И день прошёл, и день грядёт. Ч-1-1

И день прошёл, и день грядёт.

Ветшает человек, проходит человек, но небо и земля — извечно те же.
М. Волошин
«Идиоты! Да они ведь для нас только идиоты, а не для себя и Бога. Дух их своим путём растёт. Может статься, что мы, мудрые, окажемся хуже идиотов».
 Святитель Феофан Затворник Вышенский


  Часть первая
1.
  Будто предчувствуя близкий и предсказуемый конец своей короткой жизни, с первого своего дня февраль 2021 года дерзко и отчаянно стартовал крепкими морозами и сумбурными снегопадами, словно вспомнив своё старое славянское имя — лютень. Обречённо скалясь, он упрямо разгонялся, наливаясь холодной силой. Уже на середине дистанции, в Сретенье, когда приход весны был уже совсем близок, он ещё не желал сдаваться и продолжал отчаянно и яростно отстаивать свой колючий и капризный норов.

  Официальная встреча зимы с весной в этот раз явно была не в пользу весны. Но, кажется, старик-февраль всё же немного подустал, и хотя по-прежнему основательно лютовал, а три дня назад даже обрушил на столицу кошмарный снегопад, сегодня он позволил себе передышку: в Москве весь этот день стояла ясная безветренная погода с чистым небом и сонным озябшим солнцем.
 Такие прекрасные зимние дни отрада для глаз и сердец людей, уставших от скверных проказ нашей долгой зимы, радостное предвкушение близости весны, тепла и душевного оттаивания.               
                ***
  Вокзалы находятся в так называемой зоне отчуждения, это вытекает из правил землепользования и правовых установок. О слове отчуждение словарь говорит: «Отчуждение — состояние, при котором человеку кажется, что он сам, его интересы, потребности, ценности или установки не похожи на интересы, потребности, установки и ценности окружающих». Не происходит ли с людьми на вокзалах нечто подобное? Они отчуждённо молчат, напряжены, суетливы, толпясь у своих вагонов; слышен разноязычный шум, каждый погружён в свои мысли: они о расставании с любимыми, будущих встречах в новых местах, сугубо деловые, горестные и радостные. И лишь когда сталкер-машинист выводит поезд из зоны отчуждения, пассажиры оживают — знакомятся, говорят, откровенничают, рассказывают свои жизненные истории, частенько даже находят свою любовь.
   — — —
   «Невский экспресс» отходил в Санкт-Петербург в середине дня. Под перронным навесом порывами озорничал кусачий и пронизывающий сквозняк. От бетона несло промозглой сыростью и казалось, что на перроне холоднее, чем на открытых пространствах столицы. День был будний, рабочий — понедельник. Ажиотажной давки, которая обычно случается на вокзале по пятницам, сейчас называемой новомодным уикендом, не было. Вдоль перрона растянулась цепь озябших людей, улыбчивые проводницы проверяли документы споро, очереди рассасывалась быстро.
 
  У вагона в хвосте состава стояли рядом двое молодых мужчин. Один с наплечной спортивной сумкой, второй — с модным кожаным рюкзаком за спиной с множеством карманов. По всему незнакомые, они не переговаривались. Мужчина с рюкзаком был худощав, высок и строен, но при широких развёрнутых плечах как-то плосок, словно под курткой вдоль плеч у него закреплена жёсткая направляющая, которая резко и строго фиксирует их ширину.
 
 Для зимы он был одет довольно легко и, мягко говоря, скромно. Спортивная куртка, шерстяная чёрная водолазка с воротом под горло, голубые потёртые джинсы и стоптанные кроссовки на тонкой подошве, составляли его совсем не зимний гардероб. На голове фасонисто сидел слегка заломленный на правую сторону берет а-ля спецназовец, но не «Военторговский» продукт, а модный, замшевый, с вшитым чёрным кожаным пояском по низу. Он очень шёл к его чистому белому лицу, придавая некую «чегеваристость». Тёмные слегка вьющиеся волосы, подстриженные с затылка под каре, со лба были уложены под берет, шли к его облику и короткая мягкая бородка и реденькие «подростковые» усики. Ему можно было бы дать не больше лет двадцати семи-восьми, но в бородке уже робко поблёскивали седые нити. Девушки и даже дамы с любопытством поглядывали на него, он отвечал им смущённой улыбкой. Стоял он спокойно, с интересом рассматривая людей живыми светлыми глазами.
 
  Его соседа Бог не обидел ни ростом, ни крепким телосложением. Это был короткостриженный, без головного убора, спортивного вида молодой человек с прямой спиной, широкими плечами и крепкой шеей, явно из так называемых нынешних «прокаченных» молодых людей не равнодушных к тренажёрным залам. Хмурое лицо покрывала рыжеватая недельная щетинка, оттопыренные уши покраснели, пряный дух парфюма витал рядом с ним и, кажется, он был не совсем трезв. Несколько раз он бросал быстрые и короткие взгляды на соседа, один раз бегло оббежал его с головы до ног, задержав взгляд на непрезентабельных кроссовках. Недоумение отразилось на покрасневшем от мороза лице, сменившись быстрой усмешкой тонких губ. Хмыкнув, он с равнодушным видом быстро отвернулся.
 
   Утеплился он отлично: на ногах нубуковые ботинки на толстой подошве, на крепком торсе отлично сидела куртка-дублёнка с меховым воротником, под ней белоснежный свитер с воротом под горло. Уже у подножки вагона, у которой молодые люди оказались рядом, он чертыхнулся, досадливо глянув на соседа, надевшего маску. Глаза их встретились, сосед улыбнулся, достал из кармана маску.
 
  — Возьмите. Я догадался на вокзале купить десяток.
Парень раздражённо и резко разорвал упаковку, буркнув: «Спасибо», надел маску. Так случилось, что и в вагоне они оказались рядом: их места были у окна друг перед другом. Закинув сумку на полку, «прокачанный» парень раздражённо сорвал с лица маску, небрежно сунув её в карман. Снимая дублёнку, не глядя на соседа, он раздражённо бросил:
 — Пандемия, блин, гиподинамия! Все болячки с женскими именами, чёрт бы их побрал и женщин и болячки, папашка мой на этих масках стопудово круто успел навариться.
Повесив куртку и присев, он протянул руку соседу.
— Захар.
— Сафрон, — приподнимаясь, улыбнулся сосед и крепко пожал руку узкой и тонкокостной ладонью с длинными пальцами. Он не раздевался, только снял рюкзачок и положил рядом с собой — места рядом были свободны.
Захар с минуту смотрел в окно на стремительно убегающий заснеженный город.
 — Ты, что ж закаливаешься? Дубняк дикий, а ты в такой худой куртке? — повернулся он к соседу, с болезненным видом потирая висок, грубовато добавив, — Севера с Югами попутал?

 — Точно сказано, попутал. Совершенно не предполагал, что может быть так холодно, у нас в Баку в этом году снега практически не было. Конечно, вы правы, нужно было вспомнить о том, что Россия большая и разная, подсуетиться, прикупить что-нибудь потеплее, но у меня всё как-то сумбурно вышло, вот и вышел вояж, как у Одиссея на пути к Итаке. Я, собственно, думать не думал, что могу в Питере оказаться. Две недели отогревался под солнышком Кисловодска, а когда уже собрался возвращаться домой, меня звонком неожиданно позвали в Санкт-Петербург. Билетов на самолёт не было, пришлось до Москвы добираться не скорым поездом, но мне понравилось. Смотрел в окно на просторы России, с людьми говорил, в Москве успел только по Арбату побродить и на Красную Площадь сходить, — охотно объяснил Сафрон.

  Захар задумчиво качнул головой.
 — Сафрон… никогда не слышал такого имени. Акцент у тебя вроде хачиковского, слова как-то тянешь, ты не русский?
 — Русский, Тихомиров Сафрон Игоревич. Это бабушка, она древней историей зачитывалась и всем имена придумала. Своего первого сына, моего отца, Игорем назвала в честь князя Игоря, второго сына, от отчима моего отца, — Филимоном, его все Филом звали, дочь — Даной. Имя Сафрон происходит от греческого имени Софроний. Бабушка и собиралась меня Софроном наречь, но в районном ЗАГСе секретарша записала меня Сафроном, не ведая того сама, что придала моему имени вполне русское звучание, ведь имя Сафрон раньше часто употреблялось в России. Так и в паспорт перетекло с её лёгкой руки, — пространно проговорил Сафрон улыбаясь.
 
 — Блин, ну, и круголей же ты накрутил, Кавказ проехал и пол России, — зевнул Захар. — Проще было бы в Египет слетать, погреться. В Питере дела, родственники или просто оттянуться решил? И слушай, давай уже на «ты».
 — С радостью, — быстро согласился Сафрон, помолчал и продолжил. — В Кисловодске я по нужде был — здоровье подправлял. Мой школьный друг Самир созвонился со своим отцом, главврачом санатория, тот пригласил меня. Знаешь, как на Кавказе — друг твоего сына, друг отца. А родственников прямых у меня в России нет, вот неожиданно обнаружилась одна в Питере, пригласила, я о ней слышал в семье, но никогда не видел…

  — Серьёзно болен? — вяло перебил его Захар и опять зевнул. Он явно был чем-то удручён, а говорил лишь от того, что ничего другого не оставалось, ведь ехать молча четыре часа, незавидная перспектива. Но, по всему, ему не очень нравилась словоохотливость и подробность ответов попутчика, а наморщенный лоб, тусклые глаза и рассеянный сонный вид могли говорить о том, что задавая вопросы, он о чём-то всё время думает.
Но его попутчик, кажется, ничего этого не замечал, отвечал ему охотно и радушно.
 
 — Мелочи жизни, так…нервы, — засмеялся он, — это верно подмечено, что у большинства болезней женские имена, у моей тоже, впрочем, болезнь ли это вообще? Справочно — не заразная и не смертельная, но распространённая сейчас. Бессонница, быстрые смены настроения, утомляемость, частые депрессии, тахикардия, сон сбивается. В таких случаях полезно поменять обстановку, не помешает и лечение, а я к врачам не ходок, годами не ходил, но вот подпёрло, да и оказия подвернулась.

  Он опять засмеялся.
 —Думаю, попасть в крепкие объятия психиатров-буквоедов нынче запросто может попасть любой молодой человек нынешнего компьютерного поколения. Люби в белых халатах, частенько аферисты, как пауки, плетут хитроумные сети странными вопросами, под которые подбивают базу заболевания. Мне было смешно, но я честно отвечал на них. Как тебе такие, к примеру, вопросы: сколь долго вы можете терпеть голод? Исчезает ли у вас неожиданно желание продолжать разговор с собеседником? Боже мой, если собеседник хам, кому захочется с ним говорить?! Или: часто ли бывает у вас настроение свернуть горы, но неожиданно возникает апатия, пропадает желание сдвигаться с места? Да это же сплошь и рядом у всех! И вишенкой на торте — самый глубокомысленный вопрос: влияет ли на вас смена сезонов? На кого же она не влияет?! А дальше по списку: часты ли у вас смены настроения, тра-та-та, тра-та-та, ля-ля-ля.

  Глаза Захара ожили, губы тронула ироническая усмешка.
 — Круто. С такими вопросами врачи в психотерапевне смогут настричь бабла с любого че;ла, как шерсть с овец: депрессуха-то сейчас модна, молодняк экспериментирует и нюхает, и колёса глотает, колется, ну и тёлки по ходу. И как лечили? Сильно обули медики-шкуродралы?
 
  — Нет, разумно, без особого кавказского, х-мм, гостеприимства, — весело начал Сафрон. — Сестричкам на процедурах небольшое денежное поощрение, шоколадки и, естественно, официальная плата за курс. А лечили… лечили на совесть, г-мм, по книжкам, повезло, что в них опечаток не было. Таблетки, капельницы, циркулярный душ, нарзанные и грязевые ванны, терренкур. Вот это классно было! Гуляешь себе часа три по парку, солнце, белочки милые на деревьях, с рук едят, воздух горный — не надышишься, после аппетит ого-го. Городок гористый, местные жители определяют его, как «бугор-яма», Эльбрус в ясную погоду виден, красота. В Кисловодске замечательно! — опять рассмеялся Сафрон. — При выписке отец Самира, Акиф Салманович прописал мне курс лечения, таблетки всякие, мы с ним будем поддерживать связь в сети.

  Сафрон продолжил говорить, задумчиво глядя в окно.
— Он очень хороший человек. Мы с его сыном Самиром ровесники, соседи, родились в один год, в одном месяце, жили и живём в одном доме, учились и закончили одну школу. Родились, правда, в смутные времена распада СССР, страха и крови — первая Карабахская война, Сумгаит, войска в Баку, беспредел бандитский, исход населения, не весело было… не хочется вспоминать…
Сафрон скомкался, замолчал, глядя в окно, а Захар в этот раз заинтересованно спросил:
 
  — Знаю, буча там была сильная. Гнобили азеры вас тогда?
 — У вас так азербайджанцев называют? — повернулся к нему Сафрон. — Как-то это, Захар, нехорошо и некрасиво, прозвища навешивать народам. Нации — не породы лошадей или собак, темнокожих в Америке давно уже нигерами не зовут, за это там схлопотать можно. Избирательное человеколюбие известно из истории к чему…
— Ты прямо мать Тереза, — криво ухмыльнулся Захар, не дав ему договорить, — не видел пока, как в моём Питере твои земляки борзо себя ведут, да и хачи не лучше.
— Хачи — это армяне, надо понимать, — пытливо на него посмотрел Сафрон.
— Одни других не лучше, — раздражённо отмахнулся Захар.
 

  Сафрон с минуту пристально и молча смотрел на него, вздёрнулся.
— Если бы не соседи азербайджанцы, прятавшие и русских и армян, неизвестно живы бы мы были.  Акиф Салманович прятал у себя нашу семью и двух девочек армянок, у которых убили отца. Там тогда царил страх и ужас, никому не желаю жить в такие времена.  И кстати, многие русские, уехавшие из Азербайджана в России, вернулись — Мачеха-родина не для всех оказалась матерью. Между прочим, среди коренного бакинского люда до сих пор жива ностальгия по советскому времени, даже поговорка существует: есть такая нация — бакинцы.
 
  — Ладно, ладно, проехали, — заёрзал на скамье Захар, отводя глаза в сторону. — Ну, ты философ, блин, сколько буковок наговорил.
— А те, про которых ты говоришь, не бакинцы, сельский неграмотный народ, торговцы, они … — смущённо начал Сафрон и, не окончив, отвернулся к окну. За ним нескончаемой мутной и тёмной стеной убегали заснеженные леса. Неожиданно он повернулся к Захару, пылко воскликнув:
 
 — Какая же она огромная Россия! Азербайджан можно на машине за день проехать. А я, представь, в России первый раз! Мне так хочется её узнать, русского человека увидеть!
Захар присвистнул.
 — Да, ладно! В натуре? Тебе сколько лет-то?

   — Старый, — четвёртый десяток размениваю, тридцать три стукнет в этом году.
 — Я думал лет двадцать семь, двадцать восемь, хе-хе, хорошо сохранился. Ну, Колумб!  Первооткрыватель России, блин, занятный ты мужик. Насмотришься скоро наших российских аборигенов и туземцев, встретишь и с кольцом в носу, и русалок с синими волосами, сахарных мальчиков, х-мм, с подведёнными глазками, анархисток в чёрных пальто до пят, солдатских ботинках и в шляпе из бабушкиного комода, «синих» в магазинах в шлёпках на босу ногу, расчленителей, людоедов даже. Им тебя понять трудно будет, ты на каком-то другом русском говоришь, умно больно и гладко, акцент странный. Иди сюда, присядь, — с озорно блеснувшими глазами Захар приглашающе постучал ладонью по скамье.
 
  Сафрон присел рядом с ним, а он, озираясь, вынул из сумки плоскую бутылку коньяка, свинтил крышку, лукаво подмигнув, наклонился.
 —За знакомство выпьем, Колумб.
Сафрон испуганно отпрянул.
 —Так ведь оштрафуют, высадят.
— Где высадят? В Питере только, поезд идёт без остановок. Глотни, согрейся, штрафы копеечные, — хмыкнул Захар.
Сафрон мотнул головой.
 —Не хочется, не обижайся, не буду.
 — Как знаешь, а я выпью для тонуса, тоску разогнать. Принуждать не буду, я сам не большой охотник до выпивки, но бывает тормоза отказывают в хорошей компании и с девчонками, — подмигнул Захар и надолго припал к бутылке.

  Выпив почти полбутылки, он сунул её в сумку и достал из кармана телефон.
 —Деффчонок-то я люблю, пушистеньких, вот глянь. Вот с этой красой я в Сочи сейчас отвязывался, — придвинулся он к Сафрону с телефоном, — глянь, ничего краса?
 Сафрон с интересом посмотрел. Молоденькая девушка с прекрасной фигурой в обольстительной позе изогнулась у ажурных кованых перил дугообразного мостика.
 — Пушистенькая кошечка, а?
 — Довольно мила, — улыбнулся Сафрон.
 — Смотри всю мою коллекцию, — сказал Захар и, показав Сафрону ещё несколько снимков девушек, блаженно улыбаясь, закинул руки за голову и сладко потянулся.
 — Ничего тёлочки, да?

  Сафрон ответил не сразу, немного помедлив, с хитро блеснувшими глазами.
 — В самом деле, г-мм, ничего. Спора нет, но я такую красоту, как бы это поопределённей выразить… они красивы сегодняшней красотой, под копирку, де;ланой красотой, вот! Настоящая красота женщины не подвластна веяниям моды, это, как аристократизм, который виден в человеке, в его осанке, голосе, манерах, он не исчезает из человека. А эти…такое чувство, что все эти деффчонки собраны из одного набора лего. Только цвета одежды менялись и позы, да и они не сильно различалась, акцент на попе у всех. Моя бабушка иногда грубо шутила: показно отклячивая попу, девушка уже теряет девственность. Не обижайся, но ты, как филателист, что собирает марки одной серии.
Захар оживился, удивлённо посмотрел на него, расхохотался и стукнул по плечу — коньяк, по всему, уже взялся за работу.
 
 — Вау! Да ты, брат, Кашпировский! Слушай, я и сам иногда примерно так же думаю о них. Ловко ты обозначил! Это правда, они все сейчас, в натуре, одной масти, типа, я ж девочка, сразу подавай ей кабак, ухаживание. Держи карман шире, дура! Известное дело: закажет самое дорогое шампанское, жратвы немерено, потом в торговый центр тянуть станет, что б сумочку ей купили тыщ за пятьдесят. Консуматорша на консуматорше, да где ж других-то взять? А тебе какие нравятся?
В этот момент мимо них прошла улыбаясь немолодая проводница в парике и Захар не дал ответить Сафрону. Провожая её взглядом, толкнул локтем в бок, ухмыляясь.

  — Памела Андерсон на минималках. Плывёт, баржа! Не первой свежести, а тоже отклячивает, вертит тем, чего бог не дал! Папашка мой таких тёток в париках называл посудомойками из ресторана «Корюшка». Терпеть не могу баб в париках! Чёрт знает что, может быть у них под ним, у меня одна такая была противная.
 — На минималках? — рассмеялся Сафрон, — Не слышал такого выражения. Но ты же понимаешь, всем женщинам хочется выглядеть привлекательно, а при нынешней скорости жизни и дефиците времени парик выручает.
 — Ну да, парик нахлобучила, подмазалась, джинсы натянула, ноги в кроссовки сунула и поскакала, — хохотнул Захар, откинул голову на сиденье, закрыл глаза, продолжая, — папаня…тот ещё кобель был, ни одной юбки не пропускал. Семью в строгости содержал, совок. Бюджет семьи лично планировал, за каждую копейку отчитываться требовал, мать обижал, а на «мочалок», знаю, не скупился. Облике морале, жлобяра.
 
  — Ты об отце довольно странно говоришь, словно в прошедшем времени и как-то нелестно. Он не живёт с вами или умер? — укоризненно покачал головой Сафрон, удивлённо глядя на него.
 —Так чего я из Сочи в Питер-то сорвался, не успев даже в отель устроиться?! — дёрнулся тот. —  Сеструха позвонила, мол, папашку инсульт хватил, при смерти лежит, пришлось возвращаться. Чёрт! Может уже и лыжи откинет, когда приеду.
 — Мне очень жаль, — скомкано пробормотал Сафрон.
 
  — Да погоди ты — жаль! — возбуждённо заговорил Захар, придвинувшись к нему. — У меня часто башню срывает, когда психану. Вот и в этот раз вкривь и вкось всё пошло. Короче, меня из института отчислять собрались за прогулы и вообще. Отец выволочку устроил: тунеядец, мажор, лентяй, бабник, на мои деньги учишься, ешь, пьёшь одеваешься, гулеванишь, вместо того, чтобы мозги прокачивать, бицепсы накачиваешь, понёс пургу, кричал, слюной брызгался. Грозил, мол, своё немалое хозяйство, что горбом наживал, дочери отдаст, а меня проклянёт. Он последнее время дико Соньку зауважал, забыл, гад, сколько она плакала в детстве от его придирок и жлобства. Ну, Сонька-то — хитрая лиса, с отцом в обнимашки давно поигрывает. Замуж собралась за делового козла из спекулянтов биржевых. Мерзкий тип — купи-продай, я таких терпеть не могу. Липкий, медовый, к папашке с поклонами, изгибается, кисель усатый! Папашка в девяностые старшим мастером пахал на «Электросиле», да бросил цех родной в девяностые, завертелся, заматерел, с бандитами ладил, с выжившими и сейчас нормально общается, лис старый. Поднялся он тогда на сигаретах, пиве, спирте «Роял», окорочках, везде успевал. Да и сейчас с сигаретами левыми завязан помалу, в аптечном бизнесе тормознулся — дело беспроигрышное и прибыльное. Короче, кричал, кричал и докричался — Скорая, врачи, все вокруг его постели вертятся, а я под шумок нырнул в его комнату, а на столе две пачки тысячных… короче, деньги и ключи от машины прихватил и слинял. Не в добрый час, — с мрачным видом закончил он.

   Сафрон оторопело смотрел на него с приоткрытым ртом.
 — Рот закрой — муха залетит, — не очень весело хохотнул Захар. — Да, да, нехорошо, нехорошо, знаю, знаю, а дальше вообще триллер…
От неприятных воспоминаний недавних событий он вошёл в раж, стал говорить торопливо, сбивчиво, порой бессвязно, нервно похрустывая пальцами.
 
  —Понесло меня… папаня тачки часто менял, сейчас у него БМВ Гран-Купе, шестьсот лошадей под капотом, почти двенадцать лямов отдал за тачку, из Германии перегоняли, апгрейдированная. В гараже у него чудо стоит — 21-я «Волга» золотого цвета, тоже бабла вбросил в неё, апгрейд сделал, чуть ли не американский Кадиллак шестидесятых из него сотворили питерские умельцы. Выезжал старик на нём с российским флагом раз в год на 9 Мая, патриот, блин. Мастерам, патриот, между прочим, не доплатил, хай устроил, судился. А моя «Октавия» разбитая в ремонте, на такси не люблю ездить. Короче, завёл БМВуху, — пропадать так с музыкой, — и двинул, куда глаза глядят. Нашёл в клубе подругу пушистую и по ночному Питеру поехали рассекать. Дура пушистенькая разнылась — дай красавицей порулить, права мне показывает, два года стажа. Порулила! Педали перепутала, обняла бетонный отбойник, передок в хлам, тачку бросили, оба бухие, ну и в Сочи слиняли…
Захар достал из сумки коньяк, скривившись, сделал глоток, опустил голову на грудь. Сафрон смотрел на него пристально, с недоумением и жалостью, нервно сцепив пальцы.
 —Моя бабушка говорила, что у плохого дела, всегда плохой конец, — сказал он тихо.

  Захар вскинулся.
 —Да ладно тебе! Какая бабушка? И ты туда же — облике морале. Тоска! Тут один жизненный вопрос ножом теперь к горлу приставлен: оставит папашка мне что-нибудь, если помрёт? А как Андрей Платонович выполнит свою угрозу? Сонька-то, глаза завидущие, со своим пройдохой усатым запросто может какой-нибудь зехер хитрый придумать, я с ней никогда не ладил…
Тут у него звякнул телефон, он глянул в него, прочитал сообщение, выключил, сказал громко и мрачно, стукнув кулаком по колену:
 
 — Аут! Приехали! Врачи сказали, час ещё от силы проживёт. Блин, был папаня Андрей Платонович Расхожин, да весь вышел.
Сафрон собрался было сказать ему слова утешения, но тут произошло нечто, неожиданно прервавшее разговор молодых попутчиков. На соседней скамье лицом к ним сидел господин, по виду из нынешних чиновников или каких-нибудь начальствующих типов в тёмно-синем костюме, белой рубашке и галстуке.
Таких господ нетрудно определить по дежурному выражению лица с застывшей маской собственной значимости, а также привязанности к дорогим костюмам непременно синего цвета, на которых эффектно смотрится значок депутата. Непременными аксессуарами таких господ являются дорогие часы, сногсшибательный перстень на безымянном пальце правой руки — сногсшибательный, поскольку золота на него часто истрачено такое количество, что он вполне может использоваться, как убийственный метательный снаряд.
 

   Таких людей скопом можно увидеть в Государственной Думе, на всяких крупных важных сходках, форумах, на прямых линиях Президента, или на его ежегодных посланиях этому синклиту синекостюмных. Когда камера показывает сверху крупный план такого зала, он похож на васильковое поле, местами пробитое разноцветьем женской части таких собраний. Пожилые и безвкусно одетые дамы-лютики с лицами изуродованными скальпелем пластических хирургов-шарлатанов, прикрывающие поредевшие и поседевшие головы невообразимыми шиньонами, париками; стройные спортсменки-чемпионки с кокетливыми причёсками в дорогих нарядах от кутюр; артисты-патриоты с лицами сутенёров, старые коммунистки с ироническими оппозиционными улыбками и прожжённые боевые либералки — борцы за толерантность, весь это цветистый луг как бы должен олицетворять демократическое равенство полов и разнообразие политических взглядов народных избранников.
Занятно, что пожилое васильковое большинство таких форумов патрициев упорно рядится в эти новомодные коротковатые и дорогие пиджачки, которые очень выпукло обрисовывают их изнурённые хорошим питанием брюшки и согбенность стана, а коротковатые брючки на артритных негнущихся ногах, забывших педали велосипедов и зады, просиженные в мягких креслах, только подчёркивают их старость. Впрочем, пример таких значительных собраний вовсе не обязателен. То же самое можно увидеть в любом муниципальном командном органе страны, в паспортном столе или в жилищной конторе. Тренд, однако!
 
  Господин свою значимость и причастность к высоким сферам и верноподданническое усердие особо подчёркивал заколкой в сером галстуке с тремя наклонными полосками в цветах российского триколора. От многолетнего служебного рдения волос на его бугристой голове осталось немного, — на пару трёпок, как говорится; темя и вовсе облысело, а часть оставшихся седоватых волос он зачёсывал на пробор, закрывавший тонзуру, как размётанное ветром сено на автостраде. Горбатый крупный нос клюквой нависал над верхней губой, отчего господин был похож на одряхлевшего сонного орлана после обильной трапезы.
 
  Сафрон иногда вскользь с интересом поглядывал на него. За время их беседы с Захаром он читал толстые газеты, периодически исчезая за ними, когда их развёртывал, пару раз газеты он откладывал и дремал. Но Сафрону казалось, что он напряжённо слушает их беседу. Он даже хотел попросить Захара говорить потише, но, когда тот явно захмелел, не стал этого делать, чтобы не обидеть
При последних словах Захара господин встал и как-то мягко, крадучись, бочком-бочком, по-крабьи, телепортировался к их секции. Росточка он был небольшого и, видимо, поэтому набил на каблуки туфель довольно толстые набойки. Сафрон невольно улыбнулся, подумав: «Как римский актёр на котурнах». Почтительно наклонив голову, господин шепеляво проговорил, проглатывая букву «Р»:
 
  —Угодников Борис Вениаминович. Неужели, неужели, неужели, ах, боже ж ты мой, Андрей Платонович! Боже мой! Он же был полон сил, две недели назад мы с ним обедали в грузинском ресторане «Мамалыга», о делах говорили, вино пили, боже мой, боже мой...
Всё это он произнёс голосом полным печали и сочувствия, трагически сложив руки на груди крестом. Между тем, не дав друзьям опомниться, так же, крадучись, как кошка, он мягко присел на скамью напротив Захара и Сафрона и продолжил:
 

  —Да, да, да, бог дал, бог и взял, суровая, так сказать, аксиома жизни! Мы с Андреем Платонычем пересекались часто, ещё с тех кошмарных годов, когда я служил депутатом в девяностые и вёл некоторые его дела. Какой человек был отзывчивый, пунктуальный, исполнительный и честный! Господи, какое ужасное слово — «был».
 —Это он-то честный и отзывчивый? — зло вперился в господина Захар. — Клянчить приходилось на кино и лимонад. — И чего это вы к нам, как вас там?
Господина не смутила грубость Захара, сладкая улыбка отразилась на его хорошо выбритом лице.
 
  — Борис Вениаминович Угодников, засвидетельствовать хочу, так сказать, почтение сыну достойного человека, соболезную тяжёлой потере дорогого вам человека. Ныне, м-мм, подвизаюсь на ниве защиты чести и достоинства добрых людей, заслуженный юрист Российской Федерации.
Сафрон еле сдержал смех, от этого древнего «подвизаюсь», а Захар толкнул его локтем в бок.
 — Подвиз… чего? Подвисаешь? Хе-хе, прикольно! Заслуженник! Юрист Угодников — подходящее сочетание слов. Часики-то — Омега, не меньше ляма стоят, костюмчик, небось, от Пола Смита. Выгодное дельце-то выходит угождать упакованным клиентам, а?
 
  Сафрон краснел, слушая грубые выходки Захара, но Угодников оставался так же бледен, только некоторая кислость забродила в лице. Пожевав губами, он противно ухмыльнулся.
 — Профессия обязывает. Не от «Большевички» же носить костюм в солидном обществе.
 — «Большевичка» не обязывает, а галстук с триколором и часы на правой руке, как бы обязывают? — продолжал ёрничать и довольно громко глазастый Захар, заставляя Сафрона тревожно ёрзать на скамье.
Угодников открыл, было, рот, чтобы что-то вставить, но Захар не дал ему, отмахнулся:
 
  — Слушай, как тебя там, Негодников, Пригодников, Расходников, Исходников, у меня голова разболелась, в натуре, извини, приятель, не до тебя мне сейчас.
Чёрные беличьи глаза юриста повлажнели, электрически пыхнув короткой злобной дугой, но тут же замедоточили.
 —Да, да, да, прекрасно вас понимаю. Понимаю, понимаю, горе. Такая утрата, молодой человек, такая невосполнимая утрата, царствие небесное Андрею Платоновичу.
 
  Он встал. Улыбка стала ещё слаще, выглядел он наэлектролизованным, волосики на темечке приподнялись. Так же, крадучись, он вернулся на своё место и закрылся газетой.
 —Захар, прими мои соболезнования. Печально, печально, я очень сочувствую тебе, сказал тихо Сафрон и положил руку Захару на плечо, — держись, дорогой.
— Когда-нибудь это всё равно должно было произойти, жаль, что вот так и не без моей помощи, — угрюмо ответил тот, хрустнул пальцами и показал глазами на Угодникова, закрывшегося газетой. —  Извини, не сдержался. Ненавижу это племя. Ссы в глаза, скажут божья роса. Такие типы вокруг моего папаши угрями вились всю жизнь, делишки с ним обтяпывали. Стервятники, услышал, сволочь, подлетел, падалью запахло.

 Воцарилась неловкая пауза, Захар молчал, глядя в пол. Ознобно поведя плечами, он вздёрнулся, сглотнув комок в горле, сипло проговорил.
— Короче.  Об этом лучше сейчас не думать и не говорить, ничего не исправить уже. Я всё думаю о твоих словах…о лего-деффчонках. Таких сейчас больше, факт, но есть, есть же, есть и другие, ручной работы? Как это в стихах… есть женщины в русских селеньях? На самом деле не все же инстаграмки с губищами и с курдючными задами, в натуре?
 

  «Смерть отца, и в такой тяжёлый момент о девицах, какое-то жестокосердие», — эта невольная мысль отразилась на лице Сафрона, с удивлением посмотревшего на Захара. 
 — Вот, глянь, — развернул к нему телефон Захар.
Сафрон смотрел долго. На снимке стройная молодая женщина в строгом брючном костюме с прекрасными волосами, задумчиво рассматривала какую-то абстрактную картину на стене.
 — Ну, Колумб, зацени, эта тоже из лего? — Захар ткнул его кулаком в плечо, развернул телефон к себе, блаженно щурясь.
 — Это порода! Красивая, гордая, строгая, умная, с печалью в глазах, — тихо сказал Сафрон, — такие женщины оставляют в сердцах мужчин отпечатки, в них есть какая-то тайна.
 
  — Пробрало, надо же! И опять угадал, — Захар откинулся на спинку сиденья, — оставляют, оставляют отпечатки. Художница, свой салон «Art House» в центре города картины, всякая модная хрень, дизайном занимается, известная личность в Питере. Я случайно туда забрёл, от нечего делать. Там пару каких-то хлыщей толклись вокруг неё. Подошла ко мне, расспрашивала, не желаю ли чего, с какой целью зашёл, Агнессой зовут, чуть старше меня. Ну, а я пургу погнал, мол, собираюсь квартиру новую покрасивше сделать, а сам глаза пялю на неё. Прикинь, растерялся, оробел, как пацан! Она улыбалась, сто пудов просекла мой драйв. Такого со мной давно не было, разве только в школе в десятом классе с Катькой Суховой. Точно ты сказал — отпечаток. Блин, во сне её вижу.
 
 — Как же ты меня обрадовал, Захар! Ты совсем не такой, оказывается, как себя выставляешь. Бабушка говорила, что в человеке живут двое. Один показной, живёт как все, боится вылезать из-под коряги общих устоев, второй — всё это видит и ропщет на первого, мучает его, призывает быть самим собой. Иногда, он побеждает первого и это для человека выход. Только, говорила, что иногда этот второй становиться глухим, слепым и немым и мир может погибнуть, если таких станет больше.
Захар глянул на него пытливо.
 
  — Загнул ты, брат. Типа плохой – хороший полицейский? Да во мне не двое — сотня разных че;лов живёт и такой у них кипиш между собой иногда случается! Устаю с ними бороться. Слушай, Сафрон, ты мне напоминаешь Форреста Гампа, только в фильме он всё мамины наставленья говорил, а ты — бабушкины. Любил бабушку?
 — С её смертью, будто часть мира умерла.
Захар посмотрел на него добрым испытующим взглядом, каким ещё на него не смотрел.
 — И я свою бабулю тоже очень любил. Я посплю немного, да? Разбудишь.
Он отвалился на спинку сиденья и вскоре заснул с открытым ртом.
Пересаживаясь на своё сиденье, Сафрон машинально взглянул на Угодникова. Тот дремал, но чуть приоткрыл глаза, когда он пересаживался. Сафрон достал телефон и до Питера что-то читал в телефоне. Захара он разбудил на подъезде к городу, тот хотел глотнуть коньяка и уже взял в руки бутылку, но с раздражённым видом закинул её в сумку.
 
  Уже одетый Угодников глянул в окно и сказал весело новоиспечённым товарищам, как старым знакомым:
 — В Москве климат плохой — в Питере ещё хуже. Я в первопрестольную приехал двенадцатого февраля. Жуть, как была завалено снегом в столице.
Он увязался за ними, пристроился рядом, семеня короткими ножками. Когда троица вышла на Лиговский проспект и остановилась у торгового центра «Галерея» прощаться, сказал:


   —Что-то вас не встречают. Вам куда, джентльмены? Могу подвезти, тачка у меня здесь в подземном паркинге.
 — Мне на Крестовский, а тебе куда? — спросил Захар.
 — Так нам по пути, мне на Чёрную речку.
 — Погоди тогда, я с че;лом попрощаюсь, — повернулся он к рассматривающему окрестности Сафрону:
 — Ну, а ты-то, Колумб, куда?

  — Да мне, собственно, сегодня, пожалуй, некуда, пристроюсь где-нибудь. Я уже говорил, что приехал по просьбе какой-то дальней родственницы. Звонил мужчина, сказал, что мой телефон ему дала моя тётя в Баку, а он звонит по поручению некоей Джавад-Заде Клавдии Дмитриевны и просит по возможности быстрее приехать в Санкт-Петербург по наследственному делу в отношении меня, что дело не терпит отлагательства

  Угодников чуть не подпрыгнул, с заблестевшими глазами придушенно произнеся:
 — Клавдия Дмитриевна Джавад-Заде?! Как же, как же, знаю, знаю, уважаемая женщина, весовая, так сказать, с советских времён. Тут без обмана, наследства на всех хватит! Три прелестные внучки, зять деловой Иван Панкратович Головчин в кругах принят, знаком, знаком. Рад, рад, за вас, на всякий случай вот вам моя карточка, чего не бывает.
 
 Отработанным движением, непринуждённо и ловко, он всунул в руку Сафрона визитку с гербом.
 —Да погоди ты, трещотка, не выпрыгивай из шкурки, — одёрнул его Захар, — кто она тебе эта… Заде?

   —Я только догадываться могу. У моей бабушки тоже отчество Дмитриевна, я от сестры слышал, что у бабушки была сводная сестра, она высоко взлетела, но их пути по жизни почему-то разошлись. Они не общались после какой-то размолвки. Звонивший не стал мне объяснять подробности, сказал, что меня ждут. Из Москвы я ему звонил, сообщил в каком поезде еду, — Сафрон вертел в руке карточку юриста, не зная куда её деть.
 
 —Дела, — почесал затылок Захар. — Хоть у кого-то хорошие. Я рад за тебя и прощай. Поговорили и разошлись, как в море корабли, удачи.
—Никогда не говори никогда, давай телефонами обменяемся.
Сафрон позвонил на названный номер, Захар зафиксировал и протянул ему руку,
 — Отмечу тебя Колумбом.
 — А я тебя Магелланом по лего девчонкам, — рассмеялся Сафрон.
Угодников заюлил перед ним.
 —А давайте ко мне, помоетесь, отдохнёте…


  Сафрон качнул головой.
 — Спасибо. Поброжу по стогнам Северной Венеции, пристроюсь, не маленький. Знаешь, Захар, когда ты прикорнул, я решил просмотреть в инете народные приметы на Сретенье. И нашёл удивительную! Не знаю даже пугаться или радоваться. Такую странную народную примету обнаружил, мол, на Сретенье не желательно уходить в далёкий путь, потому что назад трудно будет вернуться, и вот теперь я будто стою на перекрёстке и мысли разбегаются.
 
  — Питер засасывает — болото, отсюда трудно выскочить, если только суметь себя за волосы вытянуть, как Мюнхгаузен, — Захар хлопнул Сафрона по плечу, — разгадывай русских, брат, тут такие кроссворды встречаются. Пошли что ли, заслуженник.
 
  Захар шёл пружинистым быстрым шагом, Угодников семенил ножками, чтобы не отставать от него, что-то быстро говорил, заглядывая ему в лицо.
Сафрон долго смотрел им вслед, глубоко вдохнув сырой и морозный воздух, глянул на мутное небо, где между рваных облаков подрастала луна, прошептав: «Боже мой, я в городе Достоевского!».
 Через полчаса он стоял на Аничковом мосту и с восторгом смотрел на замёрзшую Фонтанку.