев, по крайней мере сначала, стояли на первом плане. Борьба за отце-преданные обряды, за древне-отеческое благочестие, освященная страданиями и смертью целого сонма ревнителей национальной старины, была главным мотивом, руководившим их деятельностью на пользу раскола, мысль об антихристе была основною мыслью их миросозерцания, наложившею отпечаток на все стороны их внешней деятельности. Но эта мысль, под влиянием более благоприятных обстоятельств, наступивших для раскола с воцарением Петра I, потеряла свою интенсивность, и из горячей веры в реальное существование антихриста в мире в определенных лицах (царя или патриарха), как это было у некоторых из первых расколоучителей, окончательно выродилась в отвлеченное понятие антихриста духовного, царствующего в мире в ересях, и вообще, в «отступлении» от веры. Эта перемена, происшедшая в миросозерцании и в внешнем положении раскола, не могла не отразиться и в устройстве раскольнической жизни, и в частности, у выговцев, она выразилась в заботе о материальных удобствах существования, что видно из их стремлений к возможно лучшему устройству своей жизни в материальном отношении: в украшении пустыни богатыми часовнями, в устройстве удобных помещений, в открытии школ, библиотеки и т.д. Конечно, устраивая, в целях возможно лучшего материального существования торговые предприятия, обзаводясь широко поставленным хозяйством, начала для этих предприятий, хозяйственных отношений и порядков, выговцы брали из древне-русских земских обычаев, и в этом смысле мы говорим, что земский элемент имел в пустыни свое значение и силу. Но это все-таки не значит, что он – этот элемент, давал свою окраску всему характеру в устройстве пустыни, как это утверждают г.г. Щапов и Аристов. Напротив, наиболее характерной чертой пустыни, налагавшей отпечаток на все ее устройство, мы признаем черту религиозную, в частности, аскетическую, отчего получилось, что и хозяйственная часть пустыни самими выговцами рассматривалась с религиозной точки зрения, как жертва Богу, как служение на общую религиозную цель, бывшую задачей их деятельности167.

Общее заключение, какое мы можем сделать из наших рассуждений о характере в устройстве Выговской пустыни, такое.

Являясь представителями национально-консервативного протеста, выговцы последовательно выдерживали свой протест как в области религиозной, так и хозяйственной. Отсюда и пустынь является общиной, устроенной вообще на древне-русских началах как в области религиозной, так и хозяйственной. Вследствие того, что главною задачей выговцев был протест церковно-религиозный, и пустынь получила древне-монастырский, аскетический характер. Устройство же на древних общинных началах хозяйственной части пустыни было только результатом национально-консервативного протеста выговцев, составляющего сущность вообще старообрядческого раскола. Если выговцами на первом плане были поставлены интересы веры и церкви, то это так и должно было явиться у них – как консерваторов, в силу того высокого значения, каким пользовалась в глазах древне-русского человека религия, воспитывавшая под своим влиянием русских людей, и наложившая свой отпечаток на весь их внешний, домашний, общественный и даже государственный быт. Поэтому-то изменения в области религиозной, коснувшиеся даже такой незначительной в сущности стороны как обряды, в силу обрядового и националистического направления древне-русских людей, прежде всего вызвали их на протест, давший свой церковно-религиозный характер всему расколу. Посторонние же вере и церкви мотивы, каковы мотивы земские, только примешивались впоследствии к мотивам церковно-религиозным, хотя тоже, несомненно, имели свои, хотя бы и не самостоятельные, значение и силу.

В устройстве и истории Выговской пустыни главное и преимущественное внимание мы хотели бы обратить на ее религиозную сторону – на отражение в ней древне-русских церковных начал, и вообще, на религиозное миросозерцание раскольников, как людей, отделившихся от союза с православною церковью. Поэтому сейчас мы и приступим к рассмотрению устройства Выговской пустыни, поскольку она является типичными образцом общежития, в основу которого были положены древне-русские церковные, и в частности, монастырские начала. Мы рассмотрим, прежде всего, устройство управления в Выговской пустыни, насколько о нем можно судить по «Уложению» братьев Денисовых.

IV. Выговское самоуправление
« ему братии203.