Пьяна

Что  такое  Пьяна?  Река,  впадающая  в  Суру,  которая  в  свою  очередь  впадает  в  мою  родную  Волгу. Минувшей  ночью  мне  приснился  человек, с  которым  я  подружилась  на  Пьяне   более  полувека назад. Звали  его  Анатолий  Александрович  Жарких.  Чего  это  ему  вздумало  мне  присниться,  я  не  знаю,  тем более, что я  редко  о  нём  вспоминаю  и  почти  ничего  о  нём  давно  не  слышала .  Не  могу  сказать, что он   был   предметом  моего  романа  или  увлечения.  Но  он был  участником  моей  первой  девичьей  игры,  и весьма  успешной.

     Впервые  на  Пьяну  я  приехала  в  начале  лета  1950  года,  окончив  6-й  класс  женской     общеобразовательной  и  образцово-показательной  школы  № 1  города,  который  тогда  назывался  Горький,  а  сейчас  Нижний  Новгород.  За  неимением  другого  чтива  я  положила  в  дорожную  сумку  какой-то роман  Первенцева, получившего  годом  раньше  Сталинскую  премию.  Название  романа  не  запомнилось, как и то,  о чём   шло  повествование.                Наверное , этот  роман  назывался   «Честь  смолоду».  Читать его  было  невозможно, но  с  чтивом  в  те  времена  было  вообще  плохо. Мало было  среди  друзей  и  знакомых тех, у  кого  сохранились  довоенные библиотеки,  но  даже  там,  где  они  сохранились,  их  держали на замке  и  показывали  только  избранным,  а  потому  мне  приходилось  довольствоваться  расхожим  чтивом,  продаваемым  на  лотках,  в  киосках  и рекламируемым  в  библиотеках  как  выдающееся  творение  советской  эпохи. В  итоге  я  стала  отдавать  предпочтение  поэзии,  которая  надёжно  застревала  в  памяти и  не  требовала  места  в  сумке.  Бродить  по лугам  вдоль  Пьяны,  почти  совершенно  безлюдным,  лишь  поросшим  травостоем,  и  скандировать  полюбившиеся  строки  было  моим  скромным  удовольствием, которое я и  сейчас  не  променяю на  разные  сомнительные  радости  жизни.  Обутая  в  стоптанные  тапочки и одетая  в  розовое  ситцевое  платьице,  я  казалась  себе  неприметной  птичкой  среди  пышного  разнотравья  и   кустарников  одичавшей  природы,  предававшейся  вакханалии  под  лучами  ласкового  солнца. 
  Место,  в  котором  я  оказалась,  называлось  Бутурлино,  а  ближайшая  железнодорожная  станция - Смагино,  от  которой  до  Бутурлина  надо  было  топать  несколько  километров  пешком  по  просёлочной  дороге. В  русском  языке  «смага»  означало  когда-то «черный», « грязный», «просмолённый», а  в  названии станции  сказывалось  влияние пограничнья  с  татарами , мордвой, черемисами, чувашами, изначально соседствующих в  этих  краях  друг  с  другом…
На  рассвете  я   соскочила  с поезда  «Горький-Чебоксары», старые  расхлябанные  вагоны  которого  были  забиты бабами разных  возрастов в платках и панёвах, а  также  орущими  малыми  детьми,  которые  копошились  рядом, вылезая  из  тряпья  и  сверкая  пятками  необутых  ножек. Было  такое  ощущение, что всю  эту  публику  выскребла  из своих    сусеков   взвихренная  Русь,  о  которой  в  свои  четырнадцать лет
я  имела  весьма  смутное  понятие. Вместе  со  встретившей  меня  матерью  мы  около часа прошагали  по безлюдной  просёлочной  дороге,  пока  наконец не  показались  несколько  ветхих  строений  и корявых  остатков  усадебного  парка. Эта  и  было  то  самое  Бутурлино,  учебное  хозяйство сельскохозяйственного  института,  где  работали  мои  родители. В летнее  время лекционные  и  практические  занятия  студентов  переносились  сюда, что  называется  ближе  к  жизни, т.е.  к  условиям  работы  будущего  зоотехника  или  агронома, в  эту  глухомань  и  запустенье,  где  по  углам  и засекам  ещё  теплилась  смутная  призрачная  жизнь.  От  усадьбы  остались три  кирпичных  двухэтажных  дома,  заросший  ряской  пруд в окружении и покорёженных  дуплистых ив и  лип, и  садовые    угодья, изобилующие  одичавшей  смородиной
и  клубникой.
Теперь-то  мне  ясно, что  два дома  были  когда-то  флигелями при  въезде  в  усадьбу,  а  сам  господский дом, построенный «отменно  прочно  и  умно»,  стоял  на берегу  речки  Пьяны,  тёзкой  которой, как позже  выяснилось, была  словацкая  река Вал,  впадающая  в  Дунай, и бурная  река Вахш, сбивающего с ног всякого  неопытного  купальщика  и  впадающего в  пограничную  с Афганистаном реку Пяндж, река  Выг, впадающая в  Выгозеро в районе  Беломорья…Но  об  этом  я  ещё  ничего не знаю, вдыхая  дурманящий  запах , распространяемый  белыми и жёлтыми кувшинками, застывшими на тусклой воде старицы  Пьяны.
Слово  «старица»  применительно  к  реке  я  слышу  впервые:  значит  разгульная  Пьяна  ушла   куда-то, оставив  неглубокую  заводь, рукав, наполненный вялой малоподвижной  водой… И  от  того, что это  не
настоящая  Пьяна, а  только  её  прежнее русло,  меня  охватывает  какое- то  новое  чувство  первооткрывателя. А  где  же  настоящая  Пьяна  и что  это  за  посёлок  под  названием  Бутурлино?
      Я, конечно,  ещё  не  ведаю, что под  фамилией  Бутурлины  прячется  древний  боярский  род, один  из  потомков  которого     был нижегородским  губернатором и  принимал  Пушкина,  проезжавшего через
Нижний  Новгород  в  Оренбург, в  тот  самый  Оренбург, где  спустя   восемьдесят  лет  появится  на  свет  в  семье  единственного в крае  ветеринарного  врача  моя  мать, что в мире, таком на мой  взгляд  одичавшем  и  неприветливом, всё  крепко-накрепко  завязано, сплетено в свитки и  заперто в  сундуке, ключ  от  которого в Кащеевом  кармане… Нет,  всё  это  ещё  впереди, а  пока  передо  мною искрилась  на  солнце ворсиками
старого  плюша  малоподвижная  Пьяна, и я  предавалась смутным  волнующим  сердцем  сердце  раздумьям,  окончательно  забыв  про  скучнейшего  Первенцева!
Вскоре  я,  влюблённая  с малых  лет в роман  «Евгений  Онегин», вообразила, что разграбленная и  обветшавшая  усадьба   вполне  могла  быть  усадьбой Лариных, и облезлый  господский  дом, где  жили  студенты (там  же  была и огромная столовая, служившая  одновременно большой «академической»  аудиторией, где  отец  читал  лекции,  а  мать вела  практические занятия  по  ботанике), имел  по  фасаду
балкон,  обращённый  к реке и  луговым  просторам,  на  котором  барышня,  похожая, конечно,  на Татьяну, любила   «предупреждать  зари  восход».  Я  настолько  втянулась  в  эту  игру,  что  всюду  мне слышались  отзвуки  пушкинской  музы, тем  более, что  деревенька,  расположенная  возле,  казалось почти неживой.  Редко-редко  раздавалось  звяканье  ведра или  какой-нибудь  иной  хозяйственной  деятельности.
Только  иногда  какая-нибудь  баба выходила  к Пьяне  полоскать  бельё  или  робкая  девочка  испуганно взирала  на  свет  божий  из  оконца  вросшей  в  землю  избушки. Словом  ничто не нарушало  той  романтической  идиллии,  которая  поселилась  в  моей  душе,  пока  из  репродуктора, прикреплённого к столбу, вбитого  перед флигелем, где  жили  преподаватели, и соответственно и я вместе с матерью, не  зазвучал  красивый, артистический  мужской  голос, читающий  новую  работу  Сталина « К  вопросу  о языкознании». Воспитанная  в лучшей школе  города, я даже  в мыслях  ничего  дурного о  Сталине не  имела.
Вождь  казался  мне  божеством,  взглянуть на  это  божество было  тогда не только моей  мечтой, но  и многих  других  девочек  школы  (школа  была  женской). Я  стала  слушать. Много  непонятного  узнала  я  в
тот  ласковый  солнечный  день. Прежде  всего,  что  есть  такая  наука  языкознание и что  ужасный  академик  некий  Мар  завёл  её  в  тупик  со  своими  теориями  каких-то   яфетических  языков, а  во-вторых, что  язык  не  базис, а надстройка, а  Мар –вульгаризатор  марксизма. Тут  моё  сердце  содрогнулось  от  ужаса: разве  можно  вульгаризировать  марксизм!?!  А  тем  временем  голос, доносящийся  из  репродуктора,  из  вальяжного  становился  грозным,  изобличающим,  вещая  об  опасности, исходящей  от Мара .  Я так и не поняла тогда:  жив  ли  Мар  или  умер.  Ясно  было  одно, что  радиовещатель  явился  вразумить  заблудившееся  человечество. Но  где оно,  человечество?
    Из  развалюхи  вылезла  баба с  корзиной  белья, чтобы   отнести  его  на  речку  полоскать. Робкая  девочка  вяло  тащилась  за  ней, не  обращая  никакого  внимая  на  радиовещание. Вдали  за рекой,  утопая  по  пояс  в  луговой траве, студенты  собирали  гербарий, чтобы  потом  под  руководством  моей  матери  изучать  тычинки  и пестики и  отличать двудольные  растения  от  однодольных.  До  них , вероятно, не долетали филиппики в  адрес  академика Мара. Глядя  на  покосившийся  второй  этаж ветхого  флигеля, я  подумала, что  это  и  есть  та  самая  надстройка, а  базис – это  фундамент  дома,  хотя  какое  это  всё  имеет  отношение  к  живой  человеческой  речи, я  не могла  представить . Из  странного  оцепенения  вывел  меня  отец,  внезапно  появившийся вместе  с  молодым  низкорослым  человеком, веснушчатым  и  рыжеватым.
Из-под  выцветших  бровей  и нависших  век выглядывали  маленькие  бойкие  глазки. На  голове  у  него была широкополая  соломенная  шляпа.   Ботинки   путников     покрылись серым  слоем  пыли, Они  приехали  дневным  поездом  и  шли  пешком  от  станции Смагино. По  их  оживлённым  лицам  видно  было, что  всю  дорогу они  вели  какой-то    разговор. Отец  привёз  своего  аспиранта –Анатолия  Александровича  Жарких, привёз  в  помощь  матери  объяснять  студентам  перекрёстное  опыление.
Как  потом  выяснилось,  Анатолий  умел  легко  и  быстро сходиться  с  людьми,  не  теряться  в  любой  компании, а  главное  -  вызывать  доверие  и  интерес  у  девушек .  Он  сразу  же  дружелюбно  взглянул  на  меня  и, недолго  думая,  пригласил    вечером  кататься  на  лодке  после  ужина.  Несколько  лодок, прикреплённых  цепями  к  столбику, торчащему  из  воды , мирно  покачивались. Лодки  принадлежали  учхозу  для  переправы  на  противоположный  берег.  Теплые  июньские  вечера  тянулись долго, незаметно переходя  в  светлую  короткую  ночь, и  тогда  студенты, разделавшись  со  своими  гербариями  и определителями  растений,  отправлялись  кататься  на  лодках,  оглашая  песнями  и смехом  окрестность.
К  ежевечерним  лодочным  прогулкам  присоединились и  мы  с Анатолием. Лодки, конечно,  были  худые, плохо  смолёные, но  для  откачки воды, постоянно  заполнявшей  дно,  были     приспособлены ржавые
консервные  банки. Анатолий  садился  на  вёсла, а я бдительно вела  откачку, не  давая  воде накапливаться. Такое  у  нас  было  разделение  труда. Он  был  на  редкость  словоохотлив,  готов  был  рассуждать  на  любую  тему, особенно  о  любви  и  о смысле  жизни, что  мне, начитавшейся Тургенева  и  Толстого, очень  импонировало. Вероятно  и ему  доставляло  удовольствие  вторгаться  в высокие  материи  и  его  интеллектуальный  запас не  уступал  моему, наивно-девичьему.  Его складная  эмоционально  окрашенная  речь  лилась как  река, когда,  минуя заводи и камышовые  заросли,  мы вырывались  на стрежень  Пьяны. Тут  начинались  её разгульные  выверты, куражи, омута и  воронки и  прочие  русалочьи  приманки. Анатолий  грёб  залихватски,  как  опытный  речник.  Из  его невнятных  рассказов  о  своей  прежней  жизни я  поняла, что  родом  он с Вологодчины, в  юности не одну  навигацию прослужил на  буксире кем-то  вроде  младшего  чальщика, матроса,  салаги, верней  салажёнка ввиду  маленького  роста.
        - Это  потому  что я не слушался  отца и не  ложился  летом  спать,  когда  у нас  на  севере  солнце  не  заходит  на  ночь. Отец  меня  предупреждал, что  я  перестану  расти, но  всё  равно  загнать  меня домой
летом  было  невозможно…

       Его  рассказы  о  северных  раздольных  реках  очень волновали  меня. Видимо действовал  дедовский  ген, дед  был  знаменитым  некогда  учителем  географии.  Он  преподавал в  железнодорожных  школах от  Владимира  до  Нижнего  Новгорода,  но  самому  попутешествовать  не  пришлось:  лишь  на  старости лет вместе  со  своим  старшим  сыном -  моим  отцом . он побывал  в  Крыму, позже  как  отличник народного образования  он получил  бесплатную  путёвку  в  Кисловодск,  откуда  привёз  какие-то  инструкции  для пользователей  лечебных  ванн  и  нарзанных  источников. Отпечатанные  на глянцевой  бумаге и сложенные
гармошками, они  меня  забавляли  в  детстве. Это  было  то  немногое,  что  осталось  от  деда.
  Вообще-то  Анатолий  хотел  стать  речником и даже поступил  в  речное  училище,  но  потом  круто  повернул  руль  в  сторону  агрономии  и  поступил  в  сельскохозяйственный  институт,  где  вскоре  обратил
на  себя  внимание настырностью,  любознательностью  и  трудолюбием. В  год  нашего  знакомства  ему  было, вероятно, года  двадцать  три,  так  как  под  последний  призыв  на  фронт  он  не  попал и в  войне не
участвовал. Более о  себе  он  ничего  не  говорил, про родителей  не  вспоминал,  родину  не  навещал, своего жилья  не  имел и  снимал  углы по дешёвке  в  ветхом  деревянном  фонде  старой  части  Нижнего  Новгорода.
При  этом  ни  тени  уныния  или недовольства  на  его  лице.  В  словаре  русских  фамилий   Жарких – производное  от  жареного, жаркого,  рыжего. Северные  подснежники за  свой  огненный  цвет  тоже  называют  жарками. Отцу  Анатолий  нравился своей  хваткостью, уверенностью в  себе,  жаждой познания  и  желанием сделать  в  науке  какое-либо   важное  открытие. Вероятно, глядя  на  него,  отец  вспоминал  свою  молодость,  свой  путь в  науку,  когда  жил  частными  уроками и  посещал  лекции  народного  университета Шанявского, где  преподавали  лучшие  профессора  Московского  университета,  в  знак  несогласия с политикой  царского  правительства  покинувшие  его. Потом  уже почти в  тридцать  лет  отец  стал студентом  первого  красного  набора в Московский  университет  и,  если  бы  не  голод  и холод 1918  года, навсегда  бы  остался  в  Москве, которую  успел  полюбить и  втянуться  в  её  ритм…
       К  моему  удивлению,  Анатолий  в  Москве  никогда  не  был  и  даже  как  будто и не  стремился  увидеть  столицу.  Зато  он  часто бывал  у  нас  дома,  обсуждая  с  отцом  какие-то  учёные проблемы  и  принимая участие  в  наших  семейных  обедах  и  чаепитиях. При  этом  он  не забывал  побеседовать  со  мной  на разные  интеллектуальные, в  основном литературные, темы, непременно  склоняя  к  какому-нибудь  спору  или  дискуссии, что  мне было  немного в диковинку,  но  всё  равно  нравилось. Он  составлял  мне компанию  на  концерты  классической  музыки,  приглашал  на  вечера  в  институт  и  даже…назначал  мне  свидания, особенно  весной  или  летом,  когда  весь  городской  бомонд  выкатывал  на  Верхне-Волжскую набережную ,  любимое  место  прогулок  нижегородцев,  называемое  в  просторечии Откосом.
         Воспитанница  образцово- показательной  женской  школы, я, как  и  многие  мои  сверстницы,  испытывала  дефицит  мужского  присутствия,  более  того с  возрастом  разрыв  в  общении  между  мальчиками  и  девочками  только  увеличивался.  Мы  не  знали,  как  вести  себя  друг  с  другом,  особенно,  когда  пришла  пора  собираться  на  вечеринки. Мальчики,  приглашаемые  предприимчивыми  девочками из числа  соседских  или  родственников, чаще  всего  держались  скованно,  недоверчиво  и, конечно,  безмолвно. Я  стала  приглашать  Анатолия, и  дело  пошло  на  лад. Он  становился  душой  компании, кавалеристо  вёл  себя  с  девочками,  уверенно  топтался  в  модном  тогда  танго  или фокстроте и  легко поддерживал  игриво-непринуждённый  разговор  на  любую  тему.  Вскоре  он  ввёл в наш  круг  своего  друга с  литературным  именем  Фирс,  и  наши  танцульки  под  патефон  разнообразились  наивным  флиртом  с  Фирсом - невысоким, коренастым,  простоватым  парнем, надо  лбом  которого дымилась серовато -пепельная  грива  волос, отчего  наш  новый  знакомый становился даже  по-своему  привлекательным. Он  был вежлив, немногословен и аккуратен в своём дешёвом  сером  костюмчике, вероятно, единственном,  с  неизменным  темно-бордовым  галстуком  под  подбородком.  Кажется, он  заканчивал  сельскохозяйственный  институт.  Над   убогой  комнатой, служившей  обыкновенно столовой, кабинетом и моим  школьным  уголком , над  невзыскательным  убранством, олицетворявшем  послевоенный  домашний  уют,  вилась  щемящая  сладострастная мелодия  танго, вызывая  неясную  беспричинную  тоску и  чувство  лёгкого  разочарования. Нет , наши вечеринки совсем не  были  похожи   на  балы  или  салоны,  которые  описывались в  романах  Тургенева  или  Толстого, где  герои  влюблялись, очаровывались  или впадали в  отчаяние,  где  кипели  страсти  и даже решалось  будущее.  В  нашей  образцово- показательной школе одинокие  учительницы, потерявшие своих  мужей  или  женихов  на  фронтах Великой  Отечественной, пытались  воспитать в нас  женскую  сущность на  примере  этих  героев,  сущность -  холодноватую, рассудочную, бесстрастную  и…опасливую.
   С  приходом  весны  нашу  идиллию нарушил  экстравагантный  чех,  приехавший в  наш  город учиться в  кораблестроительном  институте. Я  познакомилась  с  ним  на  студенческом  вечере, куда пришла с Анатолием. Чех оказался  прекрасным  танцором  и уверенно  вальсировал  со  мной, чего Анатолий не умел, при  этом  нежно  сжимал  талию и  электротоком  касался руки. Такого  со  мной  ещё  не  случалось.
Он  вглядывался  своими голубоватыми  глазами в мои, его  узкие  губы извивались как змеи. Провожая, он  плотно  прижимался  своим  плечом  к  моему,  возбуждая   совершенно  невероятные и неведомые дотоле  во  мне  желания  чего-то  невозможно  запретного. Я терялась в его  присутствии, хотя и не хотела  показывать виду. Он  стал  бывать у меня  дома и  даже однажды  принёс  скрипку, чтобы  исполнить  на ней народные  песни  родной  Чехии.  Тихая  заводь  Пьяны  поколебалась.  Я  выходила  на  стрежень  страстей.

            Красногорск,  декабрь 2007-декабрь  2009 г.